DARK EROS: TILL I DIE

Наступило утро. Серое, безликое, пропитанное ледяной солью и сыростью. Сакура совершенно не помнила прошедшую ночь. Всё, что произошло после ее панической атаки в ванной, слилось в один мутный, лихорадочный кадр. Она знала только одно: кажется, она окончательно сошла с ума. Шел всего лишь четвертый день ее пребывания на острове Дарк Эрос, а крыша уже безвозвратно ехала, оставляя после себя лишь голые, кровоточащие нервы. Она стояла на крошечном, продуваемом всеми ветрами бетонном балконе, до боли сжав кулаки, и пустым взглядом смотрела на свинцовые, бушующие воды Атлантики. Океан с ревом разбивался о скалы внизу, но этот шум не мог заглушить тишину внутри нее. Директор ушел сразу после того, как она, шатаясь, вылетела из ванной курить. Просто исчез, оставив ее наедине с ее призраками. Плакать больше не было сил. Сил вообще ни на что не было. За эту ночь она скурила больше половины черной пачки со странным, пугающим названием «ARCHON» Пальцы провоняли горьким табаком, а во рту стоял вкус пепла. «Я курила почти всю ночь. Сигарета за сигаретой, прикуривая одну от другой, — вяло подумала она, кутаясь в пронизывающем ветру. — Ей-богу, Итачи бы меня прибил за такое. Он всегда ненавидел, когда я курю…» Ее взгляд замер на линии горизонта. «Когда ты явишься мне? Почему вчера, вместе с этой проклятой музыкой, был такой удушающий, густой запах похоронных лилий? Ты был там? Или это была лишь насмешка острова? Я уже ни в чем не уверена… Господи, я ни в чем не уверена». Она медленно опустилась прямо на ледяной бетонный пол балкона, поджав под себя ноги. — Just tonight… — тихо, надтреснутым голосом произнесла Сакура. На ее бледном, осунувшемся лице вдруг появилась горькая, изломанная улыбка. Это была их песня. Она и Итачи танцевали под нее на зимнем корпоративе ФБР. Когда заиграл этот тяжелый, тягучий медляк The Pretty Reckless, он просто притянул ее к себе, игнорируя взгляды начальства. Она обхватила колени руками и, глядя в серую бездну, начала тихо напевать себе под нос, раскачиваясь из стороны в сторону: — It’s telling me alright… and if I… — она промурлыкала несколько фраз, вспоминая мотив. — It’s all because of you… Внезапный, отчаянный импульс ударил в голову. Она резко встала с ледяного пола. Зажав в зубах очередную, уже не сосчитать какую по счету сигарету, Сакура метнулась в комнату к телефону. Дрожащими пальцами распутала наушники, вставила их в уши и включила трек на полную громкость. Гитарный рифф ударил по барабанным перепонкам, вытесняя шум океана. Сакура вернулась на балкон. Она начала покачивать головой в ритм тяжелым ударным, тихо подпевая хриплому голосу Тейлор Момсен. — And I can't think from all the pills, hey… Start the car and take me home… Here we are… And you're too drunk to hear a word I say… Start the car and take me home… Она снова была одета в большое, пахнущее порошком и старым парфюмом черное худи Итачи. Рукава свисали ниже кончиков пальцев. Девушка танцевала. Сама с собой. Под ревущий, бушующий океан и бьющий в лицо ледяной ветер, который трепал ее розовые волосы. Ритм нарастал. И когда ударил припев, Сакура больше не сдерживала себя. — Just tonight I will stay! — прокричала она в пустоту, срывая голос. Глубокая сигаретная затяжка. Огонек вспыхнул оранжевым на фоне серого утра. Она протянула очередную музыкальную фразу, выдыхая сизый дым. Она была измучена до предела. Истощена физически и морально. Выгорела дотла. Называйте как хотите — от сияющего, уверенного в себе агента Харуно осталась только пустая оболочка. Оболочка, сигарета и песня, под которую у нее был первый танец с ее будущим мужем. Эта песня качала ее, словно на волнах, унося далеко от бетонных стен Дарк Эроса. В другое время. В ту беззаботную, немыслимо далекую жизнь, когда на свете не существовало никаких безликих девочек и демонов. В то время, когда она видела Карин и Ино живыми и улыбающимися. Когда Итачи, придя с работы, крепко обнимал ее со спины и жарко целовал на кухонном острове, пока она пыталась приготовить ужин. Когда в офисе Бюро она беззлобно подкалывала Сасори и Кибу, заявляя, что эти ленивые агенты когда-нибудь точно загнутся на полевой работе. Время, когда по пятницам к ним заваливались Ино и Сай, и они вчетвером, сидя прямо на пушистом ковре в гостиной, лупили по три бутылки красного вина. Время, когда в «Монополию» она всегда принципиально играла за металлическую фигурку Титаника, потому что любимую шляпку Итачи всегда бессовестно забирал себе. Когда они до хрипоты, смеясь, ссорились, кому достанется Арбат — самая дорогая, элитная синяя улица на поле. Когда они хохотали до упаду и пьяные, беспечные, абсолютно счастливые отправлялись