Когда замолкнет метель

Max Richter — «On the Nature of Daylight»

Там, где луна проглотила свой свет,

Мертвым ветрищем кости колышет.

Шаг через край — и тебя уже нет,

Сумерек пасть бездыханная дышит.

Вчерашний вечер оставил неприятный, липкий осадок, который, казалось, осел глубоко в легких. Тэхён совсем не так себе все это представлял. Ему до боли хотелось банального, глупого веселья с друзьями — того самого беззаботного чувства, когда внутри легко и тепло. Но, видимо, этого тепла и веселья хотелось только ему одному. Атмосфера с самого начала была натянутой, как струна, и в итоге вечер благополучно закончился чьей-то пьяной, бессмысленной дракой, криками и разбитым стеклом. Он буквально сбежал оттуда. Вернувшись домой в пустую, звенящую тишину. Он снял обувь и повесил пальто на вешалку. Родители уже спали и Тэхён тихо зашёл в свою комнату. Даже полностью не переодевшись, он с головой зарылся в тяжелое одеяло, пытаясь отгородиться от всего мира, и долго, мучительно пытался уснуть. Но серая комната давила на сознание. Происшедшее на вечеринке никак не давало покоя, прокручиваясь в мыслях бесконечным, изматывающим циклом. Каждая деталь, каждый злой возглас врезались в память. Попытки уснуть были настоящим мучением и только — сухим, высасывающим силы бодрствованием посреди темноты. Утром его грубо разбудила мама, ворвавшись в комнату вместе с холодным воздухом из коридора. Она с отцом собиралась в магазин и, конечно же, в своей безапелляционной манере решила, что Тэхён обязательно должен пойти с ними. Ей просто был нужен объект для конвоирования. После кошмарного вчерашнего дня ему не хотелось вылезать наружу совсем. Тэхён не сказал бы, что ему вообще есть до всего этого дело, что ему не все равно, но что-то в груди тягостно, тупо щемило, а хрупкого подросткового настроения не было почти — его выжгло еще ночью. Идти так же не хотелось по той простой причине, что он слишком хорошо знал сценарий их семейных прогулок. Мама испортит настроение всем. Абсолютно всем, до кого сможет дотянуться ее недовольство. Сопротивляться было бесполезно, это лишь ускорило бы неизбежный взрыв. Тэхён надел коричневое, пахнущее сыростью пальто и старый шарф в большую клетку, пытаясь спрятать в его складках лицо. На ноги обул громоздкую зимнюю обувь, которая, как назло, отвратительно скользила по заледеневшему тротуару. Из-за этого Тэхён шёл медленно, на шаг позади родителей, полностью сосредоточившись на том, чтобы удержать равновесие и не упасть на жесткий, покрытый льдом асфальт. – Тэхён, не отставай, – бросила через плечо мама, наполовину поворачиваясь к нему назад. Ее взгляд, как всегда, был колючим и оценивающим. Проследив за потоком людей на улице, она раздраженно процедила. – Сколько народу сегодня. – Сегодня же выходной, — миролюбиво, словно пытаясь сгладить острые углы, ответил папа. Кажется, он уже привык работать громоотводом. – И что? Всем срочно нужно в магазин, – недовольно, с явной агрессией ответила мать, ускоряя шаг. Настроение у неё с самого утра было не просто не очень — оно источало едва скрываемую злость. Что именно тому поспособствовало, Тэхён не знал, да и не хотел знать; семейные тайны в их доме всегда пахли грозой. Но злить её ещё сильнее, привлекая к себе лишнее внимание, ему не хотелось. – Зачем мы туда идём? – едва слышно, негромко подал голос Тэхён, кутаясь все больше в свой шарф, словно тот мог защитить его от ледяного тона матери. – За продуктами, и нужно купить торт в пекарне. – Торт? – это слово на секунду показалось Тэхёну предвестником чего-то хорошего, домашнего, и он сразу приблизился ближе к маме, невольно поддавшись глупой детской надежде. – Он не для тебя, – срезала эту надежду на корню, зло ответила мать. В ее голосе проскользнуло искреннее отвращение. – Для... для семьи Ли, – Хаён резко изменилась в лице и улыбнулась своим мыслям и каким-то только ей ведомым планам. Эта улыбка, внезапная и фальшивая, выглядела на ее строгом лице почти пугающе. Тэхён недоуменно поднял брови. Очередной визит к соседям... но зачем? Зачем навязываться людям с этим приторным тортом? Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие, и теперь он отчаянно надеялся, что этот поход к ним, если он планируется, будет без его участия. Хватит с него чужих компаний. – Мы опять идем к ним? – с затаенным страхом спросил Тэхён. — Сегодня иду только я, – отрезала мать, даже не посмотрев на сына. — Меня пригласила Ли Ён Хи. – Слава богу, – тихо, одними губами, про себя ответил ей Тэхён, почувствовав, как с плеч свалилась тяжелая невидимая плита. Одной пыткой меньше. Но минутная заминка стоила ему дорого. Расстояние между ними снова увеличилось. – Чего стоишь? Ногами шевели! – резко крикнула мать, оборачиваясь. Этот крик хлестнул по ушам сильнее зимнего ветра. Тэхёну казалось — или так оно и было на самом деле? — что мать его ненавидела. И кажется, ненавидела всем сердцем, глубоко, на каком-то органическом уровне. Она всегда, насколько он помнил с того случая, была злая. Но стоило Тэхёну оказаться рядом, внутри нее будто закипал яд, она становилась ещё злее, и Тэхён и вправду не понимал истинной причины этой тихой домашней войны. Что он сделал не так? Почему его существование так ее раздражало? Она никогда не разговаривала с ним нормально. Она всегда только кричит. Они вошли в душный, залитый мертвенно-белым неоновым светом продуктовый магазин. Гудение холодильников и запах залежалых овощей давили на виски, и в этой фальшиво-бытовой обстановке Тэхён вдруг ощутил прилив отчаянной смелости. Он решился спросить. – Мам, почему ты сегодня злая? – подал он негромко голос, стараясь, чтобы его тон звучал как можно безопаснее. – Я не зла-я, – процедила сквозь зубы мама, даже не отрываясь от помятого листка со списком покупок, который она сжимала так крепко, что побелели костяшки пальцев. – Да, не ты хлопала дверью машины и не ты меня игнорировала все время, – тихим, до ужаса спокойным тоном сказал папа. В его голосе слышалась усталость человека, который годами ходит по минному полю. – Хватит! – вспыхнула она, и этот резкий звук заставил случайного прохожего обернуться. Мать резко развернулась в их с папой сторону, ее глаза лихорадочно блестели. – Тэхён, помоги мне с продуктами. – Хаён, не срывайся, – ласково, почти умоляюще сказал папа, делая шаг к ней и пытаясь поймать ее безумный взгляд. – Ты серьёзно? – она посмотрела тяжелым, полным неподдельной ярости и злобным взглядом ему в глаза, словно папа только что совершил предательство. – После вчерашнего разговора ты говоришь мне не срываться?! Внутри у Тэхёна все похолодело. Хрупкий мир вокруг окончательно дал трещину. Он уже не просто занервничал — он не на шутку забеспокоился. Что он пропустил? Оказывается, пока у него на вечеринке происходил какой-то кошмар с дракой и криками, дома тоже все было далеко спокойно, как ему хотелось бы. Стены дома хранили слишком много чужих тайн. – Что? – спросил он, переводя взгляд с одного родителя на другого. – Это не твое дело, – мгновенно увернулась мать, закрываясь от него, выставляя между ними невидимую, но глухую стену. – А что тогда моё дело? – обида, горячая и едкая, в груди Тэхёна начинала с каждым разом, с каждым ее словом все увеличиваться и увеличиваться, заполняя собой все пространство, мешая дышать. – Тише, – папа мгновенно положил руку ему на предплечье и взгянул на Тэхёна, предостерегая от опасного шага. – Пусть мама успокоиться. Не начинай. Тэхён искренне не понимал, что означает это папино «не начинать». Мать постоянно срывается, изо дня в день кричит и показывает все свое ядовитое недовольство, сконцентрированное именно в сторону Тэхёна, будто он был виноват в самом факте своего существования. Тэхён сначала мирился с этим, покорно сносил удары, запираясь в своей комнате. Но тяжелый вчерашний день слишком сильно надавил на него, истощил внутренние силы, а мамино утреннее настроение подливало масло в огонь этого тлеющего конфликта. Молчать он уже просто не мог и не хотел, в нем проснулось глухое упрямство — ему хотелось все выяснить прямо здесь и сейчас. – Тогда объясни, что случилось? – с нажимом спросил Тэхён, глядя прямо на мать. – Они напомнили нам про Минджуна, – ответила мать, и от этого имени воздух в магазине будто стал ледяным. Она произнесла его, смотря на Тэхёна в упор тяжелым, обвиняющим взглядом, а затем резко перевела его на Сонджина. У Тэхёна перехватило дыхание. Минджун. Имя, которое в их доме обычно замалчивалось, словно проклятие. – Кто? Семья Ли? – быстро спросил Тэхён, цепляясь за эту нить. – Да, – коротко, как выстрел, ответила Хаён. – И ты поэтому злишься? – поинтересовался Тэхён, чувствуя, как внутри все сжимается от страха перед ее реакцией. Спрашивать что-то у матери, особенно на личные, запретные темы, с тех пор когда он был ещё маленьким, с самого того момента было для него как хождение по тонкому, прозрачному льду, который вот-вот треснет под ногами и утянет в ледяную бездну. Один неверный шаг — и ты труп. – Тэхён, я разозлилась, потому что они снова открыли мою рану, – сказала мама, и в ее злости вдруг проступила глубокая, уродливая ментальная судорога. – Я и так не могу забыть, каждый божий день пытаюсь, а они ещё заставляют переживать все это заново. Вытаскивают это наружу. И тут Тэхён уже точно ничего не мог понять. Логика взрослых казалась ему каким-то изощренным безумием. Если они такие плохие, если они причиняют ей такую сильную боль, тогда зачем она опять к ним идёт? А главное — зачем этот фарс с покупкой праздничного торта? – Зачем ты тогда к ним идёшь? – в лоб спросил он, искренне не понимая этой двуличности. – Все, хватит, – папа прервал этот опасный допрос и мягко, но настойчиво положил руку на плечо Хаён, уводя ее в сторону от назревающей истерики. – Тэхён, возьми молоко. – Ладно, – тяжело, опустошенно выдыхая сквозь зубы, ответил Тэхён. Он послушно отвернулся от родителей и направился к дальнему отделу с молочными продуктами, где от холодильных витрин тянуло могильным холодом. Мысли о Минджуне, о застарелой маминой обиде и зловещей улыбке при упоминании семьи Ли роем кружились в голове. Но стоило ему дойти до рядов с белыми бутылками, как тихий гул магазина прорезали знакомые голоса. Тэхён замер. Вдруг он чётко услышал разговоры у кассы, разносившиеся по полупустому залу. Со Джун и Чон Хосок подошли к кассе, небрежно бросив какие-то покупки на ленту. Со Джун всегда был приближенным короля школы, и остаётся таким до сих пор. Высокий парень, с глазами как океан. С темным цветом волос, и ярко выраженой ровной осанкой. Кассир Хан Юнхо, сидевший за кассовым аппаратом в своей блеклой форменной жилетке, заметив Со Джуна, моментально преобразился. Его уставшее лицо осветилось искренней радостью, и он тепло улыбнулся ему. В этой улыбке не было фальши — лишь чистое, человеческое участие. – Привет, Со Джун, – с мягкой улыбкой сказал Юнхо, подавшись немного вперед. – Как дела? Между парнями на секунду повисла душная, осязаемая пауза. Со Джун заметно напрягся, его плечи приподнялись, словно он ожидал удара в спину. – Все нормально, – ответил Со Джун быстро и не смотря на него, судорожно уставившись на табло с ценой. Юнхо уловил эту странную перемену в поведении приятеля. Напряжение, исходящее от Со Джуна, было слишком явным. – Точно? – спросил он, слегка прищурившись и внимательно, с нарастающим беспокойством глядя на него. Но договорить им не дали. Чон Хосок, до этого лениво листавший что-то в телефоне, мгновенно почуял неладное. Атмосфера вокруг кассы начала стремительно густеть, наливаясь ядом. – А почему ты с ним вообще разговариваешь? – мерзким, сочащимся высокомерием голосом сказал Хосок, медленно поворачивая голову сначала к Со Джуну, а потом к Юнхо, неприязненно прищурившись. В его интонациях сквозила опасная, контролирующая сила. Юнхо, не желая подставлять друга и наивно пытаясь сгладить неловкость, продолжил работу. – Он говорил, что собирается к стоматологу, – сканируя товар, просто, как ни в чем не бывало, ответил Юнхо. Красный луч сканера тупо скользил по упаковкам, издавая монотонные писки. – Решил узнать, как все прошло. Эти слова подействовали на Хосока как триггер. Его лицо перекосилось от брезгливости. – Ты что, общаешься с этим? – Хосок скривил брезгливую гримасу, будто смотрел на гниющие помои, резко разворачиваясь к Со Джуну и широко распахнув глаза, в которых читалось искреннее, яростное недоумение. Со Джун смертельно побледнел. В его глазах заметался животный страх изгоя. – Нет, конечно! Что за бред ты несёшь? – засуетился Со Джун, заламывая пальцы и лихорадочно пытаясь откреститься от парня за кассой. – Тогда откуда он знает про стоматолога? – Хосок Со Джуна будто прижал хлестким вопросом. Он буквально упивался своей властью. Тэхён наблюдал за этой сценой из-за угла стеллажа, сжав в руке холодный пакет с молоком. Внутри у него все переворачивалось от отвращения к происходящему. Дураком нужно быть, чтобы не заметить, что Со Джун явно общался с Хан Юнхо, причем довольно близко. На мгновение Тэхён подумал, зачем нужно это скрывать, к чему этот позорный цирк? А потом сразу, с горькой усмешкой стер эту мысль. Ведь ясно было бы, что Хосок, признанный король школы, жестокий и принципиальный в своей социальной иерархии, никогда не одобрил бы подобного мезальянса. В их мире действовало одно негласное, людоедское правило. Держишься за короля школы – держишься на плаву. Все тебя знают и любят, двери открыты, никто не посмеет вытереть об тебя ноги. А если сорвешься — тебя сожрут. Со Джун судорожно искал спасительную ложь, его взгляд метался по сторонам, пока не зацепился за какую-то нелепую выдумку. – Наверное, подслушал наш разговор, когда я был тут с мамой, – выпалил он, унизительно оправдываясь перед вожаком. Хосок пренебрежительно фыркнул, перенося весь свой яд на беззащитного кассира. – Парень, ты тут кассир, – Хосок ухмыльнулся, глядя на Хан Юнхо сверху вниз, словно на надоедливое насекомое. – Тогда, может, займешься своими делами? Не суй нос куда не надо. Юнхо почувствовал, как к горлу подступает ком, но из последних сил попытался сохранить достоинство и защитить остатки их разрушающейся на глазах дружбы. – Я просто переживал за него, – тихо, но упрямо ответил Хан Юнхо. – Переживал? Вы с ним даже не знакомы! – чуть ли не засмеялся Хосок, издав короткий, лающий и страшный в своей жестокости смешок. Он повернулся к своему спутнику, требуя окончательной расправы. – Так, Джун? И Со Джун сломался окончательно. Чтобы спасти шкуру, он решил нанести ответный удар по тому, кто только что проявил к нему доброту. Джуна как будто озарила гениальная, спасительная для его репутации идея. – Да, я пару раз оставил ему на чай, – лицо Со Джуна исказилось надменной, фальшивой маской. Он посмотрел на Юнхо как на грязь. – Наверное, принял это за знак внимания. Не обольщайся, кассир. Тэхён, стоя у отдела, почувствовал, как у него перехватило дыхание от этой сцены. Ему было физически тошно. Он искренне не понимал, в чем проблема просто общаться с кассиром, почему человеческое тепло должно клеймиться позором? Но тут же дело было в другом — Хосоку это не по рангу, его раздутое эго не терпело рядом низших сословий. И Тэхёну было до боли, до щемящей жалости жаль парня за кассой, которого только что растоптали ради чужого одобрения. Тэхёну никогда этого не понять. Ведь если ты общаешься с человеком, тогда обращаешь внимание на то, какой он человек, на его душу, а не на то, какую профессию он выбрал, чтобы выжить. Что за дружба это такая, гнилая и трусливая, когда ты не можешь открыто признаться так называемому другу, с кем ты общаешься. Это была не дружба, это был вирус. Хосок, тем временем, продолжал давить Юнхо взглядом, словно следователь на допросе. – Зачем ты к нему пристаешь? Ты сталкер? – выплюнул он новое обвинение. – Хосок, хватит, – торопливо, бледнея еще сильнее и отчаянно пытаясь сменить тему, сказал Джун. Он уже сам был не рад этой каше. – Пошли отсюда. Хватит тратить на него время. – Отвечай, или у тебя будут проблемы, – проигнорировав Джуна, процедил Хосок, наклоняясь ближе к Юнхо. В его глазах зажегся опасный огонек психопата, готового устроить травлю. Юнхо понял, что терять ему больше нечего. Смысла лгать и подыгрывать трусу Джуну не было. – Она мне писала, все что я сказал — правда, – твердо ответил ему Юнхо, глядя Хосоку прямо в глаза. Этот ответ прозвучал как взрыв гранаты. Хосок застыл, его лицо на мгновение вытянулось от шока. – Погоди, Джуни... Ты что, с ним переписываешься? – в искреннем, зловещем шоке спросил Хосок, медленно поворачиваясь к другу. В его голосе послышались опасные нотки разочарования. – Нет, конечно! Ты видел его? – в панике закричал Со Джун, окончательно теряя человеческий облик в попытках защитить свой статус. Он резко развернулся к кассиру, выплескивая на него всю свою трусость и злобу. – Послушай, Хан... как тебя там? – Я Юнхо, – тихо, с мертвенным спокойствием отозвался парень. – Он что, должен знать имена всех кассиров в городе? – издевательски вставил Хосок, подхватывая волну унижения. – На бейджике написано, – сухо, сдерживая дрожь в голосе, ответил кассир, указав пальцем на пластиковый прямоугольник на груди. Со Джун больше не мог выносить этого напряжения. