Ночной берег

«Война — это не победа. Война — это то, что остаётся после: зола, тишина и люди, которые пытаются жить дальше».

Эрих Мария Ремарк, «На Западном фронте без перемен»

***

Сувон: Час до рассвета

В четыре утра Сувон спал. Спали жилые кварталы, спали торговые улицы, спали даже бродячие собаки, свернувшиеся у теплотрасс. Промышленная зона на окраине, где стоял склад Хвангов, тоже казалась спящей — но это была ложная тишина. Юнги знал разницу. Он сидел в фургоне без опознавательных знаков в трёхстах метрах от объекта и смотрел на планшет, где Чимин вывел схему охраны. Тепловизор показывал четверых на внешнем периметре и ещё троих внутри. Плюс камеры, плюс датчики движения на восточном крыле. — Систему пожаротушения я отключил, — доложил Чимин в наушнике. Его голос был спокойным, даже сонным — он всегда говорил так, когда работал. — Через двенадцать минут начнётся возгорание в секторе «С». У них будет около четырёх минут, чтобы заметить. Этого достаточно, чтобы младший Хван получил звонок. — А если он не приедет? — спросил кто-то из группы. — Приедет, — ответил Юнги. Он знал досье на младшего Хвана. Тридцать два года, амбициозен, импульсивен, склонен к личному контролю. Отец не доверяет ему полностью — именно поэтому младший старается вдвойне. Он приедет лично, чтобы доказать, что способен удержать активы. И попадёт прямо в руки группе Юнги. — Движение на восточном посту, — предупредил Чимин. — Охранник меняется. Окно — две минуты. — Принято, — Юнги кивнул своим. — Начинаем. Двое выскользнули из фургона и растворились в предрассветной серости. Ещё двое двинулись к западному входу — не для штурма, а чтобы перекрыть возможный отход. Основная группа ждала. Через восемь минут в секторе «С» вспыхнул огонь. Пожар начался тихо — сначала дым, потом языки пламени, лизнувшие картонные коробки с контрабандным текстилем. Система пожаротушения молчала. Первый охранник заметил дым только через три минуты. Ещё минута ушла на панику. Ещё две — на звонок младшему Хвану. — Едет, — сообщил Чимин. — Машина вышла из особняка в Йонсане. Расчётное время прибытия — двадцать семь минут. — Готовимся, — сказал Юнги. Он достал пистолет, проверил глушитель. В фургоне пахло потом, кофе из термоса и тем особым металлическим запахом, который всегда предшествует бою. Юнги знал этот запах много лет. Он больше не будоражил — просто напоминал, что пора работать.

Чонгук: Перед выездом

В Сеуле, в пентхаусе, Чонгук одевался молча. Даён сидела на краю кровати, натянув одеяло до плеч, и смотрела на него. Он чувствовал её взгляд, но не оборачивался. Боялся, что если обернётся — останется. — Ты обещал вернуться к обеду, — сказала она. — Обещал. — Сокджин сказал, что поедет за тобой, если опоздаешь. — Сокджин болтает лишнее. — Сокджин волнуется. Как и я. Он застегнул кобуру, надел пиджак — чёрный, как всегда. Подошёл к кровати, сел рядом. Она взяла его за руку — ту самую, которую мыла от крови несколько часов назад. — Я хочу кое-что сказать, — произнесла она. — Не «будь осторожен». Не «возвращайся». Ты это и так знаешь. Я хочу сказать: что бы ни случилось сегодня, я не жалею. О том, что я здесь. О нас. Ни о чём. Он смотрел на неё, и внутри что-то сжималось — больно и сладко одновременно. — Я тоже, — сказал он. — Не жалею. Он поцеловал её в лоб и вышел. В коридоре ждал Сокджин — с перевязанным плечом, в свободной рубашке, наброшенной поверх бинтов. — Машина готова. Юнги уже на позиции. — Ты остаёшься здесь, — сказал Чонгук. — Я помню. — Если что-то пойдёт не так... — Я знаю, — перебил Сокджин. — Потайная комната, тревожная кнопка, прямой канал на Чимина. Я помню. Езжай. Он проводил Чонгука до лифта и стоял, пока двери не закрылись. Потом вернулся в гостиную, где Даён сидела, обхватив колени руками. — Уехал? — спросила она. — Уехал. — Страшно. — Знаю, — Сокджин сел в кресло напротив, поморщившись от боли в плече. — Но он вернётся. Он всегда возвращается. — Всегда? — Всегда.