спать в теплую постель. Всё это исчезло. Сгорело. Остался только этот проклятый остров. Музыка в наушниках начала затухать, переходя в финальные аккорды. — Just tonight… — вместе с солисткой выдохнула Сакура последнюю, дрожащую фразу. Она выпустила густое облако табачного дыма прямо в холодную бездну океана, провожая взглядом то, как оно растворяется в сером утреннем тумане. Сакура разблокировала экран телефона. Яркий свет на секунду резанул по уставшим глазам. Дрожащим от холода пальцем она нажала на значок зацикливания — две перекрещивающиеся стрелки загорелись белым. Теперь этот трек будет играть вечно. Вернее, до тех пор, пока не сядет батарея. В наушниках снова, с самого начала, ударил тяжелый гитарный рифф *Just tonight*. Сакура закрыла глаза и начала медленно кружиться на продуваемом всеми ветрами балконе, покачивая головой под плотный, пульсирующий бит. Губы беззвучно, на автомате, повторяли знакомый текст. — Do you understand who I am, do you wanna know… — шептала она ветру. — Can you really see through me… Now I have got to go… Слез больше не было. Истерика выжгла всё дотла. Внутри вообще ничего не осталось, кроме звенящей пустоты и ледяного атлантического ветра. Только сломанная девушка, утопающая в безразмерном черном худи своего мертвого мужа, танцующая на балконе третьего этажа самой охраняемой и безумной тюрьмы в мире. Песня закончилась. Наступила секунда абсолютной тишины, а затем знакомый аккорд ударил снова. И с этим аккордом реальность дрогнула. Ледяной балкон Дарк Эроса исчез. Вместо холодного бетона она вдруг почувствовала под ногами гладкий паркет. Вместо рева океана — гул голосов, звон бокалов и приглушенный свет банкетного зала. Вспомнился тот самый корпоратив ФБР. Она стояла у барной стойки. На ней был строгий черный костюм, но вместо привычной скучной офисной рубашки под пиджак был надет жесткий, подчеркивающий фигуру черный корсет. Все-таки это был праздник. Она была уже изрядно захмелевшей, щеки горели румянцем, и она со смехом болтала с Ино о какой-то ерунде, попивая коктейль. Как вдруг кто-то властно, но осторожно перехватил ее за запястье. Кто-то молча, не терпя возражений, потянул ее за собой, увлекая в центр зала, прямо к танцующим парам. Сакура удивленно распахнула глаза, едва не расплескав напиток. — Итачи? — в шоке выдохнула она. Глава киберотдела, всегда такой собранный, отстраненный и застегнутый на все пуговицы, сейчас смотрел на нее сверху вниз с опасным, темным блеском в глазах. — Так мало времени, чтобы жить. Танцуйте, Харуно, — его голос прозвучал низко, бархатисто, почти приказом. Он плавно, с неожиданной для аналитика грацией, покрутил ее вокруг своей оси, заставляя сделать пируэт, и поймал за талию, притягивая к себе вплотную. Сакура нервно, но счастливо рассмеялась, глядя на него снизу вверх. — Кажется, киберотдел сегодня выпил больше положенного по уставу? На губах Итачи появилась та самая едва заметная, фирменная полуулыбка, от которой у нее всегда подкашивались колени. — Я выпил только немного бурбона, — спокойно парировал он. — Но алкоголь здесь ни при чем. Просто из моей головы весь вечер не вылезает одно воспоминание. — Что же это? — с вызовом, приподняв бровь, спросила Сакура. Он наклонился к самому ее уху, обжигая кожу горячим дыханием: — Наш поцелуй в том переулке. Сакура мгновенно залилась густой краской. Жар прилил к лицу, уши вспыхнули. Она отвела взгляд, судорожно пытаясь оправдаться. — Э-это же было исключительно для прикрытия! Чтобы нас не спалила цель! — забормотала она, чувствуя, как горят щеки. — Возможно, — Итачи крепче прижал ее за талию к себе, не оставляя между ними ни миллиметра свободного пространства. — Но это был лучший момент за всё время моей работы в этом чертовом отделе. Он смотрел на нее так, что мир вокруг перестал существовать. Не было ни коллег, ни музыки, ни ФБР. Только его глаза. Отбросив смущение и поддавшись моменту, Сакура смело обвила его шею обеими руками. Хмель ударил в голову, даря невероятную легкость. — Раз так, спецагент Учиха, то как честный человек, теперь вы просто обязаны на мне жениться. Итачи тихо, искренне рассмеялся. Этот звук был редким и драгоценным. — Ох, сразу заходите с козырей? — Конечно! — счастливо рассмеялась Сакура в ответ, прижимаясь к его груди. — Никаких полумер… Холодный порыв океанского ветра ударил в лицо, выбивая слезы из глаз. Воспоминание растаяло так же внезапно, как и появилось, разлетевшись на тысячу осколков. Запах его парфюма сменился запахом йода и соли. Тепло его рук на талии превратилось в пронизывающий холод. Сакура стояла на балконе Дарк Эроса. Одна. Обнимая саму себя за плечи. А в наушниках продолжал играть всё тот же гитарный