DARK EROS: TILL I DIE

Сакура осталась стоять посреди библиотеки соляным столбом. В спертом, пыльном воздухе до сих пор густо, почти осязаемо витал этот сводящий с ума запах. *Absolute Aphrodisiac*. Темная, первобытная ваниль, смешанная с дурманящей горечью камелий. Этот аромат проникал под кожу, оседал на корне языка, отключал рациональное мышление и стирал хрупкие границы между реальностью и пугающим наваждением. Наконец, спустя несколько долгих минут, адреналиновый паралич начал отступать. Ноги перестали быть ватными, и доктор Учиха, тяжело опираясь ладонью о стеллажи, смогла доплестись обратно до длинного дубового стола. Там, в круге тусклого света от лампы, всё так же лежала та самая черная книга с историями Дарк Эроса. Она тяжело рухнула на жесткий стул и, поставив локти на столешницу, обхватила голову руками. Пальцы в перчатках до боли впились в розовые пряди. Ей нужно было успокоиться. Взять себя в руки. Иначе этот остров просто сожрет ее рассудок. Немного придя в себя, Сакура снова пододвинула к себе дневник без названия. Откровенно говоря, даже если бы страницы главы «Безликая» не были вырваны с корнем неизвестным цензором, читать ее сейчас было бы слишком страшно. Ее психика и так висела на тончайшем волоске. Поэтому Сакура решила, что логичнее и безопаснее начать с истории о детском доме. Само это название излучало хоть какую-то призрачную невинность, человечность на этом проклятом куске скалы. Она открыла нужную страницу, разгладила пальцами пожелтевшую, ломкую бумагу и начала читать убористый рукописный текст. «1446 год. После очередной гражданской войны в Америке, правительство организовало детский дом на острове Эрос. Сюда привозили всех детей, чьи судьбы были изначально обречены. Потому что они остались круглыми сиротами, без домов, без своих родных, без надежды на будущее». Сакура на мгновение остановилась, глубоко нахмурив брови. «1446 год? Гражданская война в Америке? Что за бред… — мозг профайлера тут же выхватил вопиющую историческую нестыковку. — До открытия континента Колумбом оставалось еще полвека. До Гражданской войны — больше четырех столетий. О какой Америке и о каком правительстве здесь вообще идет речь?» Это было похоже на записки сумасшедшего. Или… на хроники совершенно иного мира. Вспомнив безликую девочку, сжимающееся пространство коридора и фантомное прикосновение директора, Сакура сглотнула. У Дарк Эроса была своя, искаженная история, не подчиняющаяся человеческим учебникам и линейному времени. Она заставила себя продолжить чтение. «В 1447-м году приют насчитывал примерно 300 детей». Сакура тяжело вздохнула. «Боже мой… Триста детей. На этом мрачном, холодном, почти полностью отрезанном от большой земли каменном мешке, — с пронзительной горечью подумала она. — Как же их жалко. Они, наверное, днями напролет сидели у этих узких окон-бойниц, там, где сейчас установлены бронированные решетки одиночных камер. Сидели, прижавшись лбами к ледяному стеклу, и смотрели на эти бесконечные, черные волны Атлантики. Ждали, что за ними кто-то приплывет. Прямо как я сейчас. От этой неожиданной параллели горло сдавил болезненный, колючий спазм. Она тоже была заперта здесь. Одна. Смотрящая в черную воду без надежды на то, что за ней когда-нибудь придет Итачи. Сакура зажмурилась, отгоняя слезы, и опустила глаза на следующие строки. «Вскоре дети начали массово умирать из-за неизвестной болезни. Началась стремительная эпидемия. Оказалось, что одна маленькая девочка, которую доставили на остров последним паромом, привезла с собой чахотку». Сакура откинулась на спинку стула, чувствуя, как внутри всё сжимается от профессионального и чисто человеческого ужаса. — Туберкулез… — тихо, обреченно перевела она старинный термин на язык современной медицины. Доктор Харуно слишком хорошо знала, как эта болезнь косит людей в закрытых, сырых