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. – Хосок, пошли. Мне просто неприятно стоять рядом с ним, – бросил он, хватая свои вещи. – Пошли, – коротко ответил брюнет. Со Джун быстрым, почти бегущим шагом направился к выходу из магазина, стремясь как можно скорее скрыться от своего позора. А Хосок шёл за ним чуть позади, все ещё ухмыляясь своей торжествующей, хищной ухмылкой. Он победил. Он снова указал всем их место в пищевой цепочке. Хан Юнхо медленно, бесконечно долго проводил их тяжелым взглядом. Его лицо больше не выражало улыбки — оно превратилось в каменную, серую маску одиночества. Радоваться повода не было. Это была настоящая, маленькая бытовая трагедия, когда человек, которого ты искренне считал кем-то близким, с кем ты делился мыслями, берет и так легко, мимоходом поливает тебя помоями. И делает это только потому, что до смерти боится показаться каким-то не таким, будто неправильным среди своего богатого, влиятельного и знаменитого дружка. Тэхён стоял в тени стеллажей, сжимая в руках холодное молоко, и чувствовал, как этот мир, полный скрытой злобы, фальши и страха, медленно сжимает вокруг его горла свои ледяные пальцы. В этот момент к Тэхёну подошли родители. Пространство вокруг сузилось до размеров тесного супермаркета, пропахшего залежалыми овощами и дешевым чистящим средством. – И долго ты тут будешь стоять? – резко, спросила мама. Её голос всегда обладал способностью вибрировать на грани раздражения. – Почему так долго несешь молоко? Тэхён, немного испугавшись, судорожно проморгался. В ушах все еще был голос Чон Хосока и его дружка. Тэхён забыл о молоке в руках, да и о каком молоке речь. Тут была такая картина маслом, въелось в подкорку. Тэхён не был любителем сплетен или чего-то тому подобного. Он всегда считал себя выше пустой человесечкой болтовни. Но если в руки уже попалась такая ценная, двусмысленная информация, обнажающая чужие слабости, тогда почему бы её не отложить на будущее? В глубине души шевельнулся холодный прагматизм, пусть будет на время когда можно будет ей воспользоваться, если что вдруг произойдет, это станет его козырем. Город не прощал открытости, здесь нужно было иметь оружие против каждого. – Да я не знал, какое выбрать, – тихо ответил ей Тэхён, пытаясь скрыть дрожь в пальцах и суетливо показывая маме то которое взял. – То же, что и всегда, мы только одну фирму берём, – недовольно сказала мама, вырывая молоко с прилавка. Её ногти сухо звякнули по пластику. Она даже не посмотрела на сына, её взгляд уже был устремлен вперед, готовый сканировать любые раздражители. – Все, идем на кассу, – угрюмо встрял папа. Его голос, низкий и бесцветный, поставил точку в этом зарождающемся споре, но атмосферу не разрядил. Напротив, в воздухе повисло тяжелое предчувствие неизбежного скандала. На кассе была очередь, да такая плотная и душная, как будто все бабушки города одновременно собрались за пенсией в банк и решили заодно весело побеседовать о болезнях и тайнах соседей. Воздух казался липким от их шепота, шуршания старых сумок и запаха корвалола. – Прекрасно! – с ядовитым сарказмом сказала мать и хлопнула даже в ладони, издав резкий, сухой звук, заставивший нескольких людей впереди обернуться. – И сколько мы тут простоим? Тэхён замер, стараясь слиться со стеллажом. Но его внимание быстро переключилось на эпицентр назревающей бури в самом начале очереди. Пожилая бабушка стояла у кассы. Она выглядела чужеродно среди пластикового блеска магазина. Смуглая, с черными, дикими, не до конца седыми волосами, которые беспорядочно выбивались из-под платка. Но страшнее всего были её глаза — они у неё были темные, глубокие и пустые, как бездна, способная поглотить любой свет. В городе о ней ходили жуткие слухи. Говорили, что она знает какую-то мрачную, древнюю тайну, способную разрушить или воскресить жизни многих местных семей, но это Тэхён слышал просто из сплетен людей, иногда случайно проходя мимо улицей или сталкиваясь с бабушками в магазине. Её звали Мёнволь. Сейчас она, тяжело и прерывисто дыша, сверяла длинный, помятый чек с покупками. Лицо старухи постепенно краснело от подступающего негодования, вены на иссохшей шее вздулись. Казалось, кожа не выдержит этого внутреннего давления, и она взорвётся прямо здесь, обдав всех своим ядом. – Ты меня обсчитал! – взвизгнула она, яростно махая чеком перед лицом испуганного сотрудника. Бумага зловеще шуршала. – Где моя тысяча?! – Простите, у нас на кассе закончилась мелочь, это всего лишь тысяча вон, я... – молодой парень, Хан Юнхо, который несчастными, уставшими глазами смотрел на эту фурию и робко решил оправдаться, был оборван на полуслове. Его бледное лицо покрылось испариной под безжалостным светом люминесцентных ламп. – Тысяча вон или десять — это неважно! – перебивая его, Мёнволь почти сорвалась на ультразвук, повышая голос так, что стекла витрин, казалось, тихо завибрировали. – Это мои деньги, заработанные честным трудом, и я требую их отдать! – Я понимаю, но сейчас просто нет мелочи в кассовом аппарате, – глухо, из последних сил сдерживая дрожь в голосе, ответил ей кассир, сжимая края резиновой ленты транспортера. – Нет мелочи?! – громко топая ногой по кафельному полу, отчего звук эхом разнесся по залу, закричала Мёнволь. – Ты что хочешь сказать, что я должна вам подарить эти деньги?! Дедушка Ёнхо стоял позади Мёнволь, олицетворяя собой полную противоположность этой безумной женщине. Седой, плотный человек в солидном возрасте и слегка в весе, он выглядел умиротворенно, если бы не плотно сжатые губы. Он носил старомодные очки в толстой оправе, и глаза у него за стеклами были ярко-голубыми, удивительно пронзительными для его лет. Тэхён тоже о нем несколько раз слышал, но знал только его имя и то, как он выглядит, и всего лишь. Город был небольшой, удушающе тесный, и все всех знали. Тэхён не был исключением, хотя их семья была здесь относительными чужаками. Жили они тут всего год, и Тэхён не знал абсолютно всех жителей, только тех, что чем-то по-особенному запомнились — странным поведением, зловещим видом или громким положением, или добротой. Ёнхо как раз был из тех добрых. – Господи, Мёнволь, ты серьезно? Все из-за тысячи вон? – подал и он свой густой, рокочущий голос, устало поправляя очки на переносице. В его тоне сквозило глубокое, многолетнее презрение. – Ёнхо, закрой рот! – бабушка оборачивается резко, её глаза дико блеснули, заставив дедушку на секунду отшатнуться. В моменты истинной ярости она забывала о правильном выговоре, переходя на рваную смесь диалектов. – Ты ничего не знаешь о том, что значит быть честным перед Буддой! Тэхён наблюдал за этим с нарастающим чувством тошноты. Он не был верующим, как и его родители, как и большинство молодого населения в Корее, воспитанного на технологиях и холодном расчете. Но он уважал чужие понятия и культуру, когда они оставались в рамках разумного. Ну а тут... тут ему нестерпимо хотелось закатить глаза, поскольку Юнхо вообще не был виноват. Это была системная ошибка магазина, но сейчас эта сумасшедшая начнет упрекать его религией, кармическими долгами и высшим судом. Бессовестный, мол, ты, нечестный, вор и святотавец. – Зато я знаю, что ты заебала всех своими проповедями, – в таком же резком, звенящем от ярости тоне ответил ей дедушка Ёнхо. Он явно не боялся её проклятий, подкрепленных годами соседской вражды. – Не лезь! Этот молодой человек обманул меня, он навлек на себя карму, карму! – Мёнволь брызгала слюной, её скрюченный палец указывал на кассира, словно вынося смертный приговор. – Я не обманывал вас... Если хотите, я могу отменить покупку и вернуть деньги, – измученно ответил ей Юнхо. Его пальцы замерли над клавиатурой. На его шее билась тонкая жилка — парень был на грани нервного срыва. Но Тэхён ничего не мог поделать, он был заперт в этой очереди между раздраженной матерью и безумной старухой. Ему оставалось только наблюдать за этой разыгрывающейся драмой, впитывая детали. И тут ему пришла смешная, но понятная только ему одному мысль, какие, интересно, ядерные успокоительные пьет этот парень за кассой, чтобы прямо сейчас не схватить канцелярский нож? – Я хочу свою сдачу, а не отмену покупки! – фыркнула Мёнволь, пренебрежительно отворачиваясь. – Мёнволь, не задерживай очередь, – коротко и веско сказал Ёнхо, скрестив руки на груди. Его голубые глаза опасно сузились. – Ты всегда был таким! Неудивительно, что в твой магазин не ходят благочестивые люди, – тыкая в него узловатым пальцем и театрально закатывая глаза, процедила сквозь зубы Мёнволь. – Весь город знает, какой ты на самом деле! В очереди пробежал заметный шепоток. Люди начали перешептываться, задвигались, зашуршали пакетами. Те, кто приехал недавно и не знали, кто он такой, начали тихо спрашивать соседей, и Тэхён краем уха уловил то, что давно стерлось из его памяти. Ёнхо — владелец старого магазина инструментов на окраине Пэксоля, где пахло ржавчиной и машинным маслом. – Меня в городе все уважают, – холодно, с достоинством ответил старик, хотя его щеки дрогнули от тщательно скрываемой обиды. – А вот тебя... – он не договорил, махнув рукой, словно брезговал пачкаться о дальнейший спор. Мёнволь это только раззадорило. Она снова набросилась на парня – А ты? Ты что молчишь? Или думаешь, что это сойдет тебе с рук? Будда всё видит! – она окончательно обернулась к Хан Юнхо, нависая над кассой. – Давайте я добавлю вам тысячу из своих личных денег, – предложил компромисс без того замученный кассир, доставая из кармана брюк помятую купюру. Его голос звучал так, будто он умолял о пощаде. – Так бы сразу, – Мёнволь мгновенно изменилась в лице. Она хищно ухмыльнулась, обнажив потемневшие зубы. Карма и честность перед Буддой тут же испарились, уступив место мелкой триумфальной жадности. – Парень, ты молодец, раз терпишь это дерьмо каждый день, – подходя наконец к кассе и выкладывая свои товары, негромко сказал Ёнхо. В его голосе слышалось искреннее сочувствие человека, который сам управляет бизнесом. – Спасибо за понимание, – облегченно, хотя и совершенно безжизненно улыбнулся Юнхо. Его руки механически потянулись к товарам старика. Мёнволь тем временем грубо схватила свои пластиковые покупки и направилась к выходу, волоча ноги. Она продолжала бормотать себе под нос что-то невнятное про совесть, и скорую карму, которая настигнет этот чертов магазин. Ёнхо проводил её тяжелым, долгим взглядом, медленно покачал головой, прочистил горло, а Юнхо с глухим вздохом вернулся к своей бесконечной работе. – Все как обычно, господин? Закупились на неделю? – сканируя нехитрые товары Ёнхо и глядя на его глубокую тележку, попытался завязать вежливую, привычную беседу Юнхо, чтобы смыть липкий осадок от скандала. – Кто его знает, тут скорее на пару дней, – глухо ответил ему дедушка, выуживая из кармана толстый кожаный кошелек. – Дешевле, чи ужин в кафе, – буркнул Ёнхо, протягивая деньги без сдачи. Его шутка прозвучала как-то невесело, плоско. Дедушка Ёнхо забрал пакеты и двинулся к выходу, коротко кивнув напоследок парню. И вот подошла их очередь. Настала секунда расплаты. Тэхён, так ярко, до мельчайших капилляров на лицах, наблюдая за этой отвратительной и одновременно завораживающей картиной между кассиром и бешеной бабушкой, совсем забыл о собственной маме. А она стоявшая рядом, транслировала в пространство такие волны черного раздражения, что воздух вокруг них казался ледяным. Мама сегодня была не в настроении, и эта задержка лишь подогрела её внутренний гнев. Тэхёну в какой-то момент даже захотелось физически спасти этого несчастного парня за кассой. А то ведь и ему сейчас достанется от его родительницы. Опять. Она найдет к чему придраться — к помятому пакету или медленным движениям. – Добрый день. Пакет нужен? – механично, абсолютно мертвым голосом спросил парень на кассе, даже не поднимая глаз на новую порцию покупателей. Его лицо превратилось в серую маску. – Да, спасибо, – сухо, сквозь зубы ответила мама, выставляя коробку с молоком так, словно это было обвинение. Кассир быстро пробил товар, пальцы порхали над кнопками с точностью автомата. – С вас семьдесят три тысячи шестьсот вон. – Держите, – мама коротким, резким движением протянула купюры. Юнхо принял их, пересчитал, заставил себя выдавить дежурную гримасу вежливости. – Спасибо за покупку, удачливого вам дня! – весело, с профессиональной, пугающей переменой в голосе сказал Юнхо, прощаясь и уже глядя на следующего покупателя. Эта маска была его защитой от безумия окружающего мира. Тэхён подхватил сумки и пошел вслед за родителями к стеклянным дверям. На улице сгущались сумерки. Парень лишь мельком подумал о том, что в этот раз пронесло. И вообще, удачливый день сейчас приходится желать не им, а лучше ему самому — несчастному кассиру, медленно умирающему за этой кассой в этом проклятом, душном магазине. ​– Нам ещё торт надо купить, – сухо сказала мама, резко сверяясь со своим мятым, исписанным списком покупок. ​Она всегда, сколько Тэхён себя помнил, жаловалась, что у неё слишком много проблем, слишком много тяжелых переживаний, грузом давящих на плечи, и она просто