Склад: Возгорание и ожидание

В секторе «С» вспыхнул огонь ровно в четыре тридцать две. Юнги увидел это на тепловизоре раньше, чем охранники — заметили дым. Сначала лёгкое свечение в дальнем углу, потом яркое пятно, расползающееся в стороны. Пламя пошло снизу, от коробок с текстилем, и первые три минуты его никто не замечал. Дым просачивался сквозь щели в восточной стене — густой, серый, пахнущий химией. Первым тревогу поднял один из наружных постовых. Его крик — «Пожар!» — долетел до фургона искажённым, тонким. — Проницательный малый, — заметил Юнги, не отрываясь от планшета. — Может, ему ещё и медаль дать? — Система пожаротушения молчит, — доложил Чимин в наушнике. — Они пытаются включить вручную. Не получится. — Жаль, я так надеялся на фейерверк. На тепловизоре было видно, как фигурки охранников заметались. Двое побежали внутрь склада — оценивать ущерб. Один схватился за рацию. Четвёртый — тот, что поумнее, — остался у ворот, озираясь по сторонам. Юнги запомнил его. Умный — значит, опасный. — Младший Хван выехал, — сообщил Чимин через несколько минут. — Седан, два автомобиля сопровождения. Расчётное время — двадцать семь минут. — Принято, — Юнги затушил сигарету о подошву, спрятал окурок в карман. — Собэк, со мной. Остальные — ждать сигнала. Без команды не дёргаться. Если кто-то выстрелит раньше времени, я ему лично пулю в задницу загоню. Лечебную. — Понял, — хором ответили бойцы. Они с Собэком выскользнули из фургона и растворились в предрассветной серости.

Склад: Захват

Машина младшего Хвана прибыла на четыре минуты раньше расчётного времени. — Быстрый, — заметил Чимин в наушнике. — Готовьтесь. Юнги уже лежал на бетонной плите за штабелем старых покрышек в пятидесяти метрах от ворот. Холод просачивался сквозь одежду, но он не замечал. Всё его внимание было сосредоточено на трёх автомобилях, остановившихся у горящего склада. Из первого седана вышли четверо охранников — стандартная коробочка, двое впереди, двое по бокам. Из второго — ещё трое, вооружённые, с фонариками на стволах. Из третьего, чёрного с тонированными стёклами, вышел он — младший Хван. Юнги разглядывал его в оптику. Высокий, моложе, чем на фото из досье Чимина. Дорогой костюм, несмотря на предрассветный час. Волосы уложены. На лице — смесь ярости и паники. Он кричал на начальника охраны, размахивал руками, тыкал пальцем в горящее здание. Голос доносился обрывками: «...как вы допустили... отец мне голову...». — Какой темпераментный мальчик, — пробормотал Юнги в рацию. — Может, ему ещё и сцену поставить? Занавес, софиты... — Юнги, — одёрнул его Чимин. — Меньше лирики. — Ты скучный, Чимин. Очень скучный. Младший Хван направился к служебному входу. Охрана рассредоточилась — как и предполагал Юнги, младший хотел лично осмотреть ущерб. Это делало его идиотом, но удобным идиотом. — Сейчас, — скомандовал Юнги. — Внешних — тихо. Внутренние — мои. Группа пришла в движение. Собэк и ещё один боец сняли двоих охранников у машин. Без выстрелов — удавки, быстрые захваты, тела аккуратно уложены на асфальт. Третий охранник заметил движение, попытался вскинуть автомат, но не успел — Юнги выстрелил ему в бедро из-за штабеля покрышек. Тот рухнул, зажимая рану, и закричал. — Кричи, кричи, — процедил Юнги. — Отвлекай коллег. Четверо внутренней охраны выскочили на звук. Первый получил пулю в плечо, второй — в грудь, выше кромки бронежилета, третий попытался укрыться за погрузчиком, но Юнги уже сменил позицию — зашёл сбоку и выстрелил в голову. Четвёртый бросил оружие и лёг на землю лицом вниз. — Умный, — заметил Юнги. — Собэк, свяжи его. Остальных — контроль. Младший Хван остался один. Он стоял у служебного входа, прижавшись спиной к стене, и дрожащей рукой держал пистолет. Юнги вышел из тени медленно — не прячась, не крадясь. Просто подошёл. — Брось, — сказал он. Младший выстрелил. Пуля ушла в бетон где-то слева. Рука ходила ходуном. — Я сказал — брось, — повторил Юнги. — Или следующая пуля будет в твоём колене. А потом в другом. А потом, если не надоест, в локте. У меня много патронов и хорошее настроение. Младший Хван посмотрел ему в глаза и, видимо, что-то там увидел — потому что пистолет упал на землю. Юнги подошёл, не торопясь, подобрал оружие, убрал за пояс. — Вот и молодец, — сказал он, заламывая ему руки за спину и защёлкивая наручники. — Будешь хорошо себя вести — может, даже выживешь. Он наклонился к уху пленника и добавил почти шёпотом: — А будешь плохо — я огорчусь. А когда я огорчаюсь, люди падают с большой высоты. Ты понял? Младший Хван задрожал и часто закивал. Капюшон опустился на его голову, и свет померк.