рифф, отсчитывая секунды ее персонального ада. Демоны не спят. Для существ, чье время измеряется тысячелетиями, сон — это лишь ненужная человеческая слабость. Ночи в Дарк Эросе всегда были полны шорохов, теней и невидимой, пульсирующей жизни. Но эта ночь, плавно перетекающая в серое штормовое утро, оказалась другой. Она звучала иначе. Наруто, заместитель директора, стоял посреди своих покоев. Услышав сквозь толстые стены странный, ритмичный звук, он нахмурился и подошел к тяжелому окну. Одним движением он отодвинул щеколду и распахнул створку. В комнату мгновенно ворвался ледяной ветер с Атлантики, запах соли, брызги океана и… хриплый, надрывный женский вокал. Следом за мужем к окну бесшумно подошла Хината. Она выглянула из-за его широкого плеча, кутаясь в свой темный шелковый халат, и ее светлые глаза расширились от удивления. На соседнем балконе, в нескольких десятках метров от них, разворачивался совершенно сюрреалистичный для Ада перформанс. Там стояла доктор Учиха. Смертная, которая еще пару часов назад билась в истерике, сейчас была одета в гигантское, безразмерное черное худи, которое доходило ей почти до колен и полностью скрывало кисти рук. В зубах у нее была крепко зажата дымящаяся черная сигарета. Девушка самозабвенно танцевала под неслышную им музыку из наушников, ритмично, с силой махая головой в такт тяжелому биту, позволяя розовым волосам хлестать ее по лицу. — Какая-то… красивая песня, — вдруг тихо подала голос Хината, вслушиваясь в долетающие до них обрывки слов. — Дорогая, она поет ее уже раз пятый. А может, и больше, — скептически хмыкнул Наруто, скрестив руки на груди. — С чего ты взял? — Потому что этот звук эхом гуляет по фасаду уже минут сорок, — пояснил он. — Я всё пытался понять, откуда он берется, пока не открыл окно. В этот момент в наушниках Сакуры, видимо, снова грянул припев. Она вытащила сигарету изо рта и, запрокинув голову к свинцовому небу, не сдерживаясь, запела во всю силу легких. Голос у нее, к удивлению демонов, был. Сильный, чистый, хоть и сорванный недавним криком. Это звучало дико, мощно и по-своему невероятно красиво на фоне ревущего океана. Хината долго не сводила глаз с танцующего доктора. — Это ей… так плохо? — неуверенно спросила она, пытаясь расшифровать странное поведение человека. Наруто лишь пожал плечами, наблюдая за тем, как Сакура кружится на ледяном бетоне. — Да я откуда знаю? Я вообще не разбираюсь в смертных и их защитных механизмах. Вроде танцует — значит, ей хорошо. Наверное. — Нет, — Хината покачала головой, ее взгляд стал более вдумчивым. — Она выглядит… ностальгирующей. Словно пытается с помощью этой песни вернуться туда, куда дороги больше нет. На самом деле, супруги были далеко не единственными зрителями этого концерта. Цунаде, чьи апартаменты то ли по несчастью, то ли по чистой случайности располагались совсем рядом с балконом Сакуры, слушала эту неизвестную ей земную песню уже больше получаса. Сначала это невыносимо раздражало. Высшая демонесса даже хотела выйти на балкон и рявкнуть на смертную девчонку, чтобы та заткнулась и не нарушала режим тишины. Но когда Сакура пошла на второй, а затем на третий круг, в ее пении прорезалось столько первобытной, звериной тоски и отчаянной жизненной силы, что Цунаде остановилась. Сейчас блондинка сидела в кресле с бокалом крепкого алкоголя, глядя на шторм за окном. Она не просто свыклась с этим шумом. Она признала за этой сломанной девчонкой право выть на луну так, как ей вздумается. В конце концов, Цунаде всегда уважала тех, кто предпочитал сгорать ярко, а не тлеть в углу. Чуть выше этажом у приоткрытого окна стояла Мэй. Она облокотилась о подоконник, задумчиво постукивая длинным ногтем по стеклу. Демонесса тоже прекрасно слышала каждое слово и каждую ноту, доносящуюся снизу. — Just tonight I will stay… — донеслось сквозь шум ветра. Мэй прищурилась. Каждый раз, когда у смертного доктора Учихи получалось идеально, без фальши взять высокую, сложную ноту, Мэй тихо, почти одобрительно фыркала. «Надо же, — усмехнулась про себя демонесса, наблюдая за розовой макушкой. — Человечка едва на ногах держится от горя, а всё равно бросает вызов Бездне. Поет так, будто требует, чтобы сам Ад ей подпевал». Дарк Эрос, привыкший к крикам боли и мольбам о пощаде, этой штормовой ночью слушал нечто совершенно иное. Он слушал гранж, пропитанный табачным дымом и человеческой любовью, которую не смогла убить даже смерть. Саске двигался по темным, выстуженным коридорам Дарк Эроса. Его бесшумные шаги поглощал бетон. Идеальная, выверенная веками тишина тюрьмы строгого режима сейчас нагло разрушалась — надрывистый человеческий голос эхом отскакивал от стен внутреннего двора. Архонт