не может всю эту бытовую ерунду вместить в свою несчастную голову. Именно поэтому она болезненно, дотошно писала все на листочке, словно цепляясь за эти строчки как за единственный якорь, удерживающий её от безумия. Но Тэхён был абсолютно уверен, что этот конкретный пункт — покупку торта — она запомнила наизусть. Это была часть её безупречного плана, ритуал, который нельзя было нарушить. ​– Тут вроде на углу пекарня, – глухо сказал папа, медленно поворачивая голову в сторону угла улицы, словно высматривая спасительное укрытие от нарастающего раздражения жены. ​– Отлично. Только быстро, я уже опаздываю, – второпях, с явной нервозностью в голосе сказала мама. Её пальцы судорожно сминали край бумажного листка. ​Они ускорили шаг и направились в пекарню. При самом входе их встретила скромная, слегка потертая деревянная вывеска с аккуратной надписью «Сан-панг». Они толкнули тяжелую дверь и вошли внутрь. Звякнул колокольчик. Внутри было невероятно атмосферно и уютно — этот контраст с их семейным адом казался Тэхёну почти издевательским. ​Посреди зала стоял большой, выложенный из грубого камня камин, в котором мерно и глухо топили дрова. От него исходило густое, усыпляющее тепло. Большие деревянные окна из темного, тяжелого дерева делили уличный свет на правильные квадраты. На длинной деревянной витрине громоздилось множество вкуснопахнущего, только что испеченного хлеба с хрустящей корочкой. ​Тэхён, стараясь держаться подальше от матери, медленно подошел к стеклянной витрине с пирожными. При одном только виде нежного крема и глазури его живот сразу громко заурчал, предательски подавая признаки голода. Тэхёна разбудили с самого утра, бесцеремонно выдернув из постели и давая время только на поспешные сборы. Он чувствовал изнуряющий голод, а еще — нереально, до дрожи в коленях хотелось чего-то сладкого, словно организму требовался быстрый допинг, чтобы пережить этот день. А Хаён — его мать — сразу, уверенным шагом, направилась прямиком к тортам. ​– Вот этот возьмём, – сказала она, требовательно глядя на стеклянную витрину и указывая острым ногтем на шоколадный торт с темной, зеркальной глазурью, красиво усыпанный белоснежной кокосовой стружкой и увенчанный сверху крупными, блестящими ягодами черники. Торт выглядел безупречно. ​– Тут есть с малиной, – негромко сказал папа, подходя к витрине рядом и пытаясь предложить альтернативу. ​– Шоколадный — проверенный вариант, берём его, – отрезала она, не терпящим возражений тоном. ​Мама полностью сосредоточилась на своих внутренних рассуждениях и непогрешимой правильности своих мыслей. Для неё существовало только её собственное мнение, возведенное в абсолют. ​Тэхёну же, глядя на её напряженную спину и резкие движения, вдруг захотелось еще раз спросить то, что мучило его с самого утра, зачем она вообще идет в гости к семье Ли, если она целый день злая, раздраженная именно из-за них? Зачем этот мазохизм и фальшь? ​– Мам, можно спросить? – аккуратно, почти шепотом спросил Тэхён, инстинктивно втягивая голову в плечи. ​– У меня нет времени на твои вопросы, – грубо, даже не повернувшись, отмахнулась мать, словно он был назойливым насекомым. ​– Или желания? – тихий срыв сорвался с губ Тэхёна прежде, чем он успел себя остановить. ​Мама замерла. Обернулась. В её глазах на мгновение вспыхнуло что-то опасное. – Хорошо, но быстро, – в ответ сказала мама, тяжело, со свистом выдохнув через нос. ​– Ты весь день злая из-за Ли, – глядя ей прямо в перекошенное лицо, сказал Тэхён. – Тогда зачем ты идешь к ним? ​– Я хочу с ними подружиться, – ответила она. И в этот момент на лице мамы будто проскользнула мрачная улыбка, хитрая и леденящая до мозга костей. Это была ухмылка хищника, расставляющего капканы. ​– Зачем? – Тэхён почувствовал, как по спине пробежал липкий холод. ​– Чтобы временами просить их с тобой посидеть, пока нас с папой не будет, – хладнокровно растолковала свою мысль мама. ​Но... что? Зачем? Тэхёну уже семнадцать лет. Семнадцать, ему не девять, не пять и тем более не меньше. Он взрослый парень, способный позаботиться о себе. Тогда к чему весь этот тотальный контроль, к чему эта нелепая, удушающая слежка? К чему это всё? ​– Зачем со мной сидеть? – искренне удивился Тэхён, сделав шаг назад. Его голос сорвался на выдох. ​– Мы тебя одного не оставим! – рявкнула мама, резко повышая тон. Её лицо начало багроветь, маска светской дамы стремительно трескалась. ​– Почему? – Тэхён упрямо требовал ответа, не понимая, что ступает на минное поле. ​– Ты говорил мне то же самое! – разум мамы в одну секунду окончательно слетел с петель, контроль был потерян, и она начала кричать на весь зал, брызгая слюной. – Из-за тебя не стало моего сыночка!! ​Время остановилось. Тэхён замер, парализованный этим криком, словно ему в грудь вогнали ледяной штырь. Ему казалось, что весь мир вокруг него поплыл, зашатался, стал иным, чужим и вовсе нереальным. Звуки камина затихли, запах хлеба превратился в запах тлена. Ему казалось, что абсолютно все люди в пекарне сейчас смотрят именно на него, прожигая взглядами спину. Возможно, прямо сейчас они считают его чудовищем, хладнокровным убийцей, и по-тихому, мысленно, уже сделали его изгоем общества, вышвырнули во тьму. ​Не каждому человеку знакомо будет это страшное, выжигающее изнутри чувство, когда собственная мать — та, что должна защищать, — прямо в лицо обвиняет тебя в чьей-то смерти. Когда она прилюдно поливает тебя грязью, втыкает твое лицо прямо туда, в прошлое, жестоко убеждая тебя в том, что у тебя руки по локоть в крови. Хуже нет, если вину вешают на тебя в смерти самого близкого родственника. Будто именно ты, своей волей или халатностью, убил то, что было безумно дорого и родно всем. ​Тэхён от услышанного ужаса не мог шевельнуть даже пальцем. Мать смотрела на него тяжело, разгоряченно, её грудь бурно вздымалась от гнева, а он... он, кажется, физически не мог сделать даже тихого вдоха или выдоха. Легкие спазмировало. Каменный занавес опустился на его сознание. ​Но был один нюанс, самый страшный и разрушительный для его психики. Только если бы Тэхён помнил это... Если это и вправду было тогда — Тэхёну было не вспомнить. Как бы он ни пытался пробить эту глухую стену в голове, там была лишь звенящая пустота. Он давно, еще в глубоком детстве, подсознательно убедил себя и свой мозг, что он не должен помнить, что он просто не помнит всех тех грустных, кошмарных моментов из жизни, которых в их семье было немало. И мозг послушно, ради выживания, действительно все забыл, стер, заблокировал. Он не воспринимал детские травмы всерьез, прятал их в подвал подсознания. Но от этой амнезии сейчас становилось ни чуточки не лучше. Напротив, неизвестность пугала сильнее любого явного воспоминания. ​Но сейчас, в этот жуткий миг, пазл наконец-то складывался. Страшный, кровавый пазл. И Тэхён, сквозь пелену паники, начинал отчетливо понимать, почему мама его так слепо, так глубоко ненавидит каждую секунду его существования. ​– Хаён, не вини его! – в это ментальное дерьмо, вспыхнувшее между ними, наконец-то встал папа. Сонджин, который всегда в их жизни был немного на стороне Тэхёна, когда мама была категорически против всего мира, попытался закрыть сына собой. – Что ты делаешь? ​– Извините... – мама вдруг резко обернулась к витрине, её лицо судорожно дернулось, она немного скорчилась, словно от физической боли, а затем резко расправилась, взяла себя в руки и попыталась поспешно уйти вглубь зала. Видимо, краем угасающего гнева она все-таки осознала, что именно и где она сейчас наговорила. Но было уже слишком поздно. Слишком. Слово вылетело, и яд уже отравил воздух. – Мне нужно купить торт. ​Мама быстрыми, рваными шагами ушла в сторону кассы за тортом. А Тэхён с папой так и остались стоять на месте посреди пекарни, словно два призрака. Папа изо всех сил хотел его поддержать, обнять, сказать что-то успокаивающее, а Тэхён же был просто не в силах сделать и шага, его тело превратилось в кусок неподъемного мрамора. ​– Тэ, – ласково, с бесконечной грустью в голосе сказал Сонджин, аккуратно кладя свою тяжелую, теплую руку на онемевшее плечо сына. – Ты ни в чем не виноват. Слышишь меня? Ни в чем. ​У кассы же, как назло, оказалась очередь. Тэхён смотрел туда стеклянными глазами. Его ноги больше, кажется, не продержат тело. Еще немного, пара секунд этого удушья, и он просто рухнет на колени, а затем и ничком на пол, прямо посреди этой, как Тэхёну уже казалось, дурацкой, фальшивой пекарни. Мама же, стоявшая впереди, спиной к ним, хотела только одного — поскорее скрыться, уйти, притвориться, будто она ничего секунду назад не говорила, стереть свой срыв. ​– И тут очередь, – зло, сквозь зубы процедила она, нервно постукивая каблуком по полу. ​Хо Минси стояла прямо у кассы. Это была совсем молодая, миловидная женщина, которая бережно держала на руках своего маленького сына Дохёна. У неё были глубокие карие глаза, невысокий, хрупкий рост и слегка густые, волнистые длинные волосы, каскадом спадавшие на плечи. Она казалась островком нормальной, человеческой жизни. ​Продавщица пекарни, Мин Гарам, стояла по ту сторону кассы, неторопливо вытирая бледные руки о свой испачканный в муке фартук. Это была обычная пожилая женщина, добродушная, ничем особенным не выделяющаяся из серой толпы городских обитателей. ​– Ну, здравствуй, – радостно, с искренней теплотой сказала Гарам, приветливо улыбнувшись молодой женщине. – Как там наш малыш поживает? ​– Сегодня получше, – Минси улыбнулась ей в ответ, хотя улыбка вышла бледной. Она устало, привычным защитным движением поправила Дохёна на руках, баюкая его. – Сегодня спал спокойно. ​– Спокойно? – удивленно переспросила пожилая бабушка Гарам, приподнимая седые брови. – Ты же еще вчера говорила, он совсем извелся, кричит и не дает тебе поспать ни минуты. ​– Ну, для нас это еще спокойно, – с легким, измученным сарказмом сказала молодая женщина, качнув головой. – Всего два раза за ночь просыпался. ​Тэхён слушал их тихий, мирный диалог о разбитом сне и здоровом ребенке, и этот разговор казался ему доносящимся с другой планеты. Планеты, где матери любят своих выживших сыновей. – Бедняжка, – тихо, с искренним сочувствием в голосе сказала пожилая продавщица, на секунду замедлив свои движения. – Ты бы его к врачу еще раз отвела, Минси. Мало ли что. – Да были мы, – устало, со вздохом махнула тонкой рукой Минси, качнув головой. – Сказали, что все нормально. Разводят руками, говорят, перерастет. – Тебе помощь нужна, – непреклонно, сокрушенно покачивая головой, сказала Гарам, бережно упаковывая румяные булочки в шуршащий бумажный пакет. – Загонялась ты, как белка в колесе. Лица на тебе нет. – Кто ведь поможет? – грустно, едва заметно улыбнулась молодая мамочка, инстинктивно крепче поправляя сонного Дохёна на руках. – Я ведь мать-одиночка. Рассчитывать не на кого. – Ты так не думай, – мягко, но уверенно произнесла женщина за прилавком, выпрямляя спину. – Мне не трудно посидеть пару часиков с Дохёном, если тебе нужно будет куда-то отлучиться или просто дух перевести. Обращайся. – Спасибо, Гарам, – тихо, с благодарностью в глазах ответила мамочка. – Вот, держи, – Гарам тепло, во все морщинки улыбнулась и быстрым движением добавила в пакет аппетитное пирожное с кремом. – Это лично для тебя. Безвозмездно. – Зачем? – удивленно, даже немного испуганно спросила Хо Минси, глядя на неожиданный подарок. – Потому что ты молодец, а молодцы иногда заслуживают сладкое, чтобы жизнь не казалась такой пресной, – сказала Гарам и улыбнулась во все зубы, явив миру свою неподдельную, старческую доброту. Маленький Дохён, услышав шуршание, вдруг оживился. Он высоко поднял голову, забавно потянувшись пухлыми ручками к пакету. Это был очень светленький, ангельского вида мальчик с нежным румянцем на пухлых щеках и ясными, чистыми, как бездонное море, глазами. – Ам! – сказал он совсем непонятно, картаво, но так невыразимо мило, что напряжение в воздухе на миг ослабло. – Ну, он явно за! – Гарам искренне, раскатисто засмеялась, глядя на забавного мальчика. – Спасибо, Гарам, – еще раз улыбнулась Минси, поправляя сползающую с плеча тяжелую сумку и продвигаясь к выходу. За этот короткий, мучительный выход в свет Тэхён, казалось, узнал больше местных личностей, чем за весь прошедший год своего пребывания здесь. Не то чтобы он постоянно, безвылазно сидел дома, вообще не высовывая носа на улицу, но особо-то он ни с кем тут не общался и не знакомился, предпочитая оставаться невидимкой. Он всем сердцем чувствовал или, по крайней мере, отчаянно хотел чувствовать себя комфортно в этом глухом городе. Все могло бы быть иначе, если бы не эта вечная, удушающая вина, которую так безжалостно, методично вешала на него собственная мать, превращая его жизнь в ад. Ким Хаён, наконец, дождалась своей очереди и подошла к кассе с картонной коробкой шоколадного торта, глухо поставив её на чистый прилавок. – Отличный выбор, шоколадный у нас всегда первым разбирают, – приветливо, переключая внимание на новую клиентку, сказала бабушка за кассой. – Для праздника какого-то берете? – Нет, просто в гости иду, – ровным, светским тоном ответила ей мама, мастерски натягивая маску благополучной женщины. – Решила не возиться сама с выпечкой. – О, я вас прекрасно понимаю, – сочувственно сказала Гарам, пробивая чек и принимая деньги. Взгляд Хаён скользнул по стене за спиной продавщицы. Там, в простенькой деревянной рамке, висело черно-белое фото. – Это ваша семья? – мама деликатно указала легким кивком головы на старую, выцветшую фотографию на стене. – Да. Муж и мой сын, – в голосе Гарам промелькнула едва заметная тень. – Так у вас тут семейный бизнес? – из вежливости спросила Хаён. – Нет, мужа давно не стало, а сын сейчас далеко, уехал в столицу, – послушно, словно истосковавшись по ушам, начала свой нехитрый рассказ бабушка. – Он звонит, конечно, мне, но редко, очень редко. У него там свои важные дела, своя жизнь... Обещал вот приехать на прошлое Рождество, да так ни разу и не приехал за весь год. – Наверное, это тяжело, когда близкие люди так далеко от тебя, – с наигранным сочувствием сказала мама. – Ничего, привыкаешь со временем. Посетители в пекарне для меня уже как родная семья стали. Да и работа, знаете ли, хорошо отвлекает от дурных мыслей, – слегка улыбнувшись одними губами, тихо сказала Гарам. – Уютное место у вас, – чуть заметно, вежливо улыбнулась мать, аккуратно забирая коробку с тортом за перевязанную ленту. – Спасибо вам. Заходите еще, всегда рады, – напутствовала Гарам с теплой, профессиональной улыбкой. Хаён коротко кивнула и уверенно направилась к стеклянному выходу. Она только что беседовала с чужой продавщицей так легко, непринужденно, будто вообще ничего не произошло минуту назад. Будто она не чувствовала ни капли вины за те страшные, разрушительные слова, что выплюнула в лицо собственного сына. Она стряхнула это с себя, как пыль. Для Тэхёна же этот проклятый день как начался с кошмара, так и закончится трагично, в этом он не сомневался. И Тэхён с отцом, не сговариваясь, понуро направились следом за ней. Тяжелое, липкое напряжение между ними тремя было почти физически осязаемо, оно душило, не давая вздохнуть.