Склад: Завершение

Юнги выпрямился и обвёл взглядом поле боя. Склад догорал, отбрасывая оранжевые блики на мокрый асфальт. Дым поднимался в серое небо, смешиваясь с туманом. Пахло гарью, горелым пластиком и кровью — металлической, сладковатой. Двое убитых. Один тяжело ранен. Остальные связаны и ждут, когда их передадут людям Чимина для дальнейшей «сортировки». Собэк доложил, что все живы, все целы, потерь нет. Юнги набрал Чонгука. — Готово. — Жертвы? — Двое с их стороны, — ответил Юнги, глядя на тела, которые уже оттаскивали в сторону. — Остальные живы. Наши все целы. — Младший? — В фургоне. Живой и почти не помятый. Я с ним поговорил. Он понял. Он очень понятливый мальчик, когда ему объясняют доступно. — Ты ему угрожал. — Я ему объяснял, — поправил Юнги. — Угрозы — это когда ты врёшь. Я не врал. Чонгук помолчал. — Вези в штаб. Я встречаю. — Жди, — Юнги убрал телефон и крикнул: — Собэк! Заводи. Поехали домой, пока кофе не остыл. — Ты же сказал, что это не кофе. — Я передумал. Это кофе. Отвратительный, но кофе. Фургон тронулся, оставляя за спиной чёрный остов склада и запах золы. Юнги сидел у задней двери, смотрел на проплывающие за окном серые улицы и думал о том, что война — это не победа. Война — это грязь, кровь и утренний кофе, который всё равно холодный, сколько его ни грей. Но сегодня они победили. А завтра — посмотрим.