Наказания вышел на балкон. Ледяной ветер немедленно ударил в лицо, но Саске даже не моргнул. Перед ним, на фоне бушующей серой Атлантики, кружилась Сакура. Музыка гремела в ее наушниках так громко, что ритм угадывался даже снаружи. Она мотала головой, зажмурив воспаленные глаза, отдаваясь этому дикому, иррациональному трансу. Он остановился в шаге от нее. И в этот момент Сакура, окончательно потерявшая связь с реальностью, даже не задумываясь о том, что именно она делает и кого касается, вцепилась обеими руками в лацканы рубашки Директора. Сама того не понимая, словно сквозь нее сейчас говорил кто-то другой, она тихо, полубезумно произнесла: — Танцуйте, директор… Жизнь так возмутительно коротка… Саске замер, пронзая ее тяжелым взглядом. В этот момент один наушник выскользнул из ее уха и повис на проводе. В холодном утреннем воздухе тонко, механически зазвучал голос из динамика: «…just tonight I will stay…» Саске не обратил внимания на песню. Все его естество сосредоточилось на фразе, которую она только что произнесла. Жизнь так коротка. Через уста этой сломанной, пахнущей табаком и слезами смертной с ним сейчас говорил Итачи. Саске абсолютно точно, до звона в ушах понял, кому изначально принадлежали эти слова. Это была философия его брата после Падения. Молча, не проронив ни звука, Архонт Наказания взял ее за руку. Он плавно, с пугающей, нечеловеческой точностью покрутил ее вокруг своей оси. В этом движении не было ни капли эмоций. Ни грамма романтики. Никакого скрытого сексуального подтекста или мужского интереса. Это был абсолютно сухой, механический акт. Сакура, закрыв глаза, думала, что это Итачи. Она забывалась в словах песни, в запахе, в сильных руках. А Саске… Саске впервые осознал масштабы их общего, разрушительного горя. У них на двоих была одна зияющая пустота. Она осталась без мужа. Он остался без брата. Тогда, столетия назад, у закрывшихся Великих Врат, окутанных белым светом, он утратил его навсегда. И теперь эта хрупкая смертная женщина, стоящая на краю пропасти, наглядно показывала бессмертному Архонту, как именно переживают горе люди. Как они истекают кровью изнутри. Саске знал: он танцует не с женщиной. Он танцует с воспоминаниями своего брата. После того как он закружил ее, его движение получилось почти рефлекторным — он жестко, правильно прижал девушку за талию к своему корпусу, фиксируя ее позицию. Сакура открыла глаза и посмотрела на него. В ее взгляде тоже не было никакого подтекста. Только усталость и безграничная тоска. Ей вдруг показалось, что этот неприступный, пугающий директор прямо сейчас, в эту самую секунду, понимает ее. Понимает ее боль. Разделяет ее утрату по тому же самому человеку. Она не отпустила его руку. Сделала профессиональный танцевальный шаг назад, скользнув лоферами по бетону. Он снова, словно ведомый невидимым алгоритмом, закружил ее. The Pretty Reckless продолжали надрываться в висящем наушнике. Сакура теперь лишь изредка подносила сигарету к губам свободной рукой, делая короткую затяжку и снова закрывая глаза. Ей можно было сейчас побыть в воспоминаниях. Точнее, это было физически необходимо, чтобы выжить. Каждый шаг. Каждое сухое, выверенное движение Директора переносило ее в прошлое. 27 декабря. Небольшой, украшенный дешевой мишурой и гирляндами опен-спейс штаба ФБР. Распечатки дел сдвинуты на край столов. В углу мигает пластиковая елка. И там только он. В идеально белой, чуть помятой рубашке с закатанными до локтей рукавами. В строгих черных брюках. Итачи улыбается своей редкой, теплой улыбкой. Он держит ее за руку, притягивает к себе и кружит под эту самую песню, пряча от всего мира в кольце своих рук. Сакура глубоко втянула едкий дым, позволяя ветру Дарк Эроса обдувать ее лицо, пока ее душа танцевала в том далеком, безвозвратно потерянном декабре. Он снова, словно ведомый невидимым, математически выверенным алгоритмом, плавно закружил ее. Ветер срывал с Атлантики ледяные брызги, швыряя их на бетонный балкон, но двое танцующих этого совершенно не замечали. Их шаги на грязном полу тюремного блока складывались в странный, рваный, но завораживающий узор. «Так вот как кровоточат души…» — пронеслась в ледяном, тысячелетнем разуме Архонта Наказания тихая, тяжелая мысль. Он наконец-то увидел это воочию. Не кровь грешников, текущую по обсидиановым желобам Преисподней, а невидимую, раскаленную добела кровь человеческого горя. Ту самую, о которой говорил ему брат перед своим Падением. Саске повторил танцевальное движение, жестко фиксируя ее талию. Смертная, ослепшая от собственных воспоминаний, послушно скользнула следом. Женский голос в раскачивающемся на проводе наушнике надрывно тянул гранжевые ноты, а хрупкая девушка