❆❆❆

Chromatics — «Shadow»

Семья наконец вернулась домой после изнурительных магазинов. Ким Хаён с тяжелым, демонстративным вздохом поставила набитые, тяжелые пакеты на кухонный стол и, лишь немного передохнув, сразу начала нервно разбирать покупки, шурша пластиком. Тэхён успел только снять в прихожей свое пальто и повесить на крючок шерстяной шарф, как из глубины кухни раздался резкий, пронзительный крик, который не предвещал абсолютно ничего хорошего. Впрочем, весь этот день изначально не был для Тэхёна хорошим, и вряд ли уже будет. Градус напряжения привычно рос. – Тэхён! Ти можешь хотя бы молочку в холодильник поставить?! – зло, срываясь на ультразвук, кричала мать из кухни, путая от ярости слова. – Или ты только стоять столбом и смотреть умеешь, как баран?! – Почему ты так? – глухо спросил Тэхён, медленно подходя к дверному проему кухни и глядя на её злую, запыхавшуюся фигуру. – А почему ты не можешь сделать это сам?! Без моих постоянных пинков и напоминаний?! – яростно сказала мать, резко поворачиваясь к нему всем телом. В её руках был пакет с молоком. – Ты глупый?! Сам догадаться не можешь, что матери нужна помощь?! Мать сыпала упреками и дикими криками сверху, буквально растаптывая его эго. От этих несправедливых, ядовитых слов ему хотелось лишь одного — провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе, чтобы его в этот паскудный день вообще никто не трогал и чтобы никто в этом мире больше не помнил о его существовании. – Хаён, зачем ты так? Зачем ты снова нападаешь на него? – наконец подал голос отец, Сонджин, которому до смерти надоело то, что мать сегодня весь день без повода кричит на их бедного сына, вымещая на нем свою внутреннюю гниль. – Ты как всегда, Сонджин! Вечно его выгораживаешь! – мать даже раздраженно закатила глаза, пренебрежительно фыркнув в сторону мужа. – Из-за чего ты злишься на меня? – в который раз за этот бесконечный день тихо, с затаенной болью спросил Тэхён. Ему нужен был логический ответ, но в абьюзе логики не бывает. – Не прикидывайся бедной овечкой! Ты прекрасно знаешь, в чем твоя вина! – с леденящим, абсолютно холодным, чужим взглядом отрезала Хаён. – Это уже слишком, Хаён! Хватит! – папа уже тоже начинал серьезно заводиться, его кулаки сжались. Было отчетливо видно, что его очень сильно злило это предвзятое, жестокое отношение мамы к родному сыну. Атмосфера в доме накалилась до предела. – Мне нужно идти, меня ждут, – внезапно оборвала назревающую ссору раздраженная мать, швырнув тряпку на стол. – Надеюсь, вы тут без меня справитесь и не разнесете дом. Хаён быстрым, хищным движением накинула в прихожей пальто и вышла вон из дома, напоследок хлопнув тяжелой дверью с такой страшной силой, чтобы та вздрогнула в проеме, как синхронно вздрогнули от этого звука те двое, кто были присутствующими сейчас дома. Мать всегда, всю жизнь любила появляться и исчезать эффектно, с долей театрального драматизма. Она любила после себя оставлять в пространстве то ли фальшивый радостный, то ли смертельно острый, кровоточащий след. Тэхён, не говоря ни слова, сразу развернулся и медленно поплелся в свою комнату, еле-еле как волоча ватные, чужие ноги по коридору. Было отчетливо видно по лицу отца, что Сонджин хотел что-то еще сказать вслед, что-то добавить от себя, как-то утешить своего несчастного сына, защитить его от невидимых ран. Но, увидев это абсолютно подавленное, мертвое настроение парня, он вовремя понял, что любые слова сейчас будут лишними, пустыми. Отец решил, что лучше позже скажет сыну такие важные, нужные для него слова поддержки, а сейчас — сейчас правильнее всего будет дать ему время, дать побыть ему одному со своей болью. Его встретила его пустая, холодная, подчеркнуто минималистичная комната. Изредка Тэхёну казалось, что это не комната, а одиночная камера. На голом подоконнике стоял всего один несчастный цветок, и то это был колючий кактус, который Тэхён в своей апатии забывал поливать даже раз в месяц, из-за чего земля в горшке потрескалась. Над изголовьем кровати уныло висела старая новогодняя гирлянда со спутанными проводами, а на самой белой, аккуратно заправленной кровати был поспешно, небрежно кинут яркий красный плед — единственное цветное пятно в этом сером пространстве. Тэхён сразу, без сил, плюхнулся лицом вниз на кровать, даже не подумав переодеться в домашнюю одежду. Пальто и холод пекарни словно остались на нем. Пролежал он так довольно долго, тупо уставившись в темнеющий экран телефона, погруженный в тяжелое оцепенение. Внезапно гаджет в руке резко, требовательно завибрировал, нарушая тишину. На экране высветилось имя. Звонил Намджун. Тэхён тяжело вздохнул, поднес аппарат к уху и нажал кнопку приема. – Привет, – глухо, смертельно устало сказал Тэхён в трубку, не меняя позы. – Привет! Ты что, серьезно собирался проигнорировать мой день рождения?! – громко, с наигранной обидой прозвучал бодрый голос по ту сторону телефона. Тэхён на секунду замер, судорожно соображая. В голове воцарился хаос. – Подожди... У тебя сегодня день рождения? – тихо спросил у него Тэхён, приподнимаясь на локте. Вообще, из-за всей этой дикой утренней суматохи, криков матери и вскрывшихся семейных тайн, он напрочь забыл про то, что у его близкого друга сегодня праздник. Он не подготовил заранее даже скромного подарка, ни единого цветочка, вообще ничего. Полностью погрязнув в свои черные, удушающие мысли и в этот паскудный, невыносимый день, он выбыл из реальности. – Да, именно сегодня! Вечером отмечаем, в клубе, я как раз звонил напомнить, что твой визит строго обязателен, отказы не принимаются! – по ту сторону трубки коротко, самоуверенно засмеялся Намджун. – Кто там вообще будет? – Тэхён спросил это с замиранием сердца. Он меньше всего на свете хотел сейчас встречать тех людей, которых на сегодняшний паршивый день ему в жизни еще не хватало, чтобы испортить его окончательно и добить его психику. – Все наши будут, вся компания в сборе, – радостно ответил мальчик из библиотеки, шурша чем-то на заднем плане. Тэхён помедлил, сжимая телефон до побеления костяшек. – А Чимин? Будет? – Чимин... – Намджун на том конце провода вдруг резко замолчал, заметно замявшись, растеряв весь свой недавний пыл. – Ну... он тоже будет, да. У Тэхёна перехватило дыхание. Он не хотел даже себе в красках представлять, что может произойти между ними после их недавней, отвратительной ссоры. Это будет публичное унижение. – Намджун, мы поссорились, ты же знаешь, – тихо, в защитной манере ответил ему Тэхён. – Я не хочу сцен. – Из-за Уджина, да? Из-за этой нелепой ситуации? – грустно, с явным неудовольствием спросил Намджун, понизив голос. – Он думает, что я положил на него глаз, что я пытаюсь его увести, – с горечью начал объяснять Тэхён, чувствуя, как внутри закипает обида. – Хотя это вообще не так, Мне до Уджина нет никакого дела. – Я слышал, как он в компании говорил что-то подобное за твоей спиной... – совсем тихо сказал Намджун, будто искренне боясь, что его разговор сейчас кто-то может случайно подслушать. – Что именно он сказал? – Тэхён лишь лениво, без особого интереса поинтересовался. На самом деле сейчас его это не очень-то и волновало, все, что он кажется мог на данный момент из-за морального истощения — так это лежать мертвой, неподвижной тушей на постели и смотреть в потолок. – Да ничего такого особенного, забудь... – Намджун, видимо, вовремя понял, что сболтнул лишнего, и уже наверняка сильно пожалел о своей длинноязыкости. – Рассказывай, раз уж начал, – жестко отрезал Тэхён. Если уже начал говорить, пускай говорит все до конца, скрывать тайны дальше было невыносимо, подумал про себя Тэхён. – Ну... сказал, что ты ставишь себя выше других, – осторожно, тщательно подбирая слова, сказал Ким Намджун. – Но я лично так не думаю, Тэ. Честно. Тэхён слушал это и чувствовал, как внутри все выгорает дотла. Какая ложь. Тэхён никогда, ни в одной ситуации не ставил себя превыше других людей! Он всегда, сколько себя помнил, был готов первым расплатиться за друга в кафе, если тому вдруг недостаточно денег в кошельке. Он всегда был готов отдать самое последнее, что у него вообще было, снять с себя куртку, только лишь бы искренне помочь другим. Он всегда, сознательно, ставил себя ниже всех, забивал свои желания в угол, всегда так хотел, чтобы его банальную доброту наконец-то оценили по достоинству, чтобы на него хотя бы теплым, одобряющим взглядом посмотрели. Но все, абсолютно все в этом проклятом кругу ставили его ниже себя, самоутверждались за его счет, ставили его даже ниже кухонного плинтуса. Никто, ни одна живая душа в этом городе даже не хотела посмотреть и близко на его доброе, открытое сердце. Всем вокруг было абсолютно плевать на его чувства. Даже сейчас, если вспомнить, он ведь буквально бегал за этим Чимином как послушная, бесплатная шестерка, выведывая по его просьбе какую-то личную информацию у новенького парня. И после этого он всю эту информацию покорно пересказывал самому Пак Чимину, а про Чон Уджина он даже слова плохого или двусмысленного не сказал этому новенькому, никак его не очернил. В итоге что получилось? В итоге он оказался сам же кругом виноват просто из-за того, что новенький сам к нему пришел, проявил инициативу. Из-за того, что новенький первым обратил на него свое внимание среди толпы. То, что новенькому... новенькому, скорее всего, чисто внешне и по общению понравился он сам, Тэхён, нежели этот высокомерный Пак Чимин. Тэхён судорожно крутил в голове эти мысли, он отчаянно хотел думать о том, что он ни в чем не виноват. Потому что Чимину лучше было бы самому, своими ногами подойти и нормально познакомиться, самому предложить новенькому танцевать на той вечеринке, а не строить из себя недотрогу. Но нет, каждый раз, в любой компании его упорно убеждали в обратном, переворачивали все с ног на голову, будто бы именно он, Тэхён — главный виновник во всей этой грязной каше. Но Чимин сам решил послать к Чон Уджину Тэхёна в качестве связного. Они контактировали больше по его же милости, поэтому и внимания к Тэхёну со стороны Уджина стало закономерно больше. И вот она, плата за преданность. – Отлично, – сухо, ледяным тоном сказал Тэхён, прерывая поток мыслей. – Не обижайся, Тэ, – Намджун на том конце провода предпринял робкие, неуклюжие попытки как-то утешить его. – Ты же отлично знаешь Чимина, у него взрывной характер. Он перебесится и остынет. – Мне до этого нет никакого дела, – отрезал Тэхён. В этот раз он был настроен решительно как никогда. Он больше не хотел терпеть такого потребительского, скотского отношения к себе со стороны тех, кого считал друзьями. Хватит. – Тэ, ну пожалуйста... Это ведь мой день рождения, раз в году бывает. И без тебя там будет совсем не то, праздник испортится, – жалобно, умоляюще начал просить Намджун, давя на жалость. Тэхён зажмурился. Чувство долга и неспособность отказывать снова взяли верх, ломая его гордость. – Я приду, обещаю, – тихо пообещал Тэхён. И он действительно придет, переступит через себя, ведь Намджун как раз ни в чем не виноват, он не должен страдать из-за того, что Пак Чимина напрочь отсутствует два полушария мозгов и элементарная совесть. – Спасибо! Я знал, что ты не подведешь! – сразу, искренне обрадовался друг в трубке, облегченно выдохнув. – Только давай там, пожалуйста, без лишних ссор, ладно? Пообещай. – Я ни с кем не собираюсь ссориться, мне это не нужно, – устало ответил Тэхён, чувствуя, как маска безразличия снова въедается в его лицо. – Тогда до вечера! Жду! – поспешно сказал Ким Намджун и отключился. В комнате снова воцарилась зловещая, тяжелая тишина. И тут же посреди звенящей, душной комнаты раздался тихий, сухой звук сброшенного звонка. Этот короткий сигнал отсекающего импульса прозвучал как выстрел в пустоту, оставляя после себя лишь тяжелое, давящее гудение в барабанных перепонках. Тэхён медленно, словно через силу, положил телефон на стол. Пластиковый корпус телефона сейчас ощущался в его ладони невероятно тяжелым и будто каменным, налитым свинцом, словно этот гаджет вобрал в себя всю грязь чужих сплетен и интриг. Сама только мысль о неизбежной, скорой встрече с Чимином в замкнутом пространстве его дико нервировала, выворачивала наизнанку. Кончики пальцев на руках даже заметно подрагивали — не то от глухой, бессильной злости на чужую несправедливость, не то от подступающего панического страха перед публичным осуждением. Но пропустить день рождения Намджуна он просто физически не мог. Намджун был единственным, кто держал его на плаву в этом болоте. И тут в закрытую дверь его комнаты негромко, но требовательно постучали. Тэхён от этого неожиданного звука даже вздрогнул всем телом, резко оборачиваясь к деревянному полотну. Сердце предательски подскочило к самому горлу. – Можно войти? – тихо, приглушенно раздался знакомый голос папы по ту сторону двери. В его тоне не было угрозы, только бесконечная, изматывающая усталость. – Заходи, – негромко, прочистив пересохшее горло, ответил Тэхён, спешно выпрямляясь на кровати. Папа тихо вошел в комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь, словно отсекая их маленький мир от внешнего безумия дома. Он тяжело сел на самый край измятой кровати и внимательно, с глубоким вздохом посмотрел на сына. В его глазах, подернутых возрастной дымкой, сейчас отчетливо читалась острая, болезненная взволнованность и застарелая, глухая печаль, которую он носил в себе годами. – Как ты? – спросил он осторожно, подбирая интонацию, точно сапер на минном поле. – Нормально, – бесцветно бросил Тэхён, отводя взгляд в сторону окна. А что еще, в самом деле, мог сейчас ответить