Штаб: Разговор

Младшего Хвана привезли в офис в Каннаме через час после того, как фургон покинул Сувон. Время близилось к семи утра, но в здании уже горел свет — Чимин приехал раньше, подготовил комнату без окон, без лишней мебели, без предметов, которые можно использовать как оружие. Только стул с креплениями для наручников и лампа на штативе, направленная в лицо пленнику. Юнги завёл младшего Хвана в комнату лично. Тот больше не кричал — капюшон сняли, и он щурился от яркого света, пытаясь разглядеть, кто в помещении. Юнги усадил его на стул, защёлкнул крепления и вышел, бросив через плечо: — Не скучай. Чонгук вошёл через минуту. Сел напротив — неспешно, как садятся за стол переговоров, а не на допрос. На нём всё ещё был тот же чёрный пиджак, в котором он выезжал из пентхауса. Под глазами — тени. Он поставил на пол бутылку воды, открутил крышку, сделал глоток. — Пить хочешь? — спросил он. — Кто ты? — голос у младшего Хвана был срывающийся, горло пересохло. Чонгук протянул ему бутылку, подержал, пока тот пил. — Чон Чонгук, — сказал он, когда бутылка опустела наполовину. — Но ты это уже понял. Младший молчал. Он действительно понял. Понял, когда его вытащили из фургона и провели через подземный гараж с охраной. Понял, когда увидел Чимина за стеклянной перегородкой — тот даже не обернулся. Понял, когда остался один в этой комнате с лампой в лицо и холодом, идущим от бетонных стен. — Мой отец... — начал он. — Твой отец далеко, — перебил Чонгук. — А ты — здесь. Он откинулся на спинку стула, не сводя с пленника глаз. Младший Хван был его ровесником — может, на год-два моложе. Хорошо одет, холёное лицо, дорогой парфюм, который сейчас смешивался с запахом пота и гари. Он не привык к такому. Вся его жизнь прошла под защитой отцовских людей, и сейчас, когда защита исчезла, он не знал, что делать. — Чего ты хочешь? — спросил младший. — Чтобы всё закончилось, — ответил Чонгук. — Вся эта история. Началась она не вчера. Твои люди три месяца назад попытались перекупить наших китайских партнёров. Я тогда встретился с вашим переговорщиком и объяснил, что так не делается. Ты знаешь, что с ним стало? — Ему сломали пальцы. — Два, — уточнил Чонгук. — Этого хватило бы, если бы твой отец понял намёк. Но он не понял. — Отец не принимает намёков. Он принимает только силу. — Я заметил. Поэтому склад в Инчхоне теперь наш. Поэтому склад в Сувоне сгорел. Поэтому ты сидишь здесь, а не завтракаешь в семейном особняке. Младший опустил глаза. Он знал про Инчхон — отец рвал и метал, кричал, что это личное оскорбление. Про Сувон он узнал только что. — Склад — это не всё, — тихо сказал он. — Это только часть. — Я знаю, — кивнул Чонгук. — У вас есть ещё портовая логистика, два перевалочных пункта и связи с китайцами. Но без склада и офиса в Инчхоне вы теряете треть оборота за месяц. Ещё месяц — и ваши партнёры начнут искать других. Твой отец это понимает. Поэтому он прислал тех людей в пентхаус. Младший вздрогнул. — Ты не знал, — констатировал Чонгук. — Тебе не сказали. Твой отец послал четвёрку ликвидаторов, пока ты спал в особняке и думал, что ты — наследник. — Отец мне доверяет. — Если бы он тебе доверял, ты бы знал о налёте. Но ты не знал. Ты даже не знал, что сегодня склад будет гореть, пока тебе не позвонили. Твой отец держит тебя в неведении, как мальчика на побегушках. И когда всё пошло не так, ты примчался лично, чтобы доказать, что чего-то стоишь. А теперь ты здесь. Младший молчал. Его кадык дёрнулся. — Ты хочешь, чтобы я предал отца. — Я хочу, чтобы ты спас свою семью, — поправил Чонгук. — Твой отец ввяжется в конфликт до конца, даже если это уничтожит всех. Ты это знаешь. Гордость для него важнее бизнеса. Но ты не такой. Ты прагматичнее. Ты понимаешь, что если мы продолжим, то потеряем всё — и вы, и мы. Полиция начнёт копать, китайцы уйдут к третьему клану, и через полгода оба наших семейства будут сидеть на пепелище. Тебе это нужно? Младший не ответил. — Я предлагаю условия, — продолжил Чонгук. — Твоя семья уходит из порта. Контракты с китайцами переходят к нам. Взамен вы сохраняете особняк, деньги, все активы, не связанные с портом. И жизни. Все жизни. Включая твою и твоего младшего братишки. — Откуда ты знаешь про брата? — Я много чего знаю. Например, что твой отец больше любит младшего. И если ты не вернёшься сегодня, наследником станет он. А про тебя даже не вспомнят. Ты готов это проглотить? Тишина стала густой. Младший Хван смотрел то на Чонгука, то на свои руки в наручниках, то на лампу. Он был загнан в угол. Не Чонгуком — собственным отцом, который не дал ему ни власти, ни информации, ни шанса. Его послали тушить пожар, как посылают мальчика на побегушках, и теперь он платил за это. — Если я соглашусь, — сказал он наконец, — отец может не послушать. — Послушает. Когда ты позвонишь ему и скажешь, что сидишь в моём офисе, живой и готовый говорить. А если не послушает — я дам ему послушать твой голос. В записи. После того, как ты умолкнешь навсегда. — Ты убьёшь меня? — Нет, — Чонгук покачал головой. — Ты мне не враг. Ты — разменная монета в игре твоего отца. Я не убиваю монеты. Я их трачу. Позвони ему. Скажи, что мы договорились. И ты выйдешь отсюда живым. Младший Хван посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Дайте телефон.

