Ночной берег

«Тот, кто хочет защитить — должен быть готов стать чудовищем для чужих и человеком для своих».

Ясунари Кавабата

***

Чонгук: Утро перед бурей

Он проснулся в пять утра — как всегда, как в любой день последних десяти лет, независимо от того, сколько спал и спал ли вообще. Тело привыкло к режиму, который он сам себе назначил: подъём, тренировка, кофе, сводки. Но сегодня привычный ритуал нарушился. Он лежал в постели и не мог заставить себя встать. Рядом, уткнувшись носом в его плечо, спала Даён. Её дыхание было тёплым и размеренным, волосы разметались по подушке, одна рука лежала на его груди — там, где сердце. Его сердце. Которое билось сейчас чаще, чем должно было. Он смотрел на неё и думал: как странно всё вышло. Двадцать два дня назад он привёз её сюда как пленницу. Он был уверен, что контролирует ситуацию. Что это — эксперимент. Проверка. Попытка понять, способен ли он вообще чувствовать что-то, кроме холода и ярости. Теперь он лежал и боялся пошевелиться, чтобы не разбудить её. Она изменила всё. Не его мир — мир остался прежним, жестоким и кровавым. Она изменила его самого. Он перестал быть просто оружием семьи. Он стал кем-то, кто хочет вернуться домой. Не в пентхаус. Не в кабинет. К ней. Он осторожно высвободился, накрыл её одеялом и спустился в кабинет. Налил кофе. Открыл ноутбук. Сообщения от Сокджина уже ждали. «Утечку нашёл. Это Чхве, из внешнего круга. Он слил Хвангам инфу через свою любовницу. Я его взял. Сидит в подвале. Ждёт тебя». Чонгук перечитал сообщение. Чхве. Мелкая сошка, один из тех, кого нанимают для курьерской работы и охраны периметра. Он не знал ничего важного — только то, что в пентхаусе появилась женщина, и то, что босс к ней не прикасается. Но даже этого хватило, чтобы Хванги сложили пазл. Слабость. Они решили, что он стал слабее. Они ошибались. Он стал опаснее. Потому что раньше ему было нечего терять, кроме власти и денег. Теперь у него была она. И за неё он был готов убить без колебаний. «Спущусь через час», — написал он Сокджину. «Приезжай в пентхаус. Нужно обсудить защиту». «Уже в пути», — пришёл ответ через секунду. «И захватил нормальный кофе. Тот, что у тебя, — отрава». Уголок рта Чонгука дрогнул. Сокджин оставался Сокджином даже посреди войны.