Тэхён? Показать свою слабость? Обнажить перед отцом свою израненную, кровоточащую душу? Ему уж точно не хотелось этого делать. Возможно, в редкие моменты затишья он и мог бы сказать отцу о какой-то мелкой, пустяковой проблеме в учебе или с друзьями. Но если дело касалось по-настоящему масштабной проблемы, невыносимо плохого ментального состояния, удушья или чего-то подобного, экзистенциального — он всегда молчал, замыкался в себе. И сейчас, подтверждая это, он, как всегда в моменты наивысшего нервного напряжения, судорожно, до белых костяшек теребил пальцами край своей футболки. Он всегда жил по одному-единственному, жесткому принципу, что если скажет окружающим, что все хорошо, то дурацких вопросов не будет, от тебя просто отстанут. Но если ты честно скажешь, что все плохо, сейчас же начнется этот бесконечный, выматывающий ад, почему у него плохое настроение? Что конкретно у него случилось? Кто виноват? И тому подобное бесчисленное количество вопросов, на которые ему сейчас никак, ни при каких обстоятельствах не хотелось отвечать. У него просто не было на это внутренних сил. Конечно, в его жизни бывали и редкие исключения из этого правила, но все равно он никогда не спешил открываться каждому встречному. А если и открывался кому-то из близких, то никогда не делал этого до самого конца, всегда оставляя самый темный, потаенный уголок души неприкосновенным. Когда-то, очень давно, в раннем детстве, он даже честно пытался быть более открытым, доверчивым к миру человеком. Но это недоверие, это ожидание удара в спину настолько глубоко въелось в его подкорку подсознания, засело там ржавым гвоздем и никак не хотело оттуда вылазить наружу. Возможно, оно на самом деле и не въелось туда в процессе жизни, а он просто был таким замкнутым изначально, родился с этим внутренним панцирем. Тэхёну временами искренне казалось, что он уже давно, безвозвратно потерял себя в этом мире. Потому что с каждым новым человеком он подсознательно становился совершенно другим и другим. С каждой минутой, с каждым мимолетным мгновением подстраиваясь под чужие ожидания, он менялся и менялся, стирая собственные границы. Бесчисленное количество раз он себя терял в этих чужих масках, и бесчисленное количество раз себя так и не находил, оставаясь пустой, гулкой оболочкой. – У тебя сегодня был трудный день, Тэ, – тихо, с тяжелым вздохом сказал папа. И произнес он это так искренне, с такой болью, будто бы этот плохой, паскудный день был у него самого, на его собственных плечах. Папа действительно всегда был очень хорошим, мягким человеком. Он всегда умел искренне сочувствовать, сопереживать чужой боли и всегда, в любой ситуации, мысленно ставил себя на место другого человека, пытаясь понять его мотивы. В этой семье он был единственным источником тепла, пусть и слабого. – Да, – едва слышно ответил Тэхён и, перестав мучить футболку, переключился на то, что начал судорожно теребить край пледа. – Мама злится на меня. Опять. За что-то... за то, чего я не помню. – После смерти Минджуна... – отец вдруг резко замолчал на полуслове, его дыхание перехватило, и он замер на секунду, словно это имя — имя погибшего младшего сына — обожгло ему язык. – Она... слишком сильно изменилась, Тэхён. Сломалась. – Пап, что тогда на самом деле произошло? – резко повернувшись к нему, спросил Тэхён. Голос его задрожал. Как бы он ни пытался все эти годы вспомнить тот роковой день, как бы отчаянно ни мучил свой собственный мозг, вытаскивая обрывки образов, у него никак, абсолютно никак не получалось вспомнить хоть что-то связное. В памяти стояла глухая, черная стена. Либо он тогда был слишком маленьким, несмышленым ребенком и просто не помнит деталей в силу возраста, либо его мозг из-за слишком сильного, запредельного стресса сам, в качестве защитного механизма, начал безжалостно стирать все трагичные, кровавые моменты из его жизни. Тэхён не мог знать этого точно. Ему лишь смутно казалось, глубоко на периферии сознания, что он что-то помнит, что-то знает, какую-то страшную деталь, но не может вспомнить её до конца, не может понять её суть. – Ты был слишком маленьким тогда, чтобы понять всю эту трагедию, – папа снова тяжело вздохнул, его плечи понуро опустились, и он безвольно опустил голову вниз, разглядывая узор на линолеуме. – Да и мы... с матерью сознательно не рассказывали тебе ничего. – Я уже вырос, пап. Ты можешь мне рассказать все прямо, – твердо ответил Тэхён, подаваясь вперед. Но в ту же секунду внутри него похолодело, он вовсе не был уверен, что действительно хочет знать эту страшную правду. Но глухое, болезненное любопытство и яростное желание наконец понять всю эту уродливую семейную ситуацию, этот культ ненависти, было сейчас сильнее, куда больше любого страха перед прошлым. – Это был несчастный случай, Тэ... Обычный, несчастный случай, – выдохнул Сонджин, и его голос заметно дрогнул. – Какой именно? – Ты и Минджун... вы тогда весело играли в саду за домом. Это был самый обычный день. Вы смеялись на всю улицу, гонялись друг за другом по траве, – горько улыбнулся про себя отец, на мгновение зажмурившись и воскрешая в памяти те редкие, безвозвратно утерянные счастливые моменты до того, как случилась эта непоправимая катастрофа, разделившая их жизнь на до и после. – Ты ведь был его старшим братом, Тэ... И он просто обожал тебя, ходил за тобой хвостиком. – А потом? Что было потом? – быстро спросил Тэхён, чувствуя, как дыхание спирает от ужаса. Хотя ему уже сейчас было смертельно страшно даже представить, что именно было потом, за этой завесой его амнезии. – Вы играли вдвоем с мячом. В какой-то момент ты, видимо, решил сделать перерыв, устал и побежал в дом, чтобы набрать в стакан воды. Минджун остался один в саду. Всего на пару минут. Тэхён судорожно сглотнул скопившуюся слюну, лишь безмолвно кивнув головой, требуя продолжения этого кошмара наяву. – Мячик... он случайно укатился через открытую калитку прямо на дорогу. И Минджун... он побежал за ним. Маленький совсем, не соображал ничего. – На дорогу?! – переспросил Тэхён в полном недоумении, его глаза расширились. Внутри все кричало от непонимания, как ребенок мог оказаться на проезжей части. – Да... Он побежал за ним, не глядя по сторонам. А машина.. она появилась слишком внезапно, прямо из-за угла, – отец сделал долгую, мучительную паузу, с трудом сдерживая дыхание. Тэхёну в этот миг показалось, что с его осунувшегося, бледного лица вот-вот, прямо сейчас скатится скупая, тяжелая слеза. – Водитель... он честно пытался затормозить, на асфальте остались черные полосы, но он просто не успел. Физически не успел остановиться. Тэхён окончательно застыл, превращаясь в статую. В его сознании, подобно удару молнии, вспыхнуло страшное, беспощадное понимание своей прямой причастности к этой смерти. Это ведь он ушел. Он оставил его. И он теперь не знал, винить ли себя до конца дней за эту минутную жажду или нет. Но та страшная вина, которую с таким остервенением каждый божий день вешала на него обезумевшая мать, слишком уж глубоко, намертво въелась в его существо, став частью его самого. – И ты... ты никак не мог знать, что все так ужасно произойдет, – мягко, с бесконечной жалостью сказал отец, протягивая руку. – Тэхён, посмотри на меня. Ты сам был всего лишь ребенком. – Но мама же... мама ведь винит именно меня? Прямо говорит об этом, – сдавленно спросил Тэхён, и его голос сорвался на сиплый шепот. – Мама не винит тебя на самом деле... Она винит себя, – папа снова сделал тяжелую паузу, подбирая оправдания для женщины, разрушившей их дом. – Она... она думает, что как мать должна была предвидеть это, должна была в ту секунду быть рядом с вами, защитить своего ребенка. – Но её же не было там, в саду! Там был я! Я должен был смотреть! – Тэхён из-за всех оставшихся сил пытался сдержать горючую, жгучую слезу, которая так упорно и норовила скатиться по его бледному, напряженному лицу, выдав его окончательный внутренний крах. – Ей нужно время, чтобы переболеть это, и тебе тоже нужно время. Но помни, сынок, всегда помни, что ты ни в чем не виноват, – твердо сказал папа, придвигаясь ближе и крепко, до боли обнимая Тэхёна за подрагивающие плечи. Сейчас, находясь в этих отцовских объятиях, Тэхён буквально разрывался на две противоположные, непримиримые стороны. С одной стороны, холодный разум твердил, что он действительно не был виноват в гибели брата, потому что он точно так же, как и Минджун, был тогда всего лишь глупым, маленьким ребенком. А родители... вот та самая мама, она — взрослый человек — должна была бдительно следить за ними двумя, контролировать их безопасность, ведь они вдвоем были всего лишь беззащитными детьми! Да, Тэхён был старшим братом для него, но ключевое слово — он был тоже ребенком. Но матери... матери подсознательно было куда удачнее, проще и выгоднее винить во всем именно Тэхёна, перекладывая свой собственный экзистенциальный ужас на его плечи. Возможно, папа сейчас глубоко ошибался, когда упрямо говорил, что она не винит Тэхёна, а винит только себя. Тэхёну же на основании всей его серой, безрадостной жизни казалось, что она ни секунды не винит себя, а винит во всем только его одного, желая его медленного уничтожения. Тэхён молча сидел рядом с отцом, ощущая, как внутри него, вопреки всем утешениям, лавиной нарастает то самое уродливое, удушающее чувство вины. Чувство, которое он теперь никак, ничем не мог прогнать из своего сердца, несмотря на все эти правильные, добрые слова отца. Оно пустило корни. – Кто тебе звонил-то только что? – попытался перевести тему и заметно оживился вдруг отец, отстраняясь и мягко улыбаясь, чтобы разрядить эту тяжелую, гробовую атмосферу. – Друг звонил. Намджун. Позвал к себе на день рождения, сегодня отмечают, – бесстрастно ответил Тэхён, вяло пожимая плечами, словно речь шла о чем-то глубоко безразличном. – Конечно! Тебе нужно обязательно пойти, нужно развеяться, – слегка улыбнулся отец, поднимаясь с кровати. – Хочешь, я подвезу тебя на машине? – Буду только рад, – тихо ответил Тэхён. Ему сейчас действительно совсем не хотелось в такую промозглую, серую погоду тащиться через весь город пешком, наедине со своими мыслями. Машина отца казалась временным спасением. – Тогда договаривались, жду тебя в машине, выезжаем через десять минут, – папа ободряюще положил свою широкую руку на плечо Тэхёна, еще раз мягко улыбнулся ему и быстро ушел из комнаты, плотно закрыв дверь и давая Тэхёну необходимое время на сборы. Тэхён, оставшись один, тут же суетливо засуетился по комнате, лихорадочно ища в шкафу, что бы ему такое надеть на эту треклятую вечеринку. Почему-то именно в такие критические, панические моменты ему всегда казалось, что абсолютно все приличные вещи из его гардероба куда-то бесследно исчезают, оставляя его голым перед лицом враждебного мира. Это была еще одна деталь его личной паранойи. И тут, перебирая вешалки, ему случайно попалась на глаза старая, но любимая белая рубашка с изящными рюшами вдоль пуговиц. Он быстро натянул её, а поверх, для защиты от вечерней прохлады, он одел свой темно-синий, тяжелый пиджак, украшенный тонкими белыми узорами по краям лацканов. На низ он без лишних раздумий надел свои привычные, слегка потертые голубо-серые джинсы. Маска для выхода в общество была готова. Тэхён посмотрел в зеркало, и оттуда на него глядел бледный, чужой парень с пустыми глазами, готовый играть свою очередную роль. Когда Тэхён спустился вниз, папа уже ждал его в машине поэтому быстро запрыгнув в серый джип они умчались по заснеженной дороге. Колеса тяжело шуршали по свежему снегу, а за окном мелькали безликие, утопающие в сугробах серые провинциальные пейзажи. В салоне пахло старой кожей и мятным освежителем, но этот привычный уют не мог заглушить тупую боль в груди Тэхёна. Намджун жил недалеко поэтому ехать пришлось недолго, вот уже за третьим поворотом показался дом Намджуна. Дом был огорожен маленьким, низким заборчиком, во дворе стояла небольшая белая ёлка, были большие окна. Дом был украшен в новогодних традициях, в нежных тонах. Сквозь морозные стекла лился мягкий, золотистый свет, обещающий покой, которого Тэхён был лишен. Папа остановил машину у дома Намджуна. Техён смотрел на дом, держа в руках маленькую коробку с подарком. Подарок пришлось покупать по дороге к Намджуну, но Тэхён отнёсся к этому с ответственностью, поэтому был точно уверен, что Намджуну понравится, хотя и было немного волнительно. Пальцы сильнее сжали картонные края коробки. – Ну вот, приехали, – сказал папа вырвав Тэхёна из своих мыслей. – Спасибо, пап, – Тэхён кивнул и натянуто улыбнулся, собираясь выходить. – ты в порядке? – спросил Сонджин взгялнув на сына. Его взгляд, полный тяжелой отцовской тревоги, проникал под кожу. – да. Просто немного переживаю, – ответил Тэхён. – почему? – поинтересовался отец. – там будет чимин. Мы поссорились, – ответил Тэхён тяжело вздохнув. Для Тэхёна папа был всегда лучшим другом, он знал, что папе можно доверять абсолютно все или почти все. В какой-то степени для Тэхёна он был единственным человеком которому можно доверять. Папа с детства его защищал, перед мамой за, что она на него злилась, перед хулиганами которые могли задирать Тэхёна. Папа всегда стоял за него горой. Тэхён будет благодарен ему за это своей жизнью и душой. Но показывать всю глубину своего удушья отцу сейчас не хотелось. – ерунда, – отмахнулся Тэхён. – если это ерунда, то зачем переживать? – улыбнулся Сонджин, пытаясь подбодрить его своей теплой, привычной улыбкой. – верно, – кивнул Тэхён. – если что-то пойдет не так, звони, – сказал папа. – Я приеду в любой момент. – Спасибо.