Мир

Разговор с отцом занял семнадцать минут, и большую часть этого времени старший Хван торговался. Чонгук сидел напротив пленника, закинув ногу на ногу, и слушал поток возмущения, лившийся из динамика телефона. Младший Хван держал трубку на вытянутой руке — громкость была выставлена на максимум, чтобы Чонгук слышал каждое слово. — ...ты думаешь, я испугаюсь? — гремел голос старшего Хвана. — Ты, щенок, решил, что можешь диктовать мне условия? Чонгук подавил зевок. Он плохо спал последние двое суток, и кофе, который принёс Чимин, кончился полчаса назад. — Господин Хван, — перебил он, когда пауза между проклятиями стала достаточно длинной. — Давайте без этого. Я звоню не для того, чтобы спорить. — Тогда зачем? — Чтобы сообщить, как теперь будут обстоять дела. Ваш склад в Сувоне сгорел. Офис в Инчхоне мы забрали раньше. Ваш старший сын сидит передо мной — живой и относительно невредимый, хотя ваш начальник охраны подвёл вас с планированием налёта. Итого: вы теряете порт, логистику и китайские контракты. Вопрос только в том, потеряете ли вы ещё и всё остальное. — Ты блефуешь. — Нет, — Чонгук говорил спокойно, почти лениво. — Я просто хочу закончить эту историю. У меня нет желания тратить на вас ещё месяц. Ни на вас, ни на ваших людей, ни на поджоги, ни на ответные налёты. Это скучно. Он взял бутылку воды, открутил крышку. — Условия такие. Вы уходите из порта. Контракты с китайцами — наши. Перевалочные пункты — наши. Взамен вы сохраняете особняк, личные счета и возможность жить тихо где-нибудь в Пусане. Сорок восемь часов на сборы. — А если я откажусь? — Тогда я заберу всё, — Чонгук пожал плечами. — Порт, особняк, счета, активы. Это займёт больше времени, но результат будет тот же. Разница только в том, что при втором варианте ваш сын вернётся домой в мешке. А при первом — на своих ногах. Он сделал глоток воды. — Честно говоря, — добавил он, — ваш сын мне безразличен. Он не угроза. Умный мальчик, кстати, зря вы его не цените. Он понял, против кого не стоит идти, ещё до того, как я успел объяснить. Из него вышел бы толк, если бы вы дали ему шанс. Младший Хван дёрнулся на стуле, но ничего не сказал. Он просто смотрел на Чонгука с выражением, в котором смешались унижение и что-то похожее на благодарность. — Мой сын — слабак, — отрезал старший Хван. — Это вы так думаете, — Чонгук отпил ещё воды. — Но мы обсуждаем не воспитание. Мы обсуждаем бизнес. Итак: вы соглашаетесь на мои условия или нет? — У меня есть другие варианты? — Всегда есть другие варианты. Но они вам не понравятся. Например, я могу навестить ваш пансион в Квачхоне. Пауза. Чонгук не давил. Он поставил бутылку на пол, отряхнул невидимую пылинку с рукава и стал ждать. — Откуда ты... — Я много чего знаю, — перебил Чонгук. — Но это знание мне не нужно, если мы договоримся. Я не воюю с детьми, господин Хван. Я вообще не хочу воевать. Я хочу, чтобы вы ушли из порта и оставили меня и мой бизнес в покое. Старший Хван молчал. Слышно было только его дыхание — тяжёлое, частое. — Ты гарантируешь, что мой... — он запнулся, — что мальчик в Квачхоне в безопасности? — Если вы будите соблюдать условия — да. — И старшего отпустишь? — Как только подпишете документы. Ещё одна пауза. Потом старший Хван выдохнул: — Присылай бумаги. — Их уже готовят. Хорошего дня, господин Хван. Чонгук отключился, не дожидаясь ответа. В комнате повисла тишина. Младший Хван сидел, опустив голову. Он был жив. Свободен — почти. Но что-то в нём сломалось, и Чонгук это понимал. — Ты сказал, что я не угроза, — произнёс младший глухо. — Это правда. — И что я умный. — Это тоже правда, — Чонгук поднялся. — Твой отец — идиот, если не видит этого. Но тебе решать, что с этим делать. Он направился к выходу. У двери обернулся. — Когда выйдешь отсюда — не глупи. Не пытайся мстить. Не пытайся доказывать отцу, что чего-то стоишь. Просто живи. Это сложнее, чем кажется. Младший Хван ничего не ответил. Чонгук вышел. В коридоре его ждал Юнги. — Ну? — спросил тот, отрываясь от стены. — Согласился. — Быстро. — У него не было выбора, — Чонгук потёр переносицу. — Я устал, Юнги. Кофе ещё остался? — В автомате на третьем этаже. Дрянной, но горячий. — Сойдёт. Они пошли к лифту. Где-то позади Чимин уже загружал документы на сервер, готовя бумаги для подписи. Где-то в комнате без окон младший Хван ждал, когда его освободят. А где-то в пентхаусе на другом конце Сеула Даён ждала звонка. Чонгук достал телефон и набрал её номер.

