DARK EROS: TILL I DIE

Ночь тяжело и плотно опустилась на скалистое побережье штата Мэн. Двухэтажный дом, укрытый от посторонних глаз соснами, стоял почти полностью погруженный в темноту. Только в кабинете на первом этаже, сквозь неплотно задернутые жалюзи, на траву падал теплый, приглушенный желтый свет. Итачи сидел за широким столом перед несколькими мерцающими мониторами. На одном из них была открыта защищенная судебная база данных. На другом пестрели отсканированные материалы какого-то старого, запутанного дела ФБР. Третий, разбитый на секторы, транслировал черно-белую картинку с камер наружного наблюдения, расставленных по периметру участка. Он давно уже ничего не читал. Строчки текста сливались в бессмысленное серое пятно. Его взгляд снова и снова, магнитом, возвращался к небольшой, потертой деревянной фоторамке, стоявшей прямо возле клавиатуры. На снимке были они. Сакура — смеющаяся так искренне, так заразительно, что у нее почти закрылись глаза от счастья. Ветер растрепал ее розовые волосы, бросая пряди на лицо. И он. Это была, пожалуй, единственная в мире фотография, где бывший Архонт Правосудия позволил себе по-настоящему, открыто улыбнуться. Не снисходительно. Не холодно. По-человечески. Пляж национального парка Акадия. Мэн. Теплый летний день. Светлый песок на их руках. Белый силуэт старого маяка вдали. И море, которое тогда казалось бесконечно спокойным, не таящим в себе никаких угроз. Итачи снял очки, которые теперь приходилось носить при долгой работе за экраном, и осторожно, почти невесомо провел большим пальцем по стеклу рамки, очерчивая ее лицо. Наверху, на втором этаже, в спальне тихо скрипнули старые половицы. Сакура перевернулась во сне. Итачи прислушался и едва заметно, тепло улыбнулся уголками губ. Она снова сбросила с себя одеяло. Как всегда. Пора было подниматься. Он уже отодвинул кресло, собираясь встать и пойти наверх, чтобы укрыть ее, когда… В кабинете резко стало холоднее. Это был не сквозняк от приоткрытого окна. Не океанский бриз. Это был тот самый пронизывающий, могильный холод, который приносит с собой только чужое присутствие из-за Завесы. Запахло темной ванилью. — Ты так и не научился запирать двери, — ровный, лишенный эмоций голос прозвучал прямо за его спиной. Из густой тени у книжного шкафа. Итачи даже не вздрогнул. Не потянулся к табельному оружию в ящике стола. Он даже не обернулся. — А ты так и не научился пользоваться дверным звонком, Саске, — спокойно ответил он. В черном, глянцевом отражении выключенного запасного монитора появился высокий силуэт. Черная рубашка. Черные брюки. Идеальная осанка и руки, привычно убранные в карманы. Саске медленно, бесшумно вышел из тени и подошел ближе к свету настольной лампы. Несколько долгих секунд младший брат молча смотрел на деревянную фоторамку, на счастливое лицо смертной женщины и на улыбку того, кого в Аду считали воплощением безжалостного Закона. Потом Саске перевел тяжелый, непроницаемый взгляд на темный потолок. На лестницу, ведущую на второй этаж. — Она там? — тихо спросил Архонт Наказания. — Спит, — коротко отозвался Итачи. Снова повисла тишина. Очень долгая. Густая. Тяжелая, как каменная плита. Пожалуй, это была их последняя настоящая, братская тишина. Рубикон, после которого возврата уже не будет. Саске первым нарушил ее. В его голосе не было ни угрозы, ни насмешки. Только холодная констатация фактов, за которой скрывалась отчаянная, извращенная попытка остановить неизбежное. — Завтра еще не поздно всё отменить, Итачи. Итачи ничего не ответил. Он смотрел на мониторы наблюдения. — Ты можешь вернуться домой, — продолжил Саске. Шаг ближе к столу. — Твое место пустует. Снова молчание. Итачи лишь скрестил руки на груди. — Отец готов сделать вид, что ничего не произошло. Он назовет это… временным помутнением. Итачи тихо, горько усмехнулся. Иллюзия прощения в Бездне всегда стоила дороже, чем открытая казнь. — Нет. — Мать… — Саске сделал едва заметную паузу, голос дрогнул на долю миллиметра. — Нет. Саске оперся обеими руками о край рабочего стола и наклонился, заставляя брата посмотреть ему прямо в глаза. Черные, как обсидиан, столкнулись с глазами, в которых больше не было адского кармина, а лишь человеческая усталость. — Это мой последний вопрос, — процедил Саске. Воздух в кабинете начал покрываться тонкой изморозью. — Ты действительно готов отказаться от всего? От абсолютной власти. От бессмертия. От своего истинного имени, перед которым трепетали легионы. От семьи. От Бездны. От них всех. Итачи выдержал этот испепеляющий взгляд. Затем снова опустил глаза на фотографию. Он молчал очень долго. Слушал, как бьются океанские волны о