Даён: Незнакомец в доме

Она проснулась от мужских голосов в гостиной. Один — низкий, с хрипотцой, знакомый до мурашек. Второй — выше, быстрее, с какой-то ленивой насмешливостью в интонациях. Она не слышала слов, только тон: они не ругались, не спорили. Они говорили так, как говорят люди, которые знают друг друга всю жизнь. Она оделась и спустилась. В гостиной, у панорамного окна, стояли двое. Чонгук — в своём обычном чёрном, сосредоточенный, мрачный. И кто-то ещё. Незнакомец обернулся первым. Он был выше, чем она ожидала. Широкие плечи, прямая спина — не сухая, жилистая стать бойца, как у Чонгука, а выправка человека, прошедшего армию и не забывшего, что значит держать строй. Тёмные волосы зачёсаны назад, открывая лоб. Лицо — породистое, с правильными чертами, которые могли бы показаться надменными, если бы не выражение глаз: внимательных, острых, но с тёплой искоркой где-то в глубине. — О, — произнёс он, и его губы тронула лёгкая улыбка. — А вот и та самая. Даён замерла на пороге. «Та самая». Значит, он знал. Знал о ней. И, судя по тону, знал не просто как об объекте охраны. — Кан Даён, — представилась она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ким Сокджин, — он слегка поклонился, и это был не формальный поклон подчинённого, а скорее вежливость равного. — Начальник охраны этого мрачного замка и по совместительству — давний друг. Очень давний. — Мы выросли вместе, — коротко пояснил Чонгук, и в его голосе Даён уловила что-то, чего не слышала раньше. Тепло. Сдержанное, почти незаметное, но тепло. — Вместе — это громко сказано, — хмыкнул Сокджин. — Я его по сути вырастил. Без меня он бы до сих пор не умел заваривать рамён. — Я умел заваривать рамён с восьми лет, — сухо отозвался Чонгук. — Ты заваривал его так, что им можно было забивать гвозди. Я научил тебя делать это съедобно. Даён неожиданно для себя улыбнулась. Перепалка была такой обычной, такой... человеческой. После трёх недель в стерильной тишине пентхауса это было как глоток свежего воздуха. Сокджин заметил её улыбку и чуть приподнял бровь. — Она улыбается, — заметил он, обращаясь к Чонгуку. — Ты уверен, что держишь её взаперти? Потому что выглядит она не как пленница, а как хозяйка. — Она не пленница, — произнёс Чонгук твёрдо. — Она моя гостья. — Ага, — Сокджин кивнул с таким видом, будто услышал самую изощрённую ложь в своей жизни. — Гостья, у которой нет выхода. Ну да, конечно. Даён переводила взгляд с одного на другого. Они были разными, как лёд и пламя. Чонгук — скупой, резкий, каждое слово как выстрел. Сокджин — лёгкий, ироничный, но с тем же стальным стержнем внутри. Она вдруг поняла: это не просто начальник и подчинённый. Это два человека, которые прошли вместе через что-то такое, что связало их крепче кровных уз. — Как вы познакомились? — спросила она. — В детстве, — ответил Сокджин, и его тон чуть изменился, стал мягче. — Рыбацкий район в Пусане. Я был на пару лет старше, но нас обоих били одни и те же хулиганы. Пока мы не решили, что проще бить в ответ вместе. — Он спас мне жизнь, — сказал Чонгук, глядя в окно. — Когда мне было четырнадцать. — Он преувеличивает. — Ты вытащил меня из драки с шестью старшеклассниками. У тебя было сломано ребро, у меня — нос. Мы лежали в больнице в одной палате и ели больничный рис. Ты сказал: «Если мы выживем — мы братья». Сокджин замолчал. Потом усмехнулся и покачал головой. — Ты помнишь это? — Я помню всё. Повисла тишина, но не неловкая — тёплая, как старая фотография, найденная в книге. Даён стояла, прислонившись к косяку, и чувствовала, как пазл в её голове складывается. Вот почему Чонгук мог быть жестоким и нежным одновременно. Вот почему он умел ждать. У него был пример. Не семьи — семьи у него, кажется, никогда не было в настоящем смысле. Пример брата, который сказал «если мы выживем — мы братья» и не бросил. — Ладно, — Сокджин хлопнул в ладоши, разрушая момент. — Лирика — это прекрасно, но у нас проблема. Чхве в подвале. Хванги знают о девушке. Нужно решать, что делать. — Я знаю, что делать, — произнёс Чонгук, и его лицо снова стало тем самым — жёстким, холодным, опасным. — Я тоже знаю. Я хочу услышать, совпадают ли наши «знаю». Чонгук бросил быстрый взгляд на Даён. — Я хочу, чтобы она знала. Всё. Сокджин повернулся к ней и посмотрел долгим, оценивающим взглядом. Потом кивнул — кажется, одобрительно. — Хорошо, — сказал он. — Тогда садись, Кан Даён. Разговор будет долгим и не слишком приятным.