Даён: Звонок

Телефон зазвонил в восьмом часу. Даён сидела в гостиной, укутавшись в плед. За окном только-только рассвело — серый, скупой свет заливал панорамные стёкла. Она не спала. С того момента, как Чонгук ушёл, она не сомкнула глаз. Сокджин сидел в кресле напротив. Плечо перевязано, на подлокотнике — чашка с остывшим чаем. Он тоже не спал, но выглядел спокойнее, чем она: несколько минут назад ему пришло короткое сообщение от Юнги — «Готово. Младший у нас. Старик согласился». Так что когда раздался звонок, он даже не потянулся к телефону. — Это он, — сказал Сокджин. — Ответь. Даён схватила трубку. — Да? — Это я, — сказал Чонгук. — Всё. Разобрались. Она закрыла глаза. Выдохнула. — Ты в порядке? — Да. Сижу в офисе, пью дрянной кофе, жду, пока Чимин закончит с бумагами. Юнги уже уехал. — Это правда кончилось? — Мы уладили эту ситуацию, — сказал он. — Мой бизнес всегда будет опасным, Даён. Но сейчас — тихо. По крайней мере, на какое-то время. Она выдохнула. — Я боялась, что ты не позвонишь. — Я всегда буду звонить. — Ты не можешь этого обещать. — Могу. Я много чего не могу обещать, но это — могу. Она улыбнулась — впервые за эту ночь. — Я скоро буду, — сказал он. — Я буду ждать. Возвращайся. — Скоро. Он отключился. Даён опустила телефон на колени. — Всё, — сказала она. — Я знаю, — отозвался Сокджин. — Юнги уже сообщил. — Тогда почему ты не сказал мне раньше? — Потому что ты должна была услышать это от него. А не от меня. Она посмотрела на него. Он сидел с закрытыми глазами, и впервые за всё это утро выглядел не напряжённым, а просто уставшим. — Ты держалась, — добавил он, не открывая глаз. — Это хорошо. — Я просто ждала. — Ждать — самое трудное. Больше он ничего не сказал. Даён натянула плед до подбородка и стала смотреть в окно, где над Сеулом занималось серое февральское утро.