скалы. Слушал, как ровно и тихо дышит Сакура на втором этаже. Затем он медленно потянулся и осторожно, бережно взял рамку в руки. Словно это была не дешевая деревяшка со стеклом, а самая ценная, самая хрупкая вещь во всей огромной, холодной Вселенной. Его пальцы нежно коснулись запечатленного на бумаге смеющегося лица Сакуры. И только потом он ответил брату. Очень тихо. Почти шепотом, но в этом шепоте было больше силы, чем в грохоте падающих небес. — Я уже отказался. Саске замер, словно натолкнувшись на невидимую стену. — И не жалею ни об одной проведенной здесь секунде, — добавил Итачи. Он поднял взгляд на младшего брата. В глазах бывшего Архонта Правосудия не было ни капли сомнения. Ни страха перед смертью, которая теперь дышала ему в затылок. Ни тоски по утерянному величию. Там было только абсолютное, непоколебимое спокойствие человека, нашедшего свой дом. — Я не променяю ее… — Итачи сделал паузу, чеканя каждое слово, — …на бессмертие. Ни за что. Саске ничего не ответил. Он медленно выпрямился. Его взгляд метнулся на фотографию, на эту смеющуюся, сияющую смертную, срок жизни которой был короче вспышки спички. Затем он снова посмотрел на брата, который променял трон Ада на тепло ее рук. И впервые за тысячелетия своего существования Саске Учиха почувствовал полную, сокрушительную беспомощность. Он смотрел на Итачи и не мог понять его боли. Не мог понять этого выбора. Не мог понять, какая сила способна заставить бога добровольно стать смертным, чтобы просто иметь возможность обнять человека. Для Архонта Наказания этот свет был слишком ярким, а любовь — слишком непонятной аномалией, чтобы Бездна могла ее простить. Портленд, штат Мэн. 30 октября. Осенний ливень монотонно и тяжело барабанил по панорамным окнам темного кабинета, сливаясь с глухим шумом неспокойного океана. В комнате на первом этаже горел лишь тусклый свет настольной лампы да холодное, синеватое свечение нескольких мониторов. На экранах безостановочно бежали строки дешифрованного кода, красными нитями тянулись запутанные схемы теневых банковских переводов и висели детализированные спутниковые снимки одинокого куска скалы в Атлантике. Итачи Учиха, бывший Архонт, а ныне смертный агент, уже несколько часов подряд методично собирал разрозненные, окровавленные куски одной и той же гигантской головоломки. Он почти добрался до истины. Почти. Внезапно воздух за его спиной неуловимо изменился. Не скрипнула старая дубовая половица в коридоре. Не щелкнул замок. Не открылась дверь. Просто в прогретой комнате резко, до ледяного пара изо рта, стало холодно. Пространство наполнилось тяжелым, удушающим ароматом темной ванили и горелых камелий. Итачи не вздрогнул. Не потянулся к оружию. Он даже не поднял головы от экранов. Он уже знал. — Ты долго искал, — спокойно, без малейшей угрозы произнес знакомый бархатный голос из густой тени. Итачи медленно, почти с облегчением выдохнул и закрыл картонную папку с документами. — Да. — Нашел? Несколько секунд Итачи молчал, глядя на свое бледное отражение в погасшем мониторе. — Достаточно. Позади раздались неторопливые, размеренные шаги. Саске остановился в нескольких метрах от его стола. Идеально скроенная черная рубашка. Черные кожаные перчатки. Руки, как всегда, небрежно опущены в карманы брюк. Таким абсолютно, пугающе спокойным младший брат бывал только в одном случае — когда смертный приговор уже был вынесен и обжалованию не подлежал. Итачи медленно развернулся в кресле. Братья встретились взглядами. В этой тихой комнате не было ни ненависти, ни злости, ни жажды мести. Только две противоположные, несовместимые истины, столкнувшиеся в одной точке пространства. — Значит… это все-таки ты, — тихо сказал Итачи, глядя в обсидиановые глаза брата. Тот, кто стоял за проектом на острове. Тот, кто дергал за нити. — Да. — Отец знает? — Нет. — И не узнает. Саске едва заметно, медленно кивнул. Молчание затянулось. За стеной дома, оплакивая этот вечер, шумел холодный портлендский дождь, стекая мутными ручьями по стеклу. Итачи снова посмотрел на брата, изучая черты лица, которые знал вечность. — Ты ведь пришел не разговаривать, Саске. — Нет. Архонт Наказания сделал один шаг вперед. Воздух вокруг него стал настолько плотным, что казался осязаемым. Его голос прозвучал ровно, бесстрастно, словно он зачитывал древний судебный свиток: — Ты нарушил Закон. Итачи не стал спорить. Он знал правила Бездны лучше кого-либо. — Да. — Ты проник туда, куда запрещено входить даже действующему Архонту. — Да. — И ты сохранил знания, которые должны были быть уничтожены ради сохранения Баланса. Короткая, звенящая пауза. — Да. Саске долго, не отрываясь, смотрел ему в глаза. В этом