Разговор без прикрас

Они сидели в гостиной: Чонгук на краю кресла, напряжённый, как перед боем; Сокджин — развалившись на диване, но с цепким взглядом, который не упускал ни одной детали; Даён — между ними, обхватив колени руками. Говорил в основном Сокджин. Его голос — раньше лёгкий, насмешливый — теперь звучал ровно, сухо, с той особой интонацией, с какой врачи сообщают диагноз. — Хванги — старый клан. Они контролируют часть порта и логистику. Твой... — он запнулся, подбирая слово, — Чонгук и его семья контролируют другую часть. Раньше был шаткий мир. Теперь мира нет. — Из-за меня? — спросила Даён тихо. — Не из-за тебя, — отрезал Чонгук. — Из-за их жадности. Ты — просто предлог. — Ты — рычаг, — поправил Сокджин. — Они думают, что если схватят тебя, то смогут диктовать ему условия. И они не знают, что ты... Он осёкся. Посмотрел на Чонгука. Тот едва заметно кивнул. — Что я — что? — переспросила Даён. — Что ты не просто трофей, — закончил Сокджин мягче. — Ты важна. Очень важна. И это делает тебя мишенью. А его — уязвимым. Она переварила это молча. В голове крутилось много вопросов, но один вырвался первым: — Кто такой Чхве? — Крыса, — ответил Сокджин с брезгливостью. — Мелкий человечек из внешнего круга. Он рассказал своей любовнице — та оказалась связана с Хвангами. Он не знал многого. Только то, что ты здесь и что ты... неприкосновенна. Но для них этого достаточно. — И что с ним теперь будет? Мужчины переглянулись. В этом взгляде было что-то, от чего у Даён похолодело внутри. — Я с ним поговорю, — сказал Чонгук. — Больше он никому ничего не расскажет. — Ты убьёшь его? — спросила она прямо. Пауза. Долгая, тягучая, как смола. — Он уедет, — ответил Чонгук. — Далеко. И больше никогда не вернётся в Сеул. Он не солгал. Просто не сказал всей правды. Сокджин заметил это — и промолчал. Даён выдохнула. Она не знала, верит ли ему. Но она хотела верить. — Теперь о защите, — продолжил Сокджин. — Я усилил охрану периметра. Все люди проверены. В доме — никого, кроме нас троих и горничной. Горничная — тётя Чонгука, если что. Ей можно доверять. — Тётя? — Даён удивлённо посмотрела на Чонгука. Тот чуть пожал плечами. — Единственная родственница, с которой я поддерживаю связь. — Она согласилась работать здесь, потому что он попросил, — добавил Сокджин. — И потому что она его любит. Хотя, справедливости ради, не понимаю за что. Чонгук бросил на него короткий взгляд, но ничего не сказал. — Что касается тебя, — продолжил Сокджин, поворачиваясь к Даён. — Ты не выходишь из пентхауса. Вообще. Ни под каким предлогом. Даже с охраной. Даже на минуту. — Я понимаю, — сказала она тихо. — Правда понимаешь? — Правда. Я не хочу, чтобы из-за меня кто-то пострадал. И я не хочу, чтобы он... — она запнулась, — чтобы Чонгук рисковал больше, чем должен. Сокджин долго смотрел на неё. Потом кивнул — не формально, а как-то иначе, словно только что пересмотрел своё мнение о ней. — А ты ей подходишь, — сказал он Чонгуку. — Я боялся, что ты выбрал какую-нибудь испуганную лань. А она... нет. Не лань. — Я знаю, — ответил Чонгук, и в его голосе прозвучала гордость.

Сокджин: Оценка

Чуть позже, когда Даён вышла на минуту в спальню — взять тёплый свитер, потому что от панорамных окон тянуло холодом, — Сокджин и Чонгук остались вдвоём. — Ну? — спросил Чонгук. — Что «ну»? — Ты понял, о чём я. Сокджин вздохнул, откинулся на спинку дивана и сложил руки на груди. — Она умная. Это плюс. Она не истерит — это огромный плюс. Она смотрит на тебя не как на чудовище, а как на человека — это вообще нонсенс, я не понимаю, как тебе это удалось. — Дальше. — Дальше — она тебе подходит. Но ты это и без меня знаешь. — Знаю. — И она в опасности. Ты это тоже знаешь. — Знаю. — Но ты её не отпустишь. Чонгук покачал головой. — Она сама решила остаться. — Остаться или быть с тобой? Это разные вещи. — Быть со мной. Сокджин долго молчал, глядя на догорающий закат за панорамным окном. — Тогда я сделаю всё, чтобы с ней ничего не случилось, — произнёс он наконец. — Не ради семьи. Не ради тебя как босса. Ради тебя как брата. Чонгук ничего не ответил. Но его рука, лежавшая на подлокотнике, чуть разжалась.