помещениях без должной вентиляции, антибиотиков и солнечного света. Палочка Коха в таких условиях — это смертный приговор. У трехсот истощенных, напуганных сирот в холодных бетонных стенах Дарк Эроса не было ни единого шанса выжить. Сакура медленно, почти с физическим усилием, перевернула страницу, закрывая тяжелую историю о детском доме. Несколько минут она просто сидела неподвижно, невидящим взглядом глядя на пожелтевшую, испещренную трещинами бумагу. В груди тянуло от глухой, бессильной тоски. — Нет… — тихо прошептала она в пустоту библиотеки. — Хватит. Слишком тяжело. Слишком много детских смертей для одного утра. Ее собственная боль смешалась с трагедией давно минувших дней, грозя снова сорвать ее в истерику. Она глубоко вдохнула запах старой пыли и осторожно перелистнула сразу несколько страниц вперед, желая найти что-то менее гнетущее. Что-то, что объяснило бы ей структуру этого места, а не только его трупы. Подушечки ее пальцев, спрятанные под тонкой черной кожей перчаток, заскользили по шершавой бумаге, пока взгляд не зацепился за новый, странный заголовок. Он был выведен всё теми же старыми, почти выцветшими до коричневого цвета чернилами, но с каким-то изящным, каллиграфическим нажимом. «Исторический бал Дарк Эроса». Сакура удивленно моргнула. Напряжение на ее лице сменилось искренним, почти комичным недоумением. — Бал?.. Она машинально оторвала взгляд от книги и посмотрела вокруг. Высокие, мрачные дубовые стеллажи. Холодный, голый бетон стен. Серая пыль, танцующая в лучах тусклых, гудящих ламп. Армированные окна, за которыми бушует ледяной океан. — Здесь?.. — она невольно, нервно усмехнулась, и этот звук показался чужеродным в мертвой тишине архива. — Вы серьезно? Трудно было представить, что в этих бесконечно серых, пропитанных кровью и безумием стенах вообще когда-либо существовало что-то красивое. Бал в тюрьме строгого режима? Это звучало как изощренная издевка. Но любопытство профайлера взяло верх. Она склонилась над книгой и начала читать. «Раз в сто лет, в день Осеннего Равновесия, Дарк Эрос прекращал быть тюрьмой». Сакура нахмурилась, уловив странную формулировку. «Прекращал? Здание не может просто перестать быть тем, чем оно построено. Разве что персонал устраивал себе закрытую корпоративную вечеринку?» Она вернулась к тексту. «Все нижние уровни наглухо закрывались. На одну ночь полностью прекращались любые казни и пытки. Замолкали камеры смертников. Даже те, кому правилами было строжайше запрещено смотреть друг другу в глаза, в эту ночь поднимались наверх, объединяясь в едином ритме». Сакура почувствовала, как первоначальный скепсис сменяется странным, болезненным любопытством. Текст был написан так, словно речь шла не о заключенных и надзирателях, а о каком-то древнем, темном дворе. Она продолжила читать, впитывая каждую деталь. «Большой Белый зал, скрытый в самом сердце острова, вновь открывал свои монументальные двери. Сотни восковых свечей отражались в идеальном белом мраморе пола, затмевая электрический свет. Незримый оркестр исполнял старейший Вальс Безмолвия. Высшие являлись на торжество в древних, расшитых золотом церемониальных одеждах. И только в эту ночь Архонты покидали свои троны, чтобы спуститься к остальным». Сакура невольно замедлила чтение, водя пальцем по сухой бумаге. Архонты. Опять это странное, претенциозное слово. Она уже встречала его несколько раз в разных историях и официальных бумагах острова, даже на той чертовой пачке сигарет. В греческой истории так называли высших должностных лиц, правителей. Но никто так и не объяснил, что оно означает здесь. «Местная верхушка? Совет директоров? Группа основателей тюрьмы, которые требуют, чтобы к ним обращались как к божествам?» — рационализировала она, пытаясь впихнуть прочитанное в рамки привычной логики ФБР. Она провела пальцем по следующей строчке. Чернила