взгляде не было жалости, но на самом дне черных зрачков плескалась тяжесть века. Потом он медленно произнес приговор. Девиз своего проклятого острова. Истину своей сути: — Poena est Veritas. Тишина. Итачи закрыл глаза. Лишь на одно короткое, человеческое мгновение. — Знаю. Он не поднял руку. Не попытался защититься или увернуться. Не призвал остатки своих сил. Он просто принял это. Его губы дрогнули, и он тихо, почти умоляюще произнес свою последнюю волю: — Береги ее… Впервые за весь этот мертвый разговор идеальное, высеченное из камня лицо Саске едва заметно изменилось. Челюсти сжались. Он прекрасно понял, о ком просит брат. Но ничего не ответил. Следующее движение Архонта оказалось настолько молниеносным, что человеческий глаз не смог бы его даже уловить. Лишь смазанная черная тень. В тихом кабинете прозвучал один короткий, влажный, глухой удар. Плоть порвалась. Итачи резко пошатнулся. Его дыхание с хрипом оборвалось, словно из легких мгновенно выкачали весь кислород. Руки бессильно упали вдоль тела. Он медленно, тяжело осел обратно в кожаное кресло. В горле зияла, смертельная рана. Густая, горячая артериальная кровь толчками хлынула наружу, мгновенно пропитывая рубашку, заливая стол, важные документы и клавиатуру. Но Итачи уже не сводил тускнеющего взгляда с небольшой деревянной фотографии, стоявшей рядом с мониторами. На нее тоже попали красные брызги. На снимке Сакура смеялась, искренне щурясь от яркого солнца на пляже Аркадия. Итачи смотрел только на нее. Его мир сузился до этой улыбки. Последние капли жизненной силы стремительно покидали его смертное тело. Очень тихо, из последних сил шевельнув окровавленными губами, он прошептал прямо в лицо смеющейся на фото жене: — Прости… Его взгляд замер. Остановился навсегда, подернувшись стеклянной пеленой. В кабинете снова воцарилась абсолютная, давящая тишина, прерываемая лишь стуком дождя по крыше. Саске Учиха еще несколько долгих секунд стоял абсолютно неподвижно над телом старшего брата. На его черной перчатке не осталось ни капли крови — Бездна забирала свое чисто. Потом Архонт Наказания медленно подошел к столу. Его тяжелый взгляд тоже опустился на фотографию в рамке. Он долго смотрел на эту счастливую, беззаботную смертную девушку рядом со своим братом. На ту, ради которой Итачи отдал бессмертие, а теперь и жизнь. На ту, которую он только что сделал вдовой. После чего Саске молча отвернулся и вышел в темноту коридора. Входная дверь закрылась за ним так же бесшумно, как и открылась. А спустя несколько часов, когда тело в кресле уже давно остыло, двор озарился светом фар. На мокрую гравийную подъездную дорожку плавно свернула черная «Ауди». Мотор мягко заглох. Сакура вернулась домой. К мужу. Не зная, что ее жизнь только что навсегда разделилась на «до» и «после».

***

Сакура медленно, словно шея заржавела, повернула голову к окну. За толстым, армированным стеклом зияла кромешная, непроглядная тьма. Лишь белая пена невидимых волн, разбивающихся о скалы где-то внизу, изредка выхватывалась тусклым светом тюремных прожекторов. — Уже ночь?.. — тихо, хрипло спросила она саму себя в пустой комнате. Она опустила взгляд на свои дрожащие руки. Кожа горела. Ее ладони до сих пор, абсолютно физически, хранили обжигающее, властное тепло чужих рук. Рук Архонта Наказания, затянутых в черную кожу перчаток. Она все еще чувствовала фантомное давление его пальцев на своей талии. Чувствовала, как он вел ее в том невозможном, безумном вальсе. Ее дыхание участилось. Паника начала подниматься от желудка к горлу липкой, удушливой волной. Сакура вскочила с кровати, едва не споткнувшись о собственные ватные ноги, и бросилась в крошечную ванную комнату. Она с силой оперлась обеими руками о края холодной раковины и уставилась в свое бледное, искаженное ужасом отражение в зеркале. Широко раскрытые, воспаленные глаза. Синяки от хронического недосыпа. Впалые щеки. И вдруг ее взгляд зацепился за что-то странное. Она замерла. Осторожно, дрожащими пальцами потянулась к своим растрепанным розовым волосам. В прядях, у самого виска, застряло что-то мелкое. Сакура подцепила это ногтями и поднесла к глазам. Это были крошечные, мерцающие серебряные блестки. Такие же, какими были вышиты звезды на тяжелых бархатных рукавах того платья, которого никогда не существовало в реальности. А рядом, в спутавшихся волосах, застрял крошечный, почти истлевший черный лепесток горелой камелии. Всхлип. Резкий, громкий, неконтролируемый. Он вырвался из ее груди, разорвав тишину ванной. За ним последовал еще один. Более глубокий. Болезненный. И в эту секунду стальная выдержка агента ФБР, выстраиваемая годами тренировок, психологических