в огромном черном худи кружилась в его руках. Она была здесь, на этом проклятом острове, но ее разум остался там, в 27 декабря. А в голове бессмертного существа, не знавшего ни жалости, ни любви, глухим набатом билась лишь одна, подхваченная с ее губ фраза: «Жизнь так коротка…» Тем временем глухие, бетонные стены Дарк Эроса начали оживать. Демоны никогда не спят, а их зрение и слух способны улавливать малейшие аномалии. Где-то наверху, с тихим скрипом, распахнулось одно тяжелое окно. Затем, чуть поодаль — еще одно. И еще. Мэй, стоявшая в своей комнате, внезапно забыла, как функционируют ее легкие. Демонесса не дышала уже минуту, если не больше. Она просто физически не могла сделать вдох, когда посмотрела вниз. Ее тонкие пальцы до побеления вцепились в каменный подоконник. Всего ее богатого, тысячелетнего спектра эмоций, цинизма и темного возмущения просто не хватило, чтобы мозг смог обработать эту картинку. Архонт Наказания. Безжалостный палач Бездны. Танцует с человеком. Под какую-то земную музыку. На балконе тюрьмы. Цунаде, наблюдавшая за этим безумием из своих апартаментов, застыла в кресле. Высшая демонесса очень медленно, миллиметр за миллиметром, словно в пальцах у нее была не дымящаяся кубинская сигарелла, а взведенная ядерная боеголовка с сорванной чекой, отложила ее в пепельницу. Ее медовые глаза широко распахнулись. Цунаде повидала рождение и смерть империй, но то, что происходило сейчас на балконе третьего этажа, ломало сами основы мироздания. Чуть правее, в окне своих покоев, замерли еще двое. Наруто, обычно шумный и не лезущий за словом в карман, медленно скрестил руки на груди. Его синие глаза стали размером с блюдца. — А чтоб меня гром побрал… — одними губами, в абсолютном шоке прошептал заместитель директора, чувствуя, как шерсть на загривке встает дыбом от концентрации невозможной энергии внизу. Рядом с ним Хината, известная своей невозмутимостью, судорожно потерла виски. — У меня галлюцинации, — абсолютно серьезно констатировала она, мотая головой и отказываясь верить собственному зрению. — Кто-то распылил в вентиляции галлюциногенный газ. По-другому это не объяснить. — Это не газ, Хина, — глухо отозвался Наруто, не отрывая взгляда от танцующей пары. В голове Хинаты огромными, пылающими буквами билась истеричная мысль, способная разрушить рассудок любого жителя Бездны: АРХОНТ ТАНЦУЕТ СО СМЕРТНОЙ! Они стояли у своих окон, парализованные этим зрелищем. Никто не смел издать ни звука. Никто не смел прервать этот кощунственный, невероятный ритуал, в котором Владыка Ада баюкал чужое человеческое горе, заменяя собой призрака. В какое-то неуловимое мгновение морок окончательно рассеялся. Сакура сделала очередной шаг, открыла глаза и увидела перед собой не призрачный, сотканный из тоски силуэт Итачи, а абсолютно реального, живого брата ее покойного мужа. Лицо из мрамора. Глаза из обсидиана. Конечно, она никогда в жизни, даже под дулом пистолета, ему не признается, что последние несколько минут она танцевала не только со своим лучшим воспоминанием. В конце концов, она была профайлером ФБР, доктором психиатрии, а не просто сломленной девчонкой, потерявшей связь с реальностью. Часть ее разума, та самая профессиональная, холодная часть, всё это время фиксировала каждую деталь. Да, его движения были такими же выверенными, безупречными и четкими, как и у Итачи. Но разница была колоссальной. Когда с ней танцевал муж, в его хватке всегда чувствовалась затаенная страсть, собственническое влечение, тепло живого человека. Саске же выполнял технику. Чистую, сухую, математическую последовательность шагов. Без искры. Без эмоций. Но именно тогда, на задворках своего воспаленного сознания, Сакура сделала главный профайлерский вывод: он бы этого не делал, если бы не захотел. Директор Дарк Эроса, человек, наводящий ужас на серийных убийц, не стал бы потакать истерике подчиненной и танцевать с ней на бетонном балконе, если бы у него не было на то своей, скрытой во мраке причины. Финальный аккорд гитарного риффа разорвал утренний воздух. Закончилось всё тем, что Саске, словно подчиняясь древнему, вшитому в подкорку ритму, на автомате, но безупречно аккуратно прогнул девушку назад, крепко и надежно придерживая ее под спину. Они так и застыли. Сюрреалистичная картина, замороженная во времени на фоне бушующей Атлантики. В ее опущенной руке медленно тлела черная сигарета, роняя пепел на бетон. Длинные розовые волосы диким, ярким пятном трепал безжалостный северный ветер. Тяжелое черное худи Итачи сместилось, оголив ее тонкую ключицу. Сакура смотрела снизу вверх в эти бездонные, черные глаза. Она кожей, сквозь плотную ткань, чувствовала на своем теле тяжелые мужские руки