здесь были настолько старыми, что местами начали расплываться, впитываясь в пористую структуру бумаги. Следующий абзац оказался написан заметно более крупным, размашистым почерком. Будто у автора внезапно задрожала рука. Будто он особенно хотел, чтобы именно эти слова врезались в память тому, кто осмелится открыть дневник. «Говорят, если смертный однажды увидит Исторический бал Дарк Эроса…» Сакура невольно задержала дыхание. Слово «смертный» резануло по глазам. Почему не «человек»? Почему не «посторонний»? «…значит, остров уже начал видеть его в ответ». По позвоночнику медленно, как ледяная капля, прошел пронизывающий холод. Волоски на руках встали дыбом. Она перечитала последнее предложение еще раз. И еще. — Что за… — прошептала она, отстраняясь от стола. В библиотеке внезапно стало необычайно, неестественно тихо. Абсолютный, оглушающий вакуум. Даже старые водопроводные трубы в стенах перестали гудеть и потрескивать. Даже океан за окном будто замер. Сакура медленно, с замиранием сердца, подняла голову. Ей вдруг показалось… что где-то очень далеко… глубоко под бетонным полом… едва слышно заиграла музыка. Совсем тихая. Почти неуловимая, на грани восприятия. Мягкий, протяжный стон виолончели. Дрожащая струна скрипки. Старинный, медленный, завораживающий вальс. Она раздраженно, с силой покачала головой, зажмурив глаза. — Нет… — простонала она, хватаясь за виски. — Усталость. Недосып. Слуховые галлюцинации после стресса. Я только что читала о музыке, и мой мозг ее воспроизвел. Это база психологии. Она заставила себя снова посмотреть в открытую книгу, отчаянно пытаясь зацепиться за реальность. Но следующая строка расплывалась перед глазами. Черные, выцветшие буквы словно потеряли форму. Они начали медленно, как густая смола, течь по желтой странице, меняя очертания, искажаясь в жутком, невозможном танце. Сакура крепче сжала кожаный переплет, чувствуя, как он становится обжигающе горячим под ее пальцами. Она судорожно моргнула. И в эту секунду… Мертвая тишина библиотеки исчезла. Зал погрузился в абсолютную, звенящую тишину. Незримый оркестр замер на полуноте. Сотни восковых свечей продолжали гореть ровным, тяжелым золотым светом, безжалостно отражаясь в идеально отполированном черно-белом мраморе пола, но ни один танцор больше не двигался. Казалось, само время в этом гигантском пространстве остановило свой ход. Все взгляды — холодные, вековые, нечеловеческие — были прикованы только к ней. Сакура стояла посреди огромного бального зала, совершенно не понимая, как она здесь очутилась. «Я же была в библиотеке… Читала дневник… Как я оказалась здесь? Это сон. Очередной кошмар, вызванный истощением», — лихорадочно билась мысль в ее голове. И вдруг… Высокая фигура на правом троне шевельнулась. Архонт Наказания медленно, с пугающей грацией хищника, поднялся со своего места. Без единого лишнего движения. Без суеты. Тяжелая черная ткань его расшитого серебром мантии едва заметно, с тихим шелестом скользнула по белоснежным ступеням помоста. По залу словно прокатилась невидимая, сбивающая с ног ударная волна. Наруто, стоявший в первой линии, мгновенно и безмолвно склонил голову. Следом за ним, в идеальном синхроне — Хината. За ней — Куренай. Цунаде. Мэй. Яхико. Все присутствующие одновременно, как по команде, опустили взгляды в мраморный пол. Никто в этом зале не смел смотреть на него, когда он встал. Саске же ни на кого из них не обращал ни малейшего внимания. Он смотрел только на Сакуру. Медленно. Неотвратимо. Спокойно. Шаг за шагом он спускался с возвышения. Каждый глухой удар его каблуков тяжелым эхом раскатывался под уходящими ввысь сводами дворца, вбиваясь прямо в череп. Тук… Эхо. Тук… Еще одно. Тук… У Сакуры мгновенно пересохло во рту. Язык прилип к небу. Она совершенно инстинктивно, повинуясь вою внутреннего радара, захотела сделать шаг назад. Разорвать