Вечер

Он вернулся только к вечеру — задержали бумаги. Хван-старший торговался за каждый пункт, Чимин пересылал правки, юристы спорили о формулировках. К тому времени, когда всё было подписано, за окнами офиса уже смеркалось. Даён встретила его у двери. Она была в новом домашнем платье — тёмно-синем, мягком, с длинным рукавом. Пока его не было, горничная принесла несколько вещей из её старой квартиры и кое-что новое — базовые вещи, заказанные по размеру без лишних вопросов. Чонгук распорядился об этом ещё неделю назад и забыл сказать. — Новое? — спросил он, коснувшись рукава. — Да. Твоя тётя принесла. Сказала, что ты заказал. — Заказал. Забыл предупредить. — Ничего. Мне нравится. — Она помолчала, разглядывая его лицо. — Ты уставший. — Немного. — Я рамён сварила. Опять. Тётя сказала, что ты его любишь, а я больше ничего не умею. Получилось лучше, чем в прошлый раз. Кажется. Он чуть усмехнулся. — Проверим. Они ели на кухне, сидя рядом — плечом к плечу. Рамён и правда получился неплохим. Даён рассказывала, как училась у горничной резать зелёный лук и сколько раз обожгла пальцы. Чонгук слушал и кивал, иногда вставляя короткие замечания. О делах не говорили. — Сокджин передавал привет, — сказала она, убирая тарелки. — Ушёл пару часов назад. Сказал, что хочет спать и чтобы его никто не трогал ближайшие сутки. — Он заслужил. — Заслужил, — согласилась она. — А что теперь будет? С этими людьми, с Хванами? — Уедут. Порт наш. Они оставят себе особняк и счета. Всё. Завибрировал телефон, Чонгук посмотрел на экран: — Написал Юнги, у него подпольные бои. Говорит, что сегодня заберёт ещё одну победу. — Подпольные бои? — Он так сбрасывает адреналин. Каждую неделю, уже много лет. Она покачала головой — не осуждающе, скорее с интересом. — А ты? Что будешь делать ты? — Я? — он откинулся на спинку стула. — Я взял выходной. Она удивлённо подняла бровь. — Ты? Выходной? — Завтра. Никаких офисов, никаких звонков. — И чем займёшься? — Тобой, — сказал он просто. Она фыркнула и отвернулась к раковине. Он смотрел, как она моет тарелки, и думал, что это странно — видеть её здесь, на кухне, в новом платье, за мытьём посуды. Как будто она жила здесь всегда. Она вытерла руки, подошла ближе и встала напротив. Он сидел, глядя на неё снизу вверх. — Иди в душ, — сказала она, положив ладонь ему на плечо. — От тебя пахнет офисом. — Это плохо? — Это не ты.