в перчатках. Это было так реально. Так осязаемо. Она медленно прикрыла глаза и прерывисто, с шумом выдохнула, отпуская остатки адреналина. Ветер безжалостно трепал полы его черного пиджака и темные волосы, но Саске стоял неподвижно, как скала, о которую разбиваются океанские волны. Он смотрел на ее лицо, на котором больше не было слез, а только звенящее, глубокое опустошение. Спустя несколько долгих секунд Учиха одним плавным, сильным движением вернул ее в исходное вертикальное положение. Едва встав на ноги, Сакура судорожно потянулась к телефону и одним нажатием большого пальца прекратила поток песни, которая как раз собиралась зайти на очередной круг в наушниках. Музыка оборвалась. На балкон обрушился оглушительный шум волн и ветра. Слова уже стояли у нее в горле. Вопросы жгли язык. Почему вы остались? Почему не ушли, когда я начала кричать? Почему сделали это? Вы же ненавидите слабость. Она приоткрыла губы, но так и не произнесла ни звука. Нельзя. Задавать вопросы значило разрушить ту хрупкую, невидимую нить, что на несколько минут связала их в этом танце. Он всё это время молчал, не проронив ни единого слова, ни одного упрека. И Сакура, глядя на его холодный профиль, решила держать рот на замке. Сегодня, впервые за долгое время, даже ей говорить совершенно не хотелось. Тишина была единственным безопасным укрытием для них обоих. Саске медленно разжал пальцы и сделал полшага вбок, разрывая контакт. Холодный северный ветер немедленно хлынул в образовавшееся между ними пространство, выстужая тепло, которое они на несколько минут неосознанно одолжили друг у друга. Сакура опустила голову и вдруг тихо, хрипло усмехнулась. Это был звук абсолютного, звенящего истощения. Она сунула руку в карман своего необъятного худи, нащупала там смятую черную пачку и молча, не глядя ему в глаза, протянула Директору сигарету. Предпоследнюю. Последняя, зажатая между ее собственными замерзшими пальцами, уже дымилась. Учиха опустил взгляд на ее протянутую ладонь. Несколько долгих, тягучих секунд он просто смотрел на тонкую черную гильзу. Демонам не нужен был никотин. Архонтам не нужно было дышать. Но сейчас эта сигарета была чем-то большим, чем просто табак — она была символом их негласного, хрупкого перемирия. Саске плавно поднял руку в черной перчатке и принял ее. Сакура отвернулась. Она тяжело оперлась локтями о влажные бетонные перила балкона и задумчиво затянулась. Выдохнув сизый дым навстречу ветру, она посмотрела на тлеющий огонек в своих пальцах, и на ее губах снова появилась кривая, горькая ухмылка. «Да, он бы меня точно придушил за это, — пронеслась в голове непрошеная мысль. Итачи ненавидел запах сигарет. Он всегда отчитывал ее, когда в периоды тяжелых расследований она срывалась и покупала пачку. — Но прости, любимый… Тебя больше нет. А мне как-то нужно со всем этим справляться. Иначе я просто сдохну здесь от тоски». Где-то там, за горизонтом, где бушующие черные воды Атлантики сливались с небом, начала медленно проступать бледная, стальная полоса. Брезжил рассвет. Сакура не спала ни минуты за эту ночь. Только сейчас адреналин начал отступать, оставляя после себя лишь ватную тяжесть в конечностях и песок в глазах. Веки налились свинцом. Она выудила из кармана телефон, нажала на кнопку разблокировки и поморщилась от резанувшего по глазам света. На экране светилось: 5:30 утра. «Можно урвать еще часик-другой. Нужно поспать, иначе я рухну в обморок прямо в коридоре», — вяло подумала она. Сакура аккуратно, стараясь не делать резких движений, скосила глаза в сторону Учихи. Директор Дарк Эроса стоял рядом, облокотившись о перила. Он тоже курил. Огонек его сигареты вспыхивал красным в утренних сумерках. Он не смотрел на нее. Его непроницаемый, тяжелый взгляд был устремлен прямо перед собой, в серую, равнодушную бездну океана. О чем он думал в этот момент? Вспоминал ли он снова своего брата, или просчитывал, насколько опасна для Завесы эта смертная девчонка? Сакура не знала, да и не хотела знать. Она поднесла сигарету к губам и за один последний, невероятно глубокий затяг докурила ее до самого фильтра, обжигая горло горячим дымом. Щелчком пальцев она отправила окурок в свободное падение. Красная искра мелькнула во мраке и навсегда исчезла в ревущих ледяных волнах. Сакура постояла так еще несколько секунд, впитывая шум океана и этот странный, совместный покой. А затем, не произнеся ни единого слова — потому что любые слова сейчас были бы лишними и жалкими, — молча развернулась и пошла обратно в свою холодную комнату. Ей нужно было хоть немного поспать. Всего пару часов. Чтобы потом проснуться, надеть маску жесткого агента ФБР и попытаться снова дышать в этом проклятом месте. Саске