тестов и работы с маньяками, с оглушительным треском лопнула. Карточный домик ее рациональности рухнул. Сакура закричала. Она закричала так, что есть мочи, отбрасывая в сторону все попытки казаться сильной. Она зарылась обеими руками в свои волосы, с силой оттягивая их у корней, словно пытаясь физической болью вырвать себя из этого кошмара. — Когда реальность поплыла?! — в истерике, захлебываясь собственным криком, выла она. — Ну когда?! Когда я перестала отличать правду от бреда?! Ее колени подогнулись, но она продолжала цепляться за раковину. — Я схожу с ума! Схожу с ума! Это кричал не хладнокровный доктор профайлинга. Это кричал загнанный в угол, сломанный человек. Горло мгновенно начало санить от напряжения, связки рвались от животного вопля. Тело била крупная, жестокая дрожь, зубы выбивали барабанную дробь. Последним рывком, тем самым фатальным толчком, отправившим ее разум в свободное падение в Бездну, был Итачи. Итачи. Ее муж. Человек, чью остывшую кровь она отмывала со своих рук. Человек, которого она похоронила. Там, в этом проклятом видении, он сидел на беломраморном троне. Как древнее, безжалостное божество. Он смотрел на нее своими пылающими, кроваво-красными глазами, в которых не было ни капли узнавания, ни капли любви. Только тысячелетний холод. И этот его громогласный, нечеловеческий голос, от которого дрожали колонны: «Что ты здесь забыла… смертная?» Как такое возможно? Правильно. Разум кричал, что это невозможно. Физика, медицина, здравый смысл — все кричали, что это не-воз-мож-но! — Невозможно! — прокричала Сакура в лицо своему обезумевшему отражению, ударив кулаком по раковине. — Это невозможно! Слышите?! Невозможно! Пальцы разжались. Силы окончательно покинули ее. Она рухнула на колени. Коленные чашечки с тошнотворным хрустом больно ударились об холодный, жесткий кафель пола, но Сакура даже не обратила на это внимания. Эта боль была ничем по сравнению с тем, что творилось у нее в голове. Она согнулась пополам, в позе абсолютной покорности и отчаяния, утыкаясь горячим лбом в ледяной пол. Ее худые плечи судорожно сотрясались от непрекращающихся, удушливых рыданий. Слезы текли по лицу, смешиваясь с пылью на кафеле. Да что с этим местом не так?! Почему этот остров выворачивает ее наизнанку, доставая самые страшные страхи и смешивая их с мистическим, первобытным ужасом? Почему ее так колбасит, уничтожая шаг за шагом? Она сжалась в комок на полу своей камеры, обхватив голову руками, пытаясь защититься от невидимых монстров, которые уже давно пробрались в ее разум. — Хочу домой… хочу домой… хочу домой… — непрерывно, горячо шептала Сакура в холодный бетон, как заезженную, спасительную мантру, потерявшую всякий смысл. Она зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги. И сквозь слезы, сквозь разрывающую грудь боль, с ее губ сорвалась последняя, самая искренняя молитва: — Пожалуйста… просто убейте меня. Дверь ванной комнаты приоткрылась абсолютно бесшумно. Никакого предупреждающего стука. Никаких шагов в коридоре. Просто ледяной сквозняк из-за пределов ее камеры медленно, змеей вполз внутрь, остужая горячий от истерики воздух. Сакура даже не подняла головы. У нее больше не было на это сил. Она продолжала сидеть на жестком кафельном полу, до боли прижав колени к груди и спрятав лицо в скрещенных руках. Ее худые плечи мелко, судорожно дрожали. — Домой… — едва слышно, стертыми в кровь губами шептала она. — Домой… Сзади раздались медленные, глухие шаги. Они остановились совсем рядом. Нависла тяжелая, подавляющая тишина. Она сразу поняла, кто это. Этот запах невозможно было перепутать ни с чем в этой Вселенной. Тяжелый, дурманящий аромат *Absolute Aphrodisiac*. Густая, обволакивающая темная ваниль и горький пепел сожженных камелий. Запах, который совсем недавно сводил ее с ума в призрачном бальном зале. Несколько долгих минут никто не произнес ни слова. Сакура продолжала глухо всхлипывать, не в силах остановить механизм панической атаки, а он просто стоял и смотрел на нее сверху вниз. Потом над ней прозвучал спокойный, глубокий голос. Без капли сочувствия, но и без привычной насмешки. — Закончили? Она горько, надрывно усмехнулась сквозь слезы, даже не открывая глаз. — Нет… Тишина. — Тогда продолжайте. Послышался шорох дорогой ткани. Саске медленно, с пугающей грацией опустился на грязный кафельный пол, прислонившись широкой спиной к холодной стене. Не вплотную к ней. Чуть поодаль. Он замолчал. Она тоже. Только ее рваные всхлипы и тяжелое дыхание время от времени нарушали мертвую тишину ванной комнаты. Директор тюрьмы строгого режима и сломанный профайлер ФБР сидели на полу, разделенные всего метром пространства и целой пропастью непонимания. Прошла, наверное, целая минута. И вдруг Сакура, не поднимая головы от колен, глухо, хриплым от крика голосом произнесла: — Я вас ненавижу… Саске медленно повернул к ней голову. Черные глаза равнодушно скользнули по ее растрепанным розовым волосам. — За что? Она долго молчала, собираясь с силами. Потом наконец подняла воспаленные, красные от слез глаза. Взгляд был абсолютно затравленным. — За то… — она судорожно вдохнула воздух, словно он состоял из битого стекла. — Что вы так похожи на него… Саске ничего не ответил. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Этот голос… — Сакура бессильно закрыла глаза, по щекам покатились новые, обжигающие слезы. — Этот запах… Даже то, как вы стоите. Ваша осанка. Ваше молчание. Она покачала головой, обхватывая себя руками за плечи. — Это нечестно… Это так жестоко… — ее голос снова сорвался на жалкий шепот. — Потому что каждый раз… каждый чертов раз, когда вы рядом… мне становится немного легче. Она тут же крепко зажмурилась, словно от удара хлыстом. — И я ненавижу себя за это. Тишина. Саске спокойно, не мигая, смотрел на ее искаженное болью лицо. Сакура вдруг тихо, беспомощно всхлипнула. — Знаете… — она говорила почти неразборчиво, глотая слова. Она судорожно вытерла мокрое лицо тыльной стороной ладони. — Когда мне было совсем плохо… Там, дома… Он никогда ничего не говорил. Никаких утешений. Он просто… просто молча обнимал меня. Она бессильно опустила голову, ее плечи поникли. — И мне сразу становилось легче. Вся боль просто исчезала. Саске слушал ее сбивчивый шепот, и внутри его непроницаемого разума что-то странно сдвинулось. Впервые за очень долгое время он вспоминал не Высшего Архонта Правосудия. Не безупречного судью Бездны, выносившего тысячелетние приговоры. Он вспоминал брата. «Он… действительно таким был?» — эта мысль показалась Саске почти абсурдной. Невозможной. В его памяти, в его вечности Итачи существовал совершенно другим. Холодным. Идеальным. Недосягаемым монолитом, лишенным человеческих слабостей. Мечом, карающим грешников. Саске физически не мог представить себе того Итачи, которого он знал, в роли простого смертного мужа. Человеком, который молча садится рядом с плачущей, истеричной женщиной и просто обнимает ее, впитывая ее боль. Это противоречило самой их природе. И тем не менее… живое доказательство этой невозможной любви прямо сейчас рассыпалось на куски у его ног. Тишина затянулась. Очень долгая, прерывистая от ее дыхания. Потом совсем тихо, словно боясь нарушить шаткий баланс, она произнесла: — Можно… Сакура запнулась. Она сглотнула, словно сама до смерти испугалась собственных, безумных слов. — Можно… Она так и не подняла глаз. Она смотрела только на носки его черных туфель. — Можно я вас… — она на секунду замолчала, собирая остатки смелости. — Обниму?.. Повисла абсолютная, звенящая тишина. Казалось, даже океан за стенами замка перестал биться о скалы. Саске не ответил сразу. Он просто смотрел на нее. На эти хрупкие, дрожащие плечи. На совершенно сломленного, обескровленного человека, который сейчас просил о помощи вовсе не его. Не директора Дарк Эроса. Не Архонта Наказания. Она просила вернуть ей хотя бы на секунду украденное ощущение дома. Наконец, он оперся руками о пол и плавно, без единого звука поднялся на ноги. — Если это действительно тебе нужно… — его голос прозвучал низко, ровно. Он сделал один медленный шаг вперед, оказавшись вплотную к ней. — Делай. Сакура сглотнула. Она стала медленно, опираясь о стену, подниматься на ноги. Колени дрожали, ступни едва держали ее вес. Она остановилась совсем рядом. Прямо перед ним. Несколько долгих секунд она просто смотрела ему в грудь, на гладкую черную ткань его рубашки. А потом очень осторожно, неуверенно, словно боялась, что от малейшего прикосновения этот мираж развеется пеплом, сделала последний, короткий шаг. Ее горячий лоб коснулся холодной ткани на его груди. Дрожащие, обессиленные руки нерешительно, едва касаясь, легли ему на спину, сминая идеальную рубашку. И она тихо… совсем тихо… заскулила. Она не заплакала в голос, не завыла. Она именно заскулила. Глухо. Надломленно. Утробно. Так иногда скулит насмерть сбитый на дороге, окровавленный зверек, который больше не может ползти и уже не надеется на помощь, просто ожидая конца. Саске застыл. Все его стальные мышцы мгновенно напряглись, превратившись в камень. Он никогда… Никогда, за всю свою бесконечную, темную жизнь, пропитанную кровью, пеплом и болью, никого не обнимал. Концепция физического утешения отсутствовала в его словаре. Он банально не знал, что должен сейчас сделать. Его длинные руки так и остались