Glass Animals — «Aglow»

Тэхён открыл дверь, вышел на морозный воздух и направился к дому Намджуна. Ледяной ветер тут же обжег лицо, словно отрезвляя. Папа проводил его взглядом, пока Тэхён не скрылся за дверью. Едва он переступил порог, как его накрыла волна тепла, смешанная с запахом хвои и мандаринов. – Ну наконец-то, мы уж думали, ты вообще не придёшь, – сказал Намджун подходя к Тэхёну. Именинник выглядел слегка запыхавшимся, но искренне радостным. – извините, я думал буду вовремя, – ответил Тэхён пожимая плечами, пытаясь спрятать внутреннюю дрожь под маской безразличия. – ты наверняка крутился у дзеркала и думал как впечатлить Ким Сокджина, – произнёс саркастично Сокджин, вальяжно выплывая из гостиной со стаканом пунша. – только ради тебя, – в тон ему ответил Тэхён, чувствуя, как привычный пинг-понг колкостей возвращает его к реальности. – Сокджин, ты впечатлен? – вполне, – самодовольно ответил Сокджин, поправляя воображаемую корону на голове. – теперь я спокоен, – ответил Тэхён улыбнувшись. Сокджин всегда разбавлял напреженую обстановку, хоть шуточки у него были дурацкие и смеялся с них не каждый, но порой это действительно помогало. Тэхён почувствовал, как невидимые тиски на его шее слегка ослабли. Но это было лишь затишье перед бурей. – а где чимин? – спросил Юнги отрываясь от экрана своего телефона. Его голос прозвучал слишком резко, разбивая хрупкий уют. – у него какие-то дела, – коротко ответил Намджун, явно пытаясь замять неудобную тему. – его отсутствие как-то подозрительно совпало с ссорой, – многозначительно сказал Сокджин, прищурив глаза. – Я ни с кем не ссорился, – ответил Тэхён косо взягнул на друга. Сердце сделало опасный кульбит. – А теперь хватит, – жестко встрял в разговор именинник, переводя взгляд с одного на другого. – Это мой день рождения. – окей, Намджун, ты выиграл, – вздохнул Сокджин, поднимая руки в притворном жесте капитуляции. – где твой торт именинник? – спросил Тэхён, выискивая взглядом сладость, чтобы окончательно увести разговор от опасной черты. – сейчас принесу, – Намджун собирался уходить за тортом как тут же развернулся, испепеляя всех грозным взглядом. – Кто первый начнет спорить, тот лишается куска. – тогда я молчу, – сказал сокджин делая вид будто проглатытывает ключик от замка на рте. – Хотя бы до второго куска. Намджун ушёл за тортом, а напряжение в комнате стало спадать, разговоры постепенно Перешли на шутки и планы на каникулы. Как у обычных школьников. Все казалось таким правильным, таким безопасным. Прошло время весёлых бесед и Намджун вернулся из кухни с большим шоколадным тортом, украшенным яркими свечами. Огоньки зловеще и красиво подрагивали, отражаясь в темных стеклах окон. Сокджин сразу оживился. – вот это я понимаю тортик, – у Сокджина кажется повисла нижняя челюсть от детского восторга. – я тебе пальцы поотрубаю, – в шутку, но довольно веско ответил именинник заметив как Сокджин уже задумал тянуть свои руки-крюки к торту. – Какой же ты кровожадный, – шутливо захныкал Сокджин. – Я думал ты любишь своих друзей. – я не успел сфоткать свой тортик, – прищурившись и сделав злобное лицо ответил Намджун. – у Намджуна сегодня настроение боевое, – сказал Тэхён смеясь вместе со всеми. – Сокджин все равно полезет, – тихо засмеялся Юнги, не сводя странного, липкого взгляда с Тэхёна. – У него же шило в.. – вы все такие бяки. Я просто хочу тортик, – обиженно сказал сокджин. Именинник аккуратно поставил торт на стол и начал зажигать оставшиеся свечи. Комната наполнилась мягким светом и все замолчали, завороженные игрой теней на стенах. – ну что, кто будет петь? – сказал Намджун, оглядывая компанию. – я пас. У меня голос только для великих речей, – ответил самовлюбленно Сокджин. – это что-то новенькое, – сказал Тэхён улыбаясь, хотя внутри снова зашевелился холодный червь тревоги. – Давайте просто загадаем, чтобы Сокджин перестал говорить, – сказал Юнги с усмешкой. – отлично желание, – засмеялся Намджун. – Но я загадаю свое. Намджун закрыл глаза, сделал глубокий вдох и задул свечи, отправляя свое желание куда-то в неизвестность, надеясь, что оно сбудется. Тэхён каждый раз думал, что это неправда и желания не сбываются, ведь нет такого на свете, нет мистики, ведьм, санты, или чтобы вот просто так желания сбывались. Но каждый раз когда он задувал свечи, почему-то хотелось верить. Верить в лучшее. И каждый раз лучше не было. Мелкий дым от свечей разлетелся вокруг торта, пахнуло паленой каплей воска. Сокджин громко захлопал а Юнги сдержанно улыбнулся про себя. – ну что, теперь можно резать, – довольно спохватился Сокджин. – только после того как я съем первый кусок, – ответил именинник. – Это дискриминация, – надул щёчки Сокджин. – тишеее, – протянул Тэхён, чувствуя, как его собственное сердце начинает биться быстрее без видимой причины. – ты съел весь недельный запас, – сказал Юнги. – ужасные вы люди, а Юнги хуже всех, считает сколько я ем, – Сокджин сделал обиженный щенячий взгляд. Намджун начал резать торт. Вечеринка в самом разгаре. Гости смеялись музыка играла громко, басы вибрировали в полу, отдаваясь в подколенях. Тэхён стоял у стола с напитками, крутя стакан в руках, наблюдая за весельем со стороны, словно через толстое стекло. Рядом вдруг оказался юнги держа в руке банку с содовой. Его близость ощущалась удушающе. – веселишься? – спросил он подходя ближе. Его глаза блестели слишком лихорадочно. – а ты? – Тэхёну не хотелось отвечать, поэтому он спросил в ответ. Пускай они веселись всей компанией, вели себя как маленькие дети, дурачились, Тэхён все равно не мог забыть рассказ папы, который крутился у него в голове будто заевшая пластинка. Образ маленького Минджуна и летящей машины выжигал мысли. – типо того. – Юнги сделал шаг ближе, вторгаясь в его личное пространство. – Хочу чтобы ты знал что я всё ещё.. – Мы же это уже обсуждали, – грубо перебил его Тэхён, пытаясь отступить назад, но уперся спиной в край стола. – Это ты обсуждал. Я молчал, – ответил Юнги, и его голос стал пугающе низким. – мы друзья. Зачем ты это начинаешь? – спросил Тэхён, чувствуя, как паника ледяными пальцами касается горла. – Тэхён, я.. – Юнги резко схватил Тэхёна за руку. Хватка была железной. – Я люблю тебя, всегда любил, ты можешь сколько угодно делать вид, что между нами ничего не было но для меня это не так. – хватит, – Тэхён попытался вырваться, но страх сковал мышцы. Юнги внезапно делает шаг вперед хватая Тэхёна заплечь и наклоняется чтобы поцеловать. Это было насилие, грубое и эгоистичное. Тэхен начинает вырываться пытаясь отбиться от сумасшедшего Юнги, краем глаза видя, как мир рушится. Дверь гостиной открывается и на пороге появляется Чон Уджин и Чимин. В миг замирает все, замирает весь мир, вместе с ним Уджин, его взгляд цепляется за юнги и Тэхёна. Время превратилось в густой, липкий кислотный химикат. Тэхён увидел торжество в глазах Чимина и лед в глазах Уджина. – Ого, рад что вы сошлись, – с притворной, ядовитой улыбкой сказал Чимин. Каждое слово было как удар хлыстом. – кажется я не вовремя, – с холодным, мертвым взглядом сказал Уджин. Его голос резал без ножа. – Вовремя, ведь ничего не было, – крикнул Тэхён, задыхаясь, пытаясь отдышаться отходя подальше от Юнги, который все еще стоял слишком близко. – мы с Тэхёном снова вместе, – нагло перебивая ответил Юнги, закрепляя ложь. Тэхён понял что всё это было мерзкой подставой, грязным, разыгранным как по нотам спектаклем. Он думал, что его бывшие друзья не будут способны на такое, но как же он ошибался и как же он наказан за свою глупую доверчивость. – Какая милая пара, – издевательски протянул чимин. – Уджин, пошли. Уджин разворачивается и уходит а Чимин с победной, хищной улыбкой идёт следом за ним, даже не оглядываясь. Тэхён был опустошен, выпотрошен до самого дна. Хотелось побыстрее уйти, сбежать в метель, Подальше от всех и Подальше от всех предательств этого проклятого города. – что ты наделал? – яростно, со слезами бессилия на глазах спросил он, глядя на Юнги. – я просто вернул своего парня, – улыбка с лица Юнги никак не угасала, она выглядела маской психопата. – Кого? – переспросил Тэхён, чувствуя, как внутри закипает глухая ненависть. – Желаю тебе счастливой жизни с этой верой. – я наконец-то избавился от новенького, – сказал Юнги и Тэхёну показалось, что тот сейчас начнет прыгать от счастья, празднуя свою грязную победу. – и что? Это не решает всего, – пальцы у Тэхёна кажется от злости начали подрагивать так сильно, что он едва мог сжать кулаки. – Бежать и оправдываться, я не собираюсь как и я общаться с тобой и Чимином.