Даён: Ночные мысли

Она лежала в постели и смотрела в потолок. Он ещё не пришёл — задержался в кабинете с Сокджином, обсуждая детали защиты. В голове крутился разговор. Хванги. Утечка. Усиленная охрана. Ты — рычаг. Слова звучали сухо, по-деловому, но она понимала, что за ними стоит. Кто-то хотел использовать её, чтобы сломать его. Кто-то хотел её смерти или плена. И единственное, что стояло между ней и этим «кем-то» — он. И Сокджин. И тётя-горничная, которая оказалась его родственницей. Она думала и о другом — о бабушке, оставленной в Пусане. Чонгук сказал ещё в первые дни, что оплатил ей сиделку и больничный уход. Она тогда не поверила. Потом проверила через горничную — единственный доступный ей канал связи с внешним миром. Это оказалось правдой. Он позаботился об этом молча, не спрашивая благодарности. Ещё одна грань его странной, тихой заботы. Она скучала по бабушке, но знала, что та в безопасности. Она думала о том, как странно устроена жизнь. Она приехала в Сеул, чтобы работать в галерее и ухаживать за бабушкой. А теперь она — мишень в мафиозной войне. И при этом — впервые за долгое время — не чувствовала себя одинокой. Дверь открылась. Он вошёл — уставший, с тёмными кругами под глазами, но при виде неё его лицо чуть смягчилось. — Не спишь. — Жду тебя. Он разделся и лёг рядом. Молча притянул её к себе — спиной к груди, обнял крепко, уткнулся носом в затылок. Она чувствовала его дыхание на своей шее, тепло его тела, тяжесть руки, лежащей поперёк её живота. — Мне страшно, — призналась она тихо. — Мне тоже, — ответил он, и от этой честности стало немного легче. — Что будет завтра? — Завтра я встречусь с отцом. Расскажу ему о тебе. — А он... он что-то сделает? — Он будет зол. Но он примет. Потому что я не оставлю тебя. И он это знает. Она повернулась в его руках, чтобы видеть лицо. В темноте его глаза казались бездонными. — А если он захочет избавиться от меня? — Тогда он потеряет меня. И он это знает тоже. Она провела ладонью по его щеке — колючей, уставшей. — Ты не должен выбирать между мной и семьёй. — Я уже выбрал. В тот вечер, в галерее. Я выбрал тебя, Кан Даён. И выбираю снова. Каждый день. Она поцеловала его — не страстно, а нежно, благодарно. Он ответил так же — сдержанно, но с той глубокой, скрытой нежностью, которую она научилась различать под слоями льда. В ту ночь они не занимались любовью. Просто лежали в объятиях друг друга, слушая, как дождь стучит по стеклу, и зная, что это — затишье перед бурей.