опущенными вдоль тела. Прошла секунда. Другая. Ее слезы, горячие и влажные, уже пропитывали его рубашку, обжигая кожу сквозь ткань. Потом очень медленно… мучительно, словно ломая через колено собственную демоническую природу… он поднял одну руку. Тяжелая черная кожаная перчатка осторожно, с легким скрипом, легла между ее вздрагивающих лопаток. Движение было неловким. Деревянным. Почти механическим. Но он ее не оттолкнул. Сакура вздрогнула от этого прикосновения. И неожиданно, с отчаянной, цепкой силой утопающего, еще сильнее прижалась к нему, зарываясь лицом в его грудь и продолжая тихо, надрывно скулить, отдавая ему всю свою накопившуюся боль. А Саске Учиха стоял абсолютно неподвижно в этой крошечной, холодной ванной комнате. Он смотрел в пустую стену поверх ее розовых волос. И впервые за тысячи лет своего бессмертного, кровавого существования, владыка Дарк Эроса совершенно не понимал… почему ему сейчас настолько физически, невыносимо тяжело смотреть на человеческие слезы. Саске молча смотрел на ее подрагивающие плечи, обтянутые тонкой тканью. Она не сопротивлялась. Не просила его уйти. Не требовала ответов или гарантий безопасности. Она просто тихо, надломленно скулила, уткнувшись мокрым от слез лицом в его жесткую грудь. Ее пальцы судорожно, до побелевших костяшек, скомкали черный шелк его рубашки, словно это был единственный якорь, удерживающий ее на краю бездны. И вдруг память, совершенно некстати, пробила его идеальный ментальный щит. Слова, сказанные столетия назад, ударили по сознанию с оглушительной ясностью. «Запомни одно, брат. Никогда не суди того, кто истекает кровью». Тогда, стоя у приоткрытых Великих Врат Ада, вдыхая запах надвигающейся катастрофы, Саске решил, что Итачи говорит о преступниках. О тех грешниках, кого уже сломала земная жизнь, чьи души были изранены еще до того, как попали на суд Бездны. Он счел это непростительной слабостью Высшего Архонта. Но сейчас… Именно сейчас, чувствуя, как ткань его рубашки пропитывается горячими человеческими слезами, он понял. У него на руках, цепляясь за него как за последнюю надежду, была женщина, которая не совершила ничего дурного. Она не была грешницей. Она просто слишком сильно, слишком отчаянно любила. И слишком больно, несправедливо потеряла. Она истекала не физической кровью, а душевной. Невидимой, но смертельной. Вот о ком на самом деле говорил Итачи. Вот ради кого Правосудие сложило свои полномочия. Тем временем за дверью, в тускло освещенном коридоре медицинского блока, раздавались раздраженные шаги. — Опять она разоралась, — зло прошипела Мэй, недовольно цокая каблуками. Ее красивые, хищные черты лица исказила гримаса раздражения. — Да что с ней вообще не так? Уже который день у смертной истерика на пустом месте. — Да я откуда знаю, — пожала плечами Куренай, шедшая следом. Она выглядела более настороженной. — Человеческая психика слишком хрупкая для Дарк Эроса. Наверное, местная аура ее доканывает. Они подошли к двери комнаты доктора Учихи. Сначала из-за тонких стен доносились крики, но затем стало подозрительно, пугающе тихо. А потом послышался этот жалкий, приглушенный скулеж. — Всё, я больше не могу это слушать. У меня от ее воя мигрень начинается, — Мэй раздраженно толкнула входную дверь комнаты. Та оказалась не заперта. Демонесса пересекла спальню и распахнула дверь в ванную. — Доктор, может вам вколоть успоко… Мэй застыла. Слова застряли у нее в горле, превратившись в невнятный хрип. Она буквально окаменела на пороге. Следом за ней в ванную заглянула Куренай — и тоже замерла, словно натолкнувшись на невидимую бетонную стену. Их парализовало не из-за того, что смертная докторша валялась на полу в истерике. Их парализовало из-за Директора. Он стоял посреди тесной, убогой человеческой ванной комнаты. А эта смертная женщина мертвой хваткой вцепилась обеими руками в его безупречную рубашку, зарылась лицом ему в грудь и тихо, жалобно всхлипывала. Но самым страшным, самым невозможным было не это. Его рука… затянутая в черную кожу рука Архонта Наказания, способная одним движением стирать города в пыль, сейчас спокойно покоилась у нее между лопаток. Он не оттолкнул ее. Не ударил. Не задушил за подобную дерзость. Не испепелил на месте. Он просто стоял и… держал ее. Позволяя ей пачкать слезами свою одежду. Мэй даже не сразу вспомнила, как дышать, не говоря уже о том, чтобы произносить слова. Все инстинкты высшего демона вопили о том, что они только что увидели то, за что лишают жизни. — Это… — губы Мэй беззвучно шевельнулись. Куренай машинально, повинуясь животному страху, сделала глубокий шаг назад, в спальню. Ее алые глаза расширились от ужаса. — Мы… мы