остался стоять на продуваемом ветрами балконе. Тонкая черная сигарета тлела между его длинными пальцами, затянутыми в кожу. Он поднес ее к губам и сделал медленную, глубокую затяжку не потому, что его демоническому организму внезапно потребовался никотин. Он курил просто потому, что это была ее сигарета. Очередная иррациональная, странная дань этому безумному штормовому утру. Директор Дарк Эроса тяжело оперся локтями о влажные бетонные перила и устремил свой немигающий взгляд на восток. Там, над ревущей серой Атлантикой, неохотно разгорался бледный, стальной рассвет. Где-то наверху, нарушая монотонный шум океана, тихо хлопнула одна тяжелая оконная створка. Затем вторая. Третья. Саске, как истинный владыка этого острова, контролирующий каждую молекулу воздуха в своем чистилище, прекрасно чувствовал их взгляды всё это время. Он знал, *кто* именно смотрел. И он позволил им это. Его губы изогнулись в холодной, надменной ухмылке. Ну что ж, пусть смотрят. Пусть шепчутся по темным углам и сомневаются в собственном рассудке. Он — Высший Демон. Архонт Наказания. Он сам устанавливает законы Бездны, а значит, волен делать всё, что ему заблагорассудится. И если для того, чтобы изучить природу человеческого горя, ему нужно танцевать с убитой горем вдовой своего брата — он будет это делать, не отчитываясь ни перед кем. Учиха стряхнул пепел в пропасть, прокручивая в своей абсолютной памяти их последнюю встречу с Итачи. Тот дождливый вечер в штате Мэн, когда он пришел, чтобы привести в исполнение приговор. Он помнил всё до мельчайших деталей. Как Итачи, истекая кровью , смотрел не на своего палача, а на дешевую деревянную рамку с фотографией. И как, умирая, из последних сил шептал слова прощения... Ей. Смертной женщине. Для Архонта это всё еще оставалось дикостью. Неужели добровольный отказ от бессмертия и падение за Завесу настолько изменили его брата? Неужели эта хрупкая человеческая оболочка заставила его в полной мере прочувствовать весь этот жалкий, разрушительный спектр смертных эмоций? Саске изучал человеческую природу по древним медицинским трактатам и книгам по психиатрии, пылящимся в его архивах. Они называли это любовью. То самое чувство, которое связывало его брата и доктора Учиху. С сухой, научной точки зрения — всего лишь химический процесс в коре головного мозга, примитивный выброс нейромедиаторов. Но, Бездна подери, *что* этот биохимический процесс делал с людьми? Он заставлял богов отрекаться от вечности ради одного прикосновения. Затем шла боль. Эта концепция была Владыке Наказания гораздо понятнее, хотя сам он никогда не испытывал физической агонии — его плоть не рвали раскаленными крючьями на нижних ярусах Ада. Но он знал, как она выглядит. Дальше шли радость или счастье. Состояние, в котором человек получает желаемое. Выходит, когда Итачи и эта сломанная девушка жили вместе в том доме на побережье, они каждую секунду испытывали это самое счастье? Судя по тому, как отчаянно она цепляется за воспоминания — да. А сейчас, потеряв свой якорь, она захлебывается в противоположных эмоциях — грусти и разочаровании. Но сегодня, там, в метре от него, Саске впервые увидел в ее зеленых глазах не пульсирующую боль истерики и не слепую злость. Он увидел там абсолютную, выжженную дотла пустоту. Она просто устала. Саске не знал, что такое моральная или физическая усталость — его демонический резерв был бесконечен. Но он совершенно четко, до дрожи, распознал ее в потухшем взгляде смертной. — Значит… только сегодня ночью, — тихо, в никуда, произнес Архонт строчку из ее странной земной песни. Он выпустил последний клуб сизого дыма, щелчком пальцев отправил окурок в океан и растворился в тенях утренних сумерек. А Сакура тем временем, едва добравшись до своей жесткой постели и даже не сняв огромное черное худи, пахнущее ветром и чужим парфюмом, провалилась в тяжелый, но на удивление спасительный сон. И ей снился тот самый зимний корпоратив ФБР. Наверное, потому что она слишком много, до звона в висках думала об этом на балконе, вызывая призраков прошлого. В этом зыбком мире снов играла всё та же музыка The Pretty Reckless. Она стояла посреди банкетного зала, чувствуя на своей талии уверенные мужские руки. Именно тогда, в тот вечер, глядя в его темные глаза, она впервые посмотрела на Итачи не как на строгого, застегнутого на все пуговицы начальника киберотдела. Она посмотрела на него как на мужчину. Это была настоящая химическая реакция. Резкая, осязаемая, искрящаяся в воздухе между ними, словно оголенный провод. Искра, которую в тот вечер с недоумением и завистью заметил абсолютно каждый сотрудник их отдела, но которая отныне и навсегда принадлежала только им двоим.