дистанцию. Убежать. Но не смогла. Ноги в тяжелых бархатных туфлях будто намертво приросли к холодному шахматному мрамору. Воздух в зале стал настолько плотным и тяжелым, что сдавил грудную клетку. Она могла лишь в оцепенении смотреть, как директор Дарк Эроса — или то существо, которым он являлся в этом кошмаре — приближается к ней. Наконец он остановился. Совсем рядом. Настолько близко, что Сакура снова с головой провалилась в этот невозможный, душащий аромат. Темная ваниль. Горелые камелии. Запах, от которого кружилась голова. Он молчал. Несколько долгих, мучительных секунд он просто смотрел на нее своими непроницаемыми, черными как сама Бездна глазами. Затем… медленно поднял руку. И раскрыл ладонь, затянутую в черную перчатку. Это был не приказ. Не просьба. И уж точно не галантное приглашение, которое леди могла бы вежливо отклонить. Это был жест абсолютной, непререкаемой власти. Констатация того факта, что сейчас произойдет. Сакура сглотнула и перевела затравленный взгляд на его широкую ладонь. Потом снова посмотрела ему в глаза. — Простите… — тихо, едва слышно произнесла она, пытаясь сохранить остатки рассудка. — Я… я не умею танцевать такие танцы. На идеально высеченном лице Архонта не дрогнул ни один мускул. Лишь в самом уголке его тонких губ почти незаметно, на долю секунды мелькнула тень чего-то, отдаленно похожего на слабую, снисходительную улыбку. — Умеешь. Всего одно слово. Бархатное. Спокойное. Без малейшей тени сомнения. — Нет… Она хотела решительно возразить. Хотела силой заставить свои ноги сделать этот чертов шаг назад. Хотела крикнуть, что это какая-то безумная ошибка, сбой ее воспаленного подсознания. Но в следующую секунду ее собственная правая рука, предав хозяйку, сама плавно поднялась вверх. Бледные, дрожащие пальцы осторожно легли в его затянутую в кожу ладонь. Сакура испуганно, судорожно вздрогнула. Она этого не делала! Или… сделала? Не успела она осознать весь ужас потери контроля над собственным телом, как невидимый оркестр во тьме словно одновременно вдохнул. И… заиграл. Медленный. Величественный. Разрывающий душу старинный вальс. Саске плавно, неотвратимо притянул ее ближе к себе. Его вторая ладонь уверенно и жестко легла на талию Сакуры, сминая плотный бархат платья. Первая продолжала крепко удерживать ее руку. Первый шаг. Сакура тут же запаниковала и запуталась в подоле тяжелой юбки. Второй шаг. Она едва не наступила ему на ногу, сбиваясь с ритма. — Простите… я же говорила… — с отчаянием прошептала она. Но Архонт даже не опустил взгляд вниз. Он продолжал двигаться так плавно и уверенно, будто ее ошибок просто не существовало, ведя ее за собой с пугающей силой. И вдруг… что-то неуловимо изменилось. На третьем такте ее тело словно вспомнило то, чего никогда в жизни не знал ее разум. Мышечная память, которой у Сакуры Харуно просто не могло быть, проснулась. Ее напряженные плечи сами собой расслабились и приняли идеальное положение. Спина выпрямилась натянутой струной. Пальцы левой руки легли ему на плечо именно так, как требовал древний этикет. Ноги перестали путаться в ткани и начали скользить по мрамору сами. Поворот. Шаг. Идеальный полуоборот. Еще один. Сакура застыла от нарастающего внутреннего ужаса, пока ее тело кружилось по залу. «Что происходит?.. Я не умею… Я никогда, ни дня в своей жизни этому не училась!» Но тело больше ей не принадлежало. Оно танцевало. Изящно. Безошибочно. Фантастически красиво. Так, словно повторяло заученные до автоматизма движения, вызубренные сотни лет назад в этих самых стенах. В панике она подняла взгляд на лицо Саске. И вдруг поняла еще одну странную, царапающую вещь. Он почти не смотрел на нее. Его черные глаза были направлены куда-то дальше. Поверх ее плеча. В пустоту зала. Словно он сейчас танцевал и вел в вальсе вовсе не доктора Сакуру Учиху. А кого-то другого. Кого-то