помешали? — еле выдавила из себя Мэй, чувствуя, как по спине стекает ледяной пот. Саске даже не повернул головы в их сторону. Его взгляд оставался устремленным поверх розовых волос Сакуры, в пустую стену. Спокойно, без единой эмоции, ровным, убивающим тоном он произнес одно-единственное слово: — Да. От этого короткого звука воздух в комнате мгновенно покрылся инеем. Мороз прошел по коже обеих демонесс, проникая прямо в кости. Это был не ответ. Это была угроза уровня Архонта. Мэй судорожно вцепилась в ручку и бесшумно, за долю секунды, закрыла дверь ванной комнаты. Несколько секунд, стоя в пустой спальне Сакуры, демонессы просто дико пялились друг на друга, тяжело дыша. Выглядело это так, будто для них весь привычный мир Бездны только что с грохотом рухнул и перевернулся вверх дном. — Я сплю? — одними губами, в панике прошептала Мэй. — Я только что видела, как Архонт Наказания… *обнимает* кого-то, — так же тихо, с расширенными зрачками прошептала Куренай, прижимая ладонь к груди. — Не кого-то. Смертную, — жестко поправила ее Мэй, всё еще не веря своим глазам. — Не говори никому. Никогда, — Куренай вцепилась в локоть подруги. — Если об этом узнают… Мэй нервно, истерично усмехнулась, качая головой. — Ты с ума сошла? Да мне всё равно никто во всем Аду не поверит! Сакура впервые за несколько долгих, вымороженных месяцев чувствовала тепло. Настоящее, физическое, живое тепло другого тела. Ее расколотый разум на пару мгновений милосердно отключился, позволив ей забыться. Наконец-то она была не одна в этом ледяном аду. Конечно, это был не Итачи. Она понимала это даже сквозь пелену истерики. Итачи обнял бы ее в ответ крепко-крепко, так, что перехватило бы дыхание. Он гладил бы ее по волосам, баюкал, шептал бы на ухо теплые, спасительные слова, отгоняя любых демонов. Этот же мужчина просто стоял каменным изваянием, едва касаясь ее спины кончиками пальцев в перчатке. Но прижимаясь сейчас к груди этого пугающего, отстраненного директора, ей было хорошо. Сука, как же ей было хорошо. Это осознание ударило под дых. Из ее груди, разрывая горло, снова вырвались глухие, надрывные завывания. Потому что это было чудовищно, абсурдно несправедливо! Чувствовать спасительное тепло от тела мужчины, который был ей абсолютно никем. Который был ее надзирателем. И одновременно с этим каждой клеткой своего тела понимать, что больше никогда в жизни она вот так не обнимет своего мужа. «Это просто несправедливо. Это на грани полного абсурда, — истерично билась мысль в ее голове, пока она вдыхала запах его рубашки. — Какой же приятный, дурманящий от него исходит аромат… Эта темная ваниль. Не приторно-сладкая, дешевая херня, а что-то глубокое, животное, первобытное. Хочется вдыхать это еще раз. И еще. Божечки, я точно схожу с ума…» Тем временем Саске стоял абсолютно неподвижно. Он физически чувствовал, как ее хрупкое тело непрерывно содрогается от крупной, неконтролируемой дрожи. Для его древнего, выверенного веками холодного разума было неразрешимой загадкой, как человек способен так долго и целенаправленно убиваться. Он где-то читал об этом в старых медицинских справочниках, пылящихся в архивах. Кажется, смертные врачи называли это состояние «истерикой». Момент, когда у человеческой души зашкаливают эмоции, предохранители перегорают, и хрупкая психика перестает их контролировать, выплескивая всё через слезы и крик. Для Архонта Наказания эмоции были лишь инструментом пытки. Но видеть, как смертная пытает саму себя, было… странно. — Доктор, — спокойно, без тени раздражения или сочувствия произнес Саске. Его глубокий голос слегка завибрировал в груди, и Сакура почувствовала эту вибрацию щекой. — Вы делаете себе хуже. Она судорожно втянула воздух, всхлипнув так сильно, что едва не задохнулась. Ее пальцы еще сильнее скомкали черный шелк на его спине. — Мне страшно… — проскулила она, и в этом жалобном звуке не осталось ничего от гордой, самоуверенной женщины, переступившей порог Дарк Эроса. Она уткнулась лбом прямо туда, где у обычных людей должно было биться сердце. — Я агент… — сбивчиво, горячо зашептала Сакура, пытаясь оправдаться не то перед ним, не то перед самой собой. — Я видела всё. Маньяков, расчлененку, кровь, худшее, на что способны люди. Я думала, что меня невозможно сломать… Но то, что делает со мной этот остров… Она не договорила, задохнувшись от новых слез. Остров не просто пугал ее. Он медленно, методично стирал границу между ее реальностью и безумием, сводя на нет всё, во что она верила. И прямо сейчас единственным, что удерживало ее от окончательного падения в эту бездну, был человек, который этой бездной и управлял. Пока Сакура, задыхаясь от