Вот мы здесь.

И я не могу думать из-за всех этих таблеток, эй.

Заводи машину и отвези меня домой.

Вот мы здесь.

И ты слишком пьян, чтобы услышать хоть слово из того, что я говорю.

Заводи машину и отвези меня домой.

Только этой ночью

Я останусь,

И мы отбросим всё.

Когда свет падает в твои глаза,

Он говорит мне,

Что я права.

И если со мной всё кончено,

То это всё из-за тебя.

Только этой ночью.

Вот я.

И, кажется, я уже не могу видеть ясно.

Но сейчас я слишком онемела, чтобы что-то чувствовать.

И вот я.

Смотрю на часы,

Которые отсчитывают моё время.

Я слишком онемела, чтобы сейчас что-то чувствовать.

Только этой ночью

Я останусь,

И мы отбросим всё.

Когда свет падает в твои глаза,

Он говорит мне,

Что я права.

И если со мной всё кончено,

То это всё из-за тебя.

Только этой ночью.

Ты понимаешь, кто я?

Ты хочешь узнать?

Ты действительно способен увидеть меня насквозь?

Теперь мне нужно уйти.

Только этой ночью.

Я не уйду.

И я солгу,

А ты поверишь.

Только этой ночью

Я пойму,

Что всё это из-за меня.

***

Глубоко под Дарк Эросом, на самых нижних, сокрытых от света ярусах, где располагались исконные владения древней аристократии Бездны, царил первобытный мрак. Здесь не было ни океанского шторма, ни людских криков — только вечный, подавляющий холод и колоссальные своды из черного обсидиана, впитавшие в себя тысячелетия абсолютной власти. Низший демон-шпион, чье тело била крупная, неконтролируемая дрожь, покорно опустился на одно колено прямо на ледяной камень. Страх перед тем, кому он служил, парализовывал волю. — Господин Фугаку… — его сиплый, дрожащий голос эхом отскочил от исполинских колонн. Владыка древней крови, неподвижно восседавший на своем мрачном троне, даже не поднял глаз. Его аура была тяжелой, как гранитная плита. — Говори. Короткое слово прозвучало тихо, но в нем лязгнула сталь высшего приказа. Демон судорожно сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Принести такую весть означало подойти к краю гибели. — Архонт Наказания… Он запнулся, физически не в силах облечь увиденное в слова. Тени вокруг трона угрожающе зашевелились, реагируя на его страх. — …танцевал. Впервые за долгие, бесконечные столетия в огромном зале воцарилась глухая, мертвая тишина. Даже призрачное пламя в жаровнях, казалось, перестало трещать. Фугаку медленно, очень медленно поднял голову. В его темных глазах не было эмоций — только пугающая, концентрированная тьма. — С кем? Демон вжал голову в плечи. Еще одна тяжелая, невыносимая пауза повисла в воздухе. — Со смертной. Посланник крепко зажмурился, готовясь к тому, что его прямо сейчас сотрут в пыль, и на одном дыхании выдавил из себя последний, самый страшный фрагмент истины: — С вдовой Архонта Правосудия.