Чонгук: Подвал

На следующее утро он спустился на закрытый подземный этаж небоскрёба, где находилось охраняемое помещение без окон. Сокджин уже ждал у двери. — Он там. Сидит тихо. Понял, кажется, что вляпался. — Хорошо. Чонгук вошёл. Чхве — молодой парень, может, двадцати трёх лет, с разбитой губой и затравленным взглядом — сидел на стуле, прикованный наручниками к подлокотнику. Увидев босса, он побледнел. — Господин Чон... я... — Молчи. Он подошёл вплотную. Смотрел сверху вниз, и его молчание было страшнее любых угроз. — Ты слил информацию, — произнёс он тихо. — Ты подверг опасности человека, который находится под моей защитой. Ты знаешь, что бывает за предательство, Чхве. — Господин Чон... я не хотел... я не думал... — Не думал, — перебил он. — В этом вся твоя беда. Он повернулся к Сокджину, и в его глазах мелькнуло что-то холодное, как сталь перед ударом. — Дай ему бумагу и ручку. Пусть напишет родителям. Скажет, что уезжает надолго. Что у него всё хорошо. Сокджин кивнул. Никакого удивления в лице — он знал этот тон. Чонгук снова посмотрел на Чхве. Тот дрожал, осознание медленно проступало сквозь надежду. — Ты поедешь в Пхохан, — произнёс Чонгук. — К родственникам. Билет уже куплен. Скажешь им, что решил начать новую жизнь. — Господин Чон... — Чхве всхлипнул. — Спасибо... спасибо... я не заслужил... — Не заслужил, — согласился Чонгук. И вышел. В коридоре Сокджин догнал его. — В Пхохан? — переспросил он. Чонгук остановился, не оборачиваясь. — По дороге в Пхохан есть горный серпантин. Там узкая дорога и крутой обрыв. Постоянно кто-то слетает вниз. Полиция спишет на несчастный случай. Не справился с управлением. Сокджин помолчал. — Понял. Кого поставишь? — Надёжного. Не из молодых. — Я знаю такого. — Тогда сделай. Чонгук пошёл к лифту. У дверей остановился, бросил короткий взгляд через плечо. — Сокджин. — Да? — Без лишнего. Пусть не мучается. Он был своим. — Понял, — повторил Сокджин. — Сделаю чисто. Когда они остались вдвоём — Чхве уже увели, и дверь закрылась, — Сокджин прислонился к косяку. — Ты стал мягче, — сказал он, но теперь это была ирония, а не оценка. — Нет, — ответил Чонгук. — Согласен, — Сокджин хмыкнул. — Просто раньше ты бы сделал это сам. И дольше. Чонгук не ответил. Смотрел в стену, и в его взгляде не было ни удовлетворения, ни сожаления — только усталость. — Раньше мне было всё равно, — произнёс он наконец. — Теперь у меня есть ради кого быть... не добрее. Но чище. Сокджин помолчал. Потом хлопнул его по плечу. — Ладно. Поехали к твоему отцу. Чем быстрее решим этот вопрос, тем быстрее я вернусь и проверю охрану. — Ты останешься здесь? — спросил Чонгук. — На время кризиса — да. Перееду в гостевую. Буду рядом. — Спасибо. — Заткнись, — отозвался Сокджин с усмешкой. — Я это делаю не ради тебя. Ради неё. Она мне понравилась. Чонгук бросил на него короткий взгляд, но промолчал. Они вышли из подвала вместе — двое мужчин, выросших из уличных драк и больничного риса, теперь отвечающих за жизнь одной женщины, которая стала для одного — любовью, а для другого — доказательством, что его брат ещё жив.

Даён: Ожидание

Весь день она провела в библиотеке — читала, но мысли были далеко. Он уехал с Сокджином несколько часов назад. Сказал: «Вернусь к ужину. Не волнуйся». Но она волновалась. Не за себя — за него. За то, что его отец может сказать или сделать. За то, что где-то там, в тенях Сеула, Хванги уже готовят удар. Она смотрела на книгу и не видела строк. В голове звучал его голос: «Я уже выбрал. В тот вечер, в галерее. Я выбрал тебя». А что выбрала она? Она всё ещё не была уверена до конца. Он был мафиози. Он был убийцей. Он был человеком, который похитил её и держал взаперти. Но он же был тем, кто дал ей выбор. Кто не прикоснулся, пока она сама не попросила. Кто плакал перед картиной — она знала это теперь, хотя он никогда не говорил о слезах. Кто писал ей записки каллиграфическим почерком и приносил цветы камелии по ночам. «Можно?» — спросил он вчера, перед тем как поцеловать. Можно. Это слово всё меняло. Человек, который мог взять всё силой, спрашивал разрешения. Не из слабости. Из любви. И она, кажется, отвечала на эту любовь. Медленно. Неуверенно. Но отвечала. Вечером, когда он вернулся — хмурый, уставший, но с облегчением в глазах, — она встретила его у двери. — Как всё прошло? — Отец... не в восторге. Но он согласился дать нам время. Пока Хванги — приоритет. — А Хванги? — Завтра мы нанесём упреждающий удар, — сказал он, убирая прядь с её лица. — Я не хотел, чтобы это касалось тебя. Но это касается. И я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось завтра — я вернусь. К тебе. Она обняла его сама — впервые, без колебаний, без страха. — Только попробуй не вернуться, — прошептала она ему в плечо. Он обнял её в ответ — крепко, до хруста, до общего сердцебиения. — Не попробую, — сказал он. — Обещаю.