***

Он вышел из душа в одних домашних брюках. Волосы влажные, на плечах — капли воды. Даён обернулась от окна и замерла — она видела его без одежды раньше, но каждый раз это заставало врасплох. Его тело, собранное из мышц и шрамов, рисунков на коже, было красиво — не глянцевой красотой, а другой, резкой и настоящей. Он заметил её взгляд. — Что? — Ничего, — она чуть улыбнулась. — Просто ты мокрый. — Душ, — сказал он, подходя ближе. — Там вода. Она тихо рассмеялась и положила ладонь ему на грудь, туда, где сердце. — Тёплый. — Да, в душе горячая вода. — Да нет же. Ты сам. Он наклонился и поцеловал её — легко, почти невесомо. Она подалась вперёд, привстав на цыпочки, и её пальцы скользнули по его затылку, зарываясь в мокрые волосы. Поцелуй стал глубже — его руки легли на её талию, сжали, притягивая ближе. Она почувствовала его желание и отстранилась на секунду. — В спальню, — сказала она. Он взял её за руку и повёл за собой. В спальне горел только ночник. Он сел на край кровати и притянул её к себе. Она встала между его колен, глядя сверху вниз. Его ладони легли на её бёдра, прошлись по ягодицам, сминая ткань платья. Потом он потянул подол вверх — медленно, давая ей время остановить его. Она не остановила. Платье соскользнуло на пол. Под ним было простое бельё — хлопковое, бежевое. Он расстегнул её лифчик, провёл ладонями по плечам, по ключицам, по груди. Его пальцы были горячими и чуть шершавыми. Она закрыла глаза, наслаждаясь прикосновениями. — Ложись, — сказал он. Она легла. Он склонился над ней, провёл ладонями по груди. Его губы прошли по соскам, обводя языком, прикусывая совсем легко. Она застонала и запустила пальцы в его волосы. Он стянул с неё трусики — медленно, целуя живот, бёдра, внутреннюю сторону, чувствуя, как она дрожит под его губами. Когда его язык коснулся её там, она выгнулась и громко выдохнула. — Не останавливайся, — прошептала она. Он не остановился. Его язык двигался медленно, пальцы — внутри неё — дополняли ритм. Она больше не сдерживалась — стонала, вскрикивала, шептала его имя. Оргазм накрыл её резко, и она вцепилась пальцами в простыню. Он поднялся, посмотрел на неё — раскрасневшуюся, с влажными глазами. Потом потянулся к тумбочке, достал презерватив. Она смотрела, как он раскатывает латекс, и чувствовала, как внутри снова разгорается жар. Он перехватил её взгляд и чуть приподнял бровь. — Что? — Ничего. Просто смотрю. Он вошёл в неё медленно, давая привыкнуть. Даён обхватила его бёдра ногами и подалась навстречу. Двигался он плавно, не спеша, и она ловила его ритм, прижималась ближе. Его лоб касался её лба. Дыхание смешивалось. — Смотри на меня, — попросил он. Она открыла глаза. Он смотрел на неё так, как в тот первый вечер в галерее — пристально, глубоко, не отводя взгляда. И она смотрела в ответ, пока он двигался в ней, пока нарастало напряжение, пока мир не сузился до этой кровати, этого света, этого дыхания на двоих. Она кончила второй раз — глубже, дольше, с его именем на губах. Он пошёл за ней через несколько секунд, замер, тяжело дыша, уткнулся лбом в её плечо. Они лежали молча. Его голова покоилась на её груди, её пальцы перебирали его волосы. За окном шумел дождь. — Я скучала, — сказала она тихо. — Я тоже. — Это было... долго. Все эти дни. — Знаю. — Но сейчас хорошо. — Да, — он поймал её ладонь и поцеловал костяшки. — Сейчас хорошо. Она помолчала, глядя в потолок. — Знаешь, о чём я думала, пока тебя не было? — О чём? — О том, что я уже месяц не выходила из дома. Он приподнял голову. — Хочешь выйти? — Очень. Я, конечно, не против этого пентхауса, но ещё немного — и я начну разговаривать с растениями в зимнем саду. Он хмыкнул. — Завтра, — сказал он. — Никаких офисов. Только ты и я. Завтрак, кино, ужин. Я знаю одно место. — Звучит как план. — Это план. Она улыбнулась и поцеловала его в лоб. Позже, когда она уже засыпала в его объятиях, он лежал и думал о том, что завтра — первый день, когда не нужно ни с кем воевать. Непривычное чувство. Но приятное. Где-то в подвальном зале Юнги заканчивал третий раунд. Где-то в съёмной квартире Сокджин спал без снов. Где-то в офисе Чимин закрывал ноутбук и тянулся за очередной чашкой кофе. А здесь мужчина и женщина спали в объятиях друг друга, и дождь мыл стёкла, и впереди было завтра.