невидимых лилий, сходила с ума под нарастающие аккорды скрипок, реальность в тесной ванной комнате начала искажаться не только для нее. Саске Учиха медленно повернул голову в сторону облупленной стены. И на одно долгое, невозможное мгновение дешевый кафель Дарк Эроса исчез. Пространство раскололось, обнажив то, что скрывалось за изнанкой мира. Вместо сырой стены перед глазами Архонта выросла колоссальная, уходящая во мрак сводов беломраморная колонна, увитая серебром. Саске не просто слышал музыку. Он знал ее так же хорошо, как стук собственного сердца, которого у него не было. Это был Вальс Безмолвия. Тот самый гимн, под который сотни демонов высшей аристократии кружились в Большом Белом зале. В последний раз Исторический бал проводился больше ста лет назад. В тот самый год, когда Итачи, бросив свой престол, ушел за Завесу всего за несколько дней до начала торжества. С тех пор бал не проводился ни разу. Больше было нечего праздновать. Но сейчас Саске смотрел сквозь разрыв в пространстве и видел то, что ломало законы самого мироздания. Он видел себя. В длинных церемониальных одеждах цвета ночи, расшитых обсидианом. И он танцевал. Он вел в Вальсе Безмолвия смертную женщину с розовыми волосами. Сакура была в том самом тяжелом черном бархатном платье эпохи Ренессанса, со звездами на рукавах. «Но этого никогда не было», — холодная, рациональная мысль ударила по сознанию Архонта. Они никогда не танцевали в том зале. Сакура Учиха никогда не переступала порог Ада. Это было не воспоминание. Это было видение чего-то неслучившегося, какой-то искаженной, параллельной вероятности, которая прямо сейчас прорывалась в реальный мир. Воздух стал невероятно плотным. Саске физически, своими собственными рецепторами почувствовал этот тошнотворно-сладкий, погребальный запах белых лилий. Видение рассеялось так же внезапно, как и появилось. Мраморная колонна с сухим треском осыпалась, снова превратившись в грязный кафель. Золотой свет свечей погас. У Сакуры тем временем как раз закончилась мелодия — последним, затухающим звуком стала жалобная трель механической музыкальной шкатулки на пружинке. Дзинь… дзинь… И тишина. И тут смертную будто отпустило. Невидимые тиски, сдавливающие ее горло, разжались. Сакура с жадным, болезненным хрипом втянула в легкие кислород и тяжело уперлась обеими руками о кафельный пол, пытаясь удержаться на четвереньках. Саске медленно перевел на нее потемневший взгляд. Он ничего не говорил. Сакура тоже. В звенящей тишине слышалось только ее свистящее, прерывистое дыхание. Разница была лишь в одном: она слышала музыку, а он — *видел* вальс. — Вы… — Сакура с трудом подняла голову. Ее лицо было белым как мел, а глаза полны животного, первобытного ужаса. — Вы это слышали? Она смотрела на него с такой отчаянной мольбой, словно от его ответа зависела ее жизнь. — Пожалуйста… умоляю, скажите, что вы тоже это слышали?! Лицо Директора оставалось абсолютно бесстрастным. Он смотрел на дрожащую женщину у своих ног и ответил всего одним коротким, рубящим словом: — Видел. «Нужно срочно искать информацию, — билась ледяная, расчетливая мысль в голове Архонта Наказания. — Девочка пробивает Завесу. Грань между реальностью и Бездной истончается и пропадает, когда она находится в нестабильном эмоциональном состоянии. Ее горе работает как таран. Если она продолжит в том же духе, она разорвет пространство и привлечет тех, от кого даже я не смогу ее защитить». Сакура вытаращилась на него. Секунда. Другая. А затем она вдруг истерично, надломленно засмеялась. Смех был каркающим, безумным, полным абсолютного отчаяния. Видел?! Да он просто издевается над ней! Он подпитывает ее галлюцинации, играет с ее больным разумом, как кот с полумертвой мышью! Она не стала больше ничего спрашивать. Инстинкт самосохранения потребовал немедленно заземлиться, иначе ее рассудок прямо сейчас рассыплется на куски. Судорожным, резким движением Сакура вскочила на ноги. Шатаясь, на ходу врезаясь плечом в дверной косяк, она выбежала из ванной в спальню. Ее руки тряслись так сильно, что она едва не перевернула стол, пока искала ту самую черную матовую пачку сигарет, которую он сам же ей и оставил. Вытащив зубами тонкую сигарету «ARCHON», она схватила дорогую металлическую зажигалку. Чирк. Мимо. Чирк. Снова мимо. Ее зубы выбивали крупную дробь, пальцы не слушались. Наконец, с третьей попытки, огонек вспыхнул. Сакура глубоко, до боли в легких затянулась горьким, крепким табаком. Ей нужно было срочно впустить в себя этот никотиновый яд, почувствовать жжение в горле — хоть что-то реальное, физическое, доказуемое. Иначе она прямо сейчас окончательно и бесповоротно сойдет с ума.