❆❆❆

Agnes Obel — «September Song»

Тэхён заходит домой, чувствуя дикую, свинцовую усталость после длинного вечера. Все начиналось так красиво, Сокджин шутил свои дурацкие шуточки, они смеялись, ждали сладкий торт. Все было как в старые добрые времена. До тех пор как появился Юнги и Чимин, вовлекая в их личные дела новенького, который стал очередной бездушной игрушкой для Чимина, которой можно поиграться каждый раз когда становится скучно. Или до тех пока не станет скучно с ней. Тэхен только снял куртку и кожаные ботинки как из кухни донесся бодрый голос мамы. Этот звук значил лишь одно — шоу продолжается. Тэхен тут же удивился, давненько такого не было, а тут мама такая радостная, что-то либо не так, и у неё головушка поехала уж точно или произошло, что-то фантастическое раз мама радостная. Внутри парня, прямо под ребрами, зашевелился холодный, склизкий страх. Этот внезапный прилив материнского веселья казался инородным телом в их промерзшем, замолкшем доме. – Тэхён, ты вернулся? – спросила мама из Кухни, доставая пирог из духовки. По дому пополз приторно-сладкий, душный запах запеченного теста и ягод. – А мы как раз тебя ждали. Тэхён давненько не видел мать такой весёлой и для него это было вполне удивительно. Это пугало сильнее любой её вспышки ярости. Мама сияла ярче любой звезды. Но это был не теплый свет, а мертвенный, фосфорический блеск, от которого хотелось зажмуриться. Тэхён замирает на секунду недоумевая. мама хлопочет у духовки, на её лице сияющие улыбка. А ведь ещё несколько часов ранее она говорила, что стоять у плиты ей не в радость, и была очень злая, срывалась на всех. И вот теперь эта маска идеальной хозяйки из старых американских сериалов сидела на ней как влитая, не оставляя зазоров для прежней скорби. – мам, – осторожно позвал Тэхён идя на кухню. Шаги его были тихими, крадущимися. – Ты в порядке? – конечно, – безмятежно ответила мать вытирая руки о полотенце. Движения её были резкими, механическими. – А почему ты спрашиваешь? – потому что ты.. – Тэхен оборвал себя подбирая подходящее слово. Ему казалось, что если он произнесет это вслух, хрупкая иллюзия разобьется. – Улыбаешься. – А что в этом плохого? – спросила Хаён раставляя тарелки на столе. Фарфор громко, неприятно звякнул в тишине. И действительно плохого в этом ничего такого и не было, но если вспомнить когда было такое последний раз, Тэхён такого наверное бы уже и не вспомнил. Память выдавала лишь серые будни, полные глухих упреков и тяжелых вздохов. Ему хотелось искренне радоваться счастью мамы, но ему казалось, что это не предвещало ничего хорошего. Это походило на затишье перед бурей. – Да я просто подумала, что давно не радовала семью домашней выпечкой, – мама поставила пирог на стол. Коричневая корочка пирога блестела в свете кухонной лампы. – Он отравлен? – спросил Тэхён глядя на пирог на столе. Шутка вышла сорванной, горькой, полной скрытого подозрения. – Милый, что ты такое говоришь? – мама кладет нож рядом с пирогом. Металл зловеще блеснул. – Что? – да, Тэхён расслышал то, что сказала мать, но он не мог поверить своим глазам и ушам, было ли это точно его мать. Она не называла его так уже несколько лет, со дня катастрофы. Тэхён садиться глядя на маму которая сияет словно впервые за долгое время обрела спокойствие. Это спокойствие казалось Тэхёну симптомом тяжелой, прогрессирующей болезни. На кухню заходит папа с кружкой чая. Он останавливается замечая пирог. На его лице отражается целая гамма чувств — от шока до слабой, трусливой надежды. – Ты что пирог изпекла? – удивлённо спросил он. – Тэ, похоже, мы просто отвыкли, – сказал отец поставив кружку на стол и переводя взгляд с жены на сына, словно умоляя Тэхёна подыграть этому внезапному безумию ради общего мира. – Разве ты не рад за маму, Тэ? – спросила Хаён начиная укладывать салфетки. Её пальцы разглаживали бумагу с пугающей тщательностью. – Ты ходила к соседям? – спросил Тэхён, цепляясь за единственную зацепку. – Да, потрясающие люди, – ответила мать, и в её глазах на миг промелькнуло что-то. – Значит, не зря ходила? – довольно спросил отец, поспешно ухватившись за объяснение её хорошего настроения. – Это был один из самых лучших вечеров, – кажется мать засияла еще больше. – И, что вы обсуждали? – Тэхёну показалось узнать это было самым необходимым и это нужно было спрашивать в самом начале, казалось, что в этом и есть ключ к разгадке. Предчувствие так сильно сдавило грудь, что дышать становилось все труднее. –Мы говорили о том как важно ценить близких, – мать поставила перед ним кусок пирога. Красный ягодный сок медленно вытекал на белую керамику, похожий на кровь. – Семья - это все, что имеет значение. – А до этого ты не знала? – язвительно ответил Тэхён, не в силах сдерживать накопившуюся внутри желчь. Мать проигнорировала его выпад, словно находилась под действием сильного успокоительного. – Скоро у нас все будет хорошо, – мама загадочно улыбается. Вот это наверное больше всего пугало, Тэхён давно убедил себя, что хорошо у них не будет. Никогда. Наверное счастье это не для него. Счастье не для их семьи. Он не понимал чем провинился он, и чем провинилась его семья, за, что они такое заслуживали. Но наверное от этого никуда не деться выхода просто не было. Они были прокляты, и этот пирог казался поминальным. – Что это значит? – Спросил он, вглядываясь в пустые, блестящие глаза матери. – не хочу портить сюрприз, – пугающе и одновременно интрегующее ответила мать. – Когда мы это увидим? – спросил в ответ Тэхён. – Дорогой, не торопи события, всему в своё время, – мать погладила его по плечу. Её ладонь была ледяной, несмотря на то, что она только, что стояла у горячей духовки. Тэхён едва удержался, чтобы не отпрянуть. – похоже это огромный сюрприз, – просто и радостно ответил отец, послушно заглатывая наживку. Тэхён, словно на иголках, его что-то пугало и беспокоило, предчувствие хорошим не было. В это время папа был ничем не озадачен, кажется его всё устраивало, и он был вполне рад, но если так подумать папа всегда был наивным и простым. Он всегда предпочитал сладкую ложь суровой, уродливой реальности. – Тогда Почему этот сюрприз меня пугает? – тихо, едва слышно прошептал Тэхён в пустоту, но его никто не услышал.

❆❆❆

Hildur Guðnadóttir — «Defeated Clown»