невидимого, кто когда-то очень давно уже стоял на этом самом месте, в его руках. Ее сердце болезненно, горько сжалось в груди. «Он… танцует не со мной…» От этой внезапной, иррациональной обиды внутри почему-то стало удивительно, обжигающе холодно. Они продолжали стремительно кружиться по огромному залу. Тысячи свечей вокруг сливались в длинные, сияющие золотые полосы. Черно-белый мрамор исчезал под скользящими ногами. Звуки струнного оркестра становились всё громче, заполняя собой всё пространство. В какой-то момент Сакуре даже показалось, что весь Дарк Эрос, вся тюрьма, вся ее реальная жизнь исчезли навсегда. Остался только этот гипнотический, бесконечный танец с существом из легенд. И вдруг… Музыка оборвалась. Так резко, грубо и болезненно, будто кто-то взмахом клинка перерезал сразу все струны оркестра. Наступила оглушающая, звенящая тишина. Саске наконец, впервые за весь этот безумный танец, опустил взгляд и посмотрел прямо ей в глаза. В его зрачках мелькнуло что-то похожее на ожидание. И в ту же секунду над всем залом, отражаясь от купола, раскатился глубокий, властный голос. — Что ты здесь забыла… смертная? Голос Итачи. Но он не просто прозвучал. Он прогремел. Словно сами бетонные и мраморные стены древнего дворца произнесли эти слова. Сакура судорожно вырвалась из хватки Саске и резко вскинула голову к возвышению. На левом троне, подавшись вперед, сидел Архонт Правосудия. Его кроваво-красные глаза пылали в полумраке, глядя прямо на нее. В этом взгляде не было человеческого гнева. Не было удивления. Но в нем пульсировала такая колоссальная, первобытная древняя сила, что воздух вокруг Сакуры уплотнился, став почти невыносимо тяжелым, раздавливающим гравитацией. — Кто позволил человеку войти в этот зал? — ледяным громом ударил голос мужа, которого она похоронила. И в этот самый момент весь ее призрачный мир с оглушительным хрустом треснул. Свечи мгновенно погасли, погрузив зал во мрак. Застывшие в танце музыканты и гости, включая Наруто и Хинату, рассыпались сухим серым пеплом, оседая на пол. Идеальный мраморный пол под ее ногами с жутким грохотом пошел глубокими, черными трещинами, готовыми поглотить ее. Величественный белый дворец начал стремительно осыпаться с потолка, словно был сделан из мертвого песка. Сакура истошно вскрикнула, проваливаясь в бездну… И резко распахнула глаза. Она жадно, со свистом вдохнула холодный воздух, садясь рывком. Темнота. Она лежала на узкой кровати в своей собственной комнате в Дарк Эросе. Никакого бального платья — на ней была ее помятая повседневная одежда. За армированным стеклом окна равнодушно бушевал и бился о скалы ледяной, черный океан. Это была ее комната. Ее реальность. Сердце в груди бешено, болезненно колотилось о ребра, грозя сломать их. Сакура схватилась руками за голову, пытаясь выровнять сбитое дыхание. — Сон… Это был просто сон… Я уснула в библиотеке, и меня перенесли? Или я сама дошла? — лихорадочно шептала она, путаясь в мыслях. — Это сонный паралич… Она опустила дрожащие руки на колени. И замерла. На ее правой ладони, сквозь ледяной пот, пробивающий тело, до сих пор абсолютно четко, физически ощущалось плотное, обжигающее тепло чужой, затянутой в кожу руки. Тепло, которое не могло принадлежать сну.

***

Задолго до падения Архонта Правосудия. Гулкий, размеренный звук шагов тяжелым эхом разносился под почти бесконечными, уходящими во мрак сводами Белого зала. Владения Итачи Учихи разительно отличались от вотчины его брата. Если территория Наказания была высечена из черного обсидиана, теней и первобытного страха, то царство Правосудия ослепляло. Идеальный, холодный белый мрамор. Симметрия. Абсолютный, безжалостный порядок, в котором не было места ни единой пылинке. Итачи шел по центру огромного зала. Идеально сидящая рубашка глубокого, кроваво-красного цвета контрастировала со строгим черным