Тэхён лежал в постели, и долго листал ленту соцсетей. Экран телефона слепил глаза, буквы расплывались, но он настырно всматривался в чужие, фальшивые жизни, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. Вдруг среди ночной глуши он чётко услышал тяжелый, металлический звук входной двери. Кто-то ушел. Тэхён решил пойти проверить. Все самое плохое, что могло произойти в его жизни уже произошло, и страшно ему не было. Апатия смешалась с фатальным любопытством. Спустившись на цыпочках вниз, он приоткрыл тяжелую дверь и выглянул наружу. На улице никого не было. Только мертвый, застывший свет луны окрашивал сугробы в синеватый цвет, ветер едва колыхал ветки ёлки во дворе. Тэхён развернулся снова уходя вглубь дома. Зайдя в свою комнату, он лег обратно в постель. Холод дома пробирался под одеяло, заставляя его сжиматься в комок. Он долго не мог уснуть. Пытаясь переварить сегодняшний день только в четвёртом часу начало клонить в сон. Тяжелое, липкое забытье едва коснулось его разума. Вдруг вновь раздался звук входной двери. Что тут же прогнало сон. Звук был отчетливым — щелчок замка, тихий скрип петель. Кто-то вернулся? Или ушел снова? Тэхён снова пошел проверять. Он прислушался, но вокруг стояла тишина. Дом словно затаил дыхание, выжидая, пока парень сделает следующий шаг. В темноте коридора углы казались глубже и темнее, чем обычно. Всё это и в правду пугало, Тэхён не знал, что двигало им когда он каждый раз шёл проверять звуки. Плохое предчувствие никак не давало спокойно жить, его руки тянулись к шее и будто бы сдавливали её. Удушливо. Тэхёну казалось, что он перестает дышать. Собственный страх материализовался в удушающий спазм. Одновременно фантомные пальцы вины перекрывали кислород. Тэхена разбудили голоса доносящиеся снизу. Они звучали натужно, истерично, разбивая утренний покой. Он вздрогнул, распахивая глаза. В комнате было светло. Он взглянул на часы, они показывали восемь ноль ноль. 8:00 Неужели всё это был просто сон. Весь этот ночной кошмар, хождения к двери — неужели это просто игра измученного разума? Тэхён вышел из комнаты и заметил в гостиной кучу коробок. Картонные, серые, пыльные ящики заполонили все пространство, превращая уютную комнату в склад. Они, что снова переезжают и никто не хотел сказать об Тэхёну. Опять бегство? Опять попытка скрыться от призраков прошлого? – Зачем ты достала вещи Минджуна? – закричав отец пытаясь докричаться до матери. Его голос сорвался на хрип, в нем звенела настоящая паника. – Ты не понимаешь, они нужны, – спокойно, со страшной методичностью ответила мать доставая маленький вязаный свитер из коробки. Тэхён узнал его — этот свитер был на брате в тот роковой день. Тэхён не помнил этого. Образ внезапно из ниоткуда появился и так же исчез. – Для чего? после вчерашнего, я думал, что тебе стало лучше, – сказал папа, его руки дрожали, когда он пытался перехватить коробку. – Так и есть, – мама никак не переставала улыбаться. Её губы растянулись в неизменной, застывшей гримасе счастья, пока руки перебирали старые детские вещи. – Тогда зачем ты принесла все эти вещи? – в отчаянии воскликнул Сонджин. – Что здесь происходит? – спросил Тэхён хотя кажется итак все было понятно. Мир рушился прямо у него на глазах. – Тэ, ты как раз вовремя, – обернулась мать в его сторону, заодно подбирая какую-то тряпку. Это был старый детский шарф со следами потемневшей от времени грязи. – Помоги мне тут прибраться. Нам нужно подготовить все. – А зачем нужен был этот бардак? – спросил Тэхён, делая шаг назад, ближе к выходу. – Прошу вас, не задавайте вопросов, – сказала мать и Тэхёну показалось, что её взгляд был вполне обезумившим. Зрачки были расширены, в них не было прежней осмысленности, только дикая, пугающая фиксация на одной ей известной идее. – Скоро у нас все будет хорошо. Его начинало это пугать. Каждая клеточка его тела кричала об опасности. – Тэхён, на холодильнике лежит номер позвони по нему, – кинул в сторону Тэхёна быстро отец. Его лицо было бледным, как полотно, он наконец-то понял, что ситуация вышла из-под контроля. – Нет мне не нужен врач! – мать резко разворачивается, её голос на секунду потерял свою слащавость, став ледяным и острым. – Я в полном порядке. В абсолютном порядке, слышите? – тогда объясни, почему ты ведешь себя так, – крикнул Сонджин, его нервы были уже явно на исходе. Он тяжело дышал, сжимая кулаки. – Я просто хочу чтобы все было как раньше, – ответила Хаён, снова возвращая на лицо блаженную улыбку и прижимая к груди поношенный детский свитшот. – Ты снова об этом, – тяжело вздохнул отец, закрывая лицо руками. — Так больше не может продолжаться, Хаён. Мы не можем вернуть его. – Как раньше? И чем тут помогут вещи Минджуна? – встрял Тэхён. Его собственный голос казался ему чужим, доносящимся из-под воды. – Скоро вы все поймёте, – мать бережно кладёт пластмассовую игрушку в коробку. Её движения были похожи на какой-то ритуал. – Нет, Хаён, ты должна остановиться, – отец повышает на неё голос, делая шаг вперед, пытаясь забрать коробку силой. – остановиться? – задумалась Хаён, наклонив голову набок, и тут же улыбнулась своей пустой, мертвой улыбкой. – Уже поздно. Уже поздно. Поздно. Это слово эхом отозвалось в голове Тэхёна, отдаваясь глухими ударами в висках. – Поздно для чего? – спросил у обезумевшей матери Тэхён, чувствуя, как пол уходит у него из-под ног. – Вы все поймёте, – бросила мать, легко уходя в коридор с очередной коробкой в руках. – Всему свое время. – Она сходит с ума. Я позвоню её доктору, – спохватился отец, бросаясь в сторону гостиной, где лежал его сотовый. Папа ушёл за телефоном, а Тэхён так и не понял, что произошло. Хотя тут и так всё было очевидно, но мысли смешивались, лезли туда куда не нужно, Тэхён хоть и понимал, что происходит, осознать это очень тяжело. Мозг отказывался принимать безумие, происходящее в стенах собственного дома. Тэхёну сразу кое-что вспомнилось. Детали пазлов начали со скрипом вставать на свои места. После того как они сходили к семьи Ли мама была целый день злая, но все равно бежала к ним. Будто искала там что-то. После того как она вернулась от них, она начала улыбаться, вчера испекла им пирог. Этот проклятый пирог, который пах так сладко. Нужно пойти к ним и узнать о чем они там так весело болтали. О чем пожилая пара могла говорить с обезумевшей от горя матерью, раз это заставило её вытащить вещи покойника? Пускай это и была обычная пожилая пара. Но Тэхёну казалось, что они либо что-то знали, либо они не бли такими обычными как ему казалось. За их благообразным фасадом скрывалось что-то гнилое, темное. – Я пойду к соседям Ли, – твердо сказал Тэхён, когда отец вернулся в коридор с трубкой у уха. – Зачем? – удивленно спросил отец, отрываясь от гудков в телефоне. – Изменения начались из-за них. И я хочу все узнать, – твердо сказал Тэхён. Внутри него закипала глухая, отчаянная решимость. – Тэ, нельзя беспокоить стариков, – ответил отец, но его голос звучал устало, у него самого не было сил бороться еще и с сыном. Отговаривать Тэхёна было уже бесполезно. Тэхён накинул на себя пальто выбегая из дома, ему было уже все равно на погоду. Ледяной ветер и колючий снег били в лицо, но он не замечал холода. Он почти бежал по заснеженной тропинке к соседскому участку. Он подошёл к дому пожилой пары и постучал в деревянную дверь. Звук удара вышел громким, паническим. – О, Тэхён, это ты, – радостно сказала старушка открывая дверь. Её сморщенное лицо расплылось в приветливой улыбке. – Заходи, не стой на холоде. Тэхён нерешительно заходит внутрь в доме пахнет печеньем и травами в углу комнаты горит камин. Сухой треск поленьев и сладкий, убаюкивающий аромат трав контрастировали с тем ледяным ужасом, который он принес с собой с улицы. – Присаживайся, я сейчас принесу что-нибудь к чаю, – гостеприимно сказала старушка, шаркая тапочками по мягкому ковру. – Я хотел поговорить о маме, – сказал Тэхён останавливая старушку на пол пути. Его голос прозвучал резко, ломая фальшивый уют этой комнаты. – О Хаён? Что с ней? – искренне заволновалась Ли Ён Хи, прижимая морщинистые ладони к груди. – Она изменилась после вашей встречи, достала вещи брата, – сказал Тэхён, в упор глядя на старуху. – Она ведет себя как сумасшедшая. – Мы просто поговорили с ней, – Ён Хи мягко, успокаивающе поставила дымящийся чай перед Тэхёном. – Помогли немного разобраться в себе. – Так поговорили, что она достала вещи Минджуна? – Тэхён едва подавливал своё негодование, чувствуя, как его трясет от злости и непонимания. – Что вы ей сказали? – Порой прошлое - это ключ к будущему, –по-философски, тихо сказала Ён Хи. Её глаза, окруженные глубокими морщинами, смотрели на Тэхёна с какой-то странной, пугающей жалостью. Порой прошлое - это ключ к будущему. Слова упали тяжелыми камнями в сознание парня. – Вы что-то ей сказали? Что именно? – Тэхён прищурился, подаваясь вперед чувствуя, как тепло от камина начинает казаться ему невыносимым, удушающим жаром из преисподни. – Возможно, мы упомянули кое-что лишнее, — тяжёлая дубовая дверь скрипнула, и в душную, пахнущую высушенной лавандой и старостью комнату вошёл Ли Чон Су. Шаги его были шаркающими, неуверенными. — Но это просто старая история, Тэхён. Тэхён не мигая смотрел на старика. Воздух в комнате казался застоявшимся, почти осязаемым. – Какая история? — его голос прозвучал суше, чем ему самому хотелось бы. – Это просто глупая легенда, Тэ, не бери в голову, — вмешалась старушка Ён Хи. Она бросила на мужа быстрый, затравленный взгляд, словно беззвучно умоляя его замолчать и не ворошить то, что веками спало под слоем дорожной пыли. – Расскажите, — Тэхён сделал шаг вперёд. Напряжение между ними можно было резать ножом. – Мы... мы просто упомянули в разговоре старую дорогу, — тихо, почти шёпотом произнесла старушка, и её пальцы судорожно затеребили край кружевной скатерти. Какую, к чёрту, дорогу? Мысли Тэхёна бились в черепной коробке, как пойманные птицы. Он чувствовал, как к горлу подступает тошнота от этого недосказанного, липкого страха, которым дышал этот дом. – За городом, в низине, есть заброшенная дорогой, — подал голос дедушка Чон Су, глядя куда-то мимо Тэхёна, в тёмное окно. — Местные называют её «Поворотной» дорогой. – Почему «Поворотной»? — Тэхён почувствовал как вены на его шее вздулись, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу. – Говорят... — Ли Ён Хи запнулась, её глаза блеснули от набежавших слёз. — Говорят, что на этой дороге люди иногда находят то, что когда-то безвозвратно потеряли. – Что вы имеете в виду? – Это дурное место, Тэхён. Место, где грань между нашим миром и... чем-то ещё истончается. Люди болтают, что если пройти по ней в определённый час — в самый глухой ночной час, — можно услышать голоса. Или увидеть тех, кого больше нет среди живых. Когда Чон Су закончил, в комнате повисла мёртвая, звенящая тишина. Тэхён опустил глаза, его пальцы мелко, неукротимо дрожали. Вся эта деревенская мистика, дешёвая чертовщина, в которую он никогда не верил, сейчас затапливала его сознание липким, первобытным ужасом. Ему до боли захотелось сорваться с места, выбежать из этого дома, заглушить этот бред. Но куда бежать? Из этой глуши, из этой растянувшейся на мили пустоты не было выхода. Выхода нет. И никогда не было. – И вы подумали, что рассказать ей об этом — нормально? — Тэхён едва выдавил из себя эти слова сквозь плотно сжатые зубы. Злость, горячая и острая, сменила оцепенение. – Мы не думали, что она воспримет это всерьёз! — старушка растерянно развела руками, её голос сорвался на плач. — Это же просто сказка, Тэ... Просто глупая сказка для утешения! – Сказка?! — Тэхён почти перешёл на крик, чувствуя, как внутри разгорается яростный пожар. — Она прямо сейчас ведёт себя так, будто Минджун жив! – Большинство местных не воспринимают это всерьёз, — попытался защитить жену Чон Су, но его голос дрожал. – Но только не вы. Вы сами в это верите. – Мы хотели как лучше... — тихо всхлипнула бабушка. Как, чёрт возьми, это могло сделать хоть что-то лучше?! Как?! Это не укладывалось у него в голове. Тэхён чувствовал себя запертым в клетке. Единственным его желанием было бежать, не оглядываясь, но он понимал, что не имеет права оставить отца наедине с этим кошмаром. Каким нужно быть безумцем, чтобы больному человеку, раздавленному, уничтоженному потерей ребёнка, рассказать такую историю? Ведь это элементарная психология, когда ты на самом дне, когда единственная альтернатива этой боли — петля или петляющий шаг в бездну, ты ухватишься за любую, даже самую безумную соломинку. Ты вознесёшь эту мысль до небес, ты сделаешь её своим божеством, потому что реальность без Минджуна для неё была невыносима. Не говоря больше ни слова, Тэхён развернулся и вылетел из дома соседей. Прохладный ночной воздух обжёг лицо, но не принёс облегчения. Дома Тэхён застал отца в кабинете. Пересказ разговора вышел рваным, сбивчивым. Отец слушал молча, лишь сильнее бледнел с каждым словом. – Не надо было отпускать её к ним одну, — глухо произнёс отец, потирая виски. — Но маму уже забрали в клинику. Всё под контролем, Тэ. Я только что разговаривал с её лечащим врачом, ей дали успокоительное. Остаток вечера прошёл как в тумане. Тэхён ворочался в постели, вглядываясь в тени на потолке, пока снизу не раздался яростный, полный леденящего отчаяния крик отца. Тэхён подскочил на кровати. – Что значит «она пропала»?! — отец кричал в трубку телефона, его пальцы так сильно сжимали пластиковый корпус, что тот жалобно хрустел. — Это закрытая клиника или шарашкина контора?! Тэхён, едва попадая ногами в тапочки, бросился вниз по лестнице. – Папа, что случилось? – Медсестра... медсестра делала ночной обход, — отец обернулся, его лицо было серым, глаза дикими, полными ужаса. — Мамы нет в палате. Она пропала. Мир вокруг Тэхёна на секунду остановился. Страх отца парализовал бы любого, но в голове парня вдруг с пугающей чёткостью выстроилась логическая цепочка. Все кусочки мозаики встали на свои места. Она пошла туда. Чёрт возьми, она пошла на эту проклятую «Поворотную» дорогу. Она свято верит, что встретит там их погибшего Минджуна и за руку приведёт его домой. Вот почему в последние дни она загадочно улыбалась и твердила, что всему своё время, и, что скоро всё наладится. Наладится... ценой её рассудка. Или жизни. Тэхён никогда не верил в мистику, считая себя прагматиком. Но в его памяти услужливо всплыли кадры из сотен просмотренных хорроров. И все они учили одному, если чертовщина реальна, то те, кто уходят во тьму за мертвецами, либо возвращаются обратно пустой, безжизненной оболочкой, зомби, призраками... либо не возвращаются вовсе. Есть и третий вариант. Они возвращаются прежними, а за ними следует мертвец. Который прежнем не будет. Удушливая, тяжёлая вина мёртвым грузом легла на его плечи. Зачем он пошёл на ту глупую вечеринку? Почему не остался с родителями у семьи Ли? Если бы он был рядом, он бы пресёк эти бредни стариков в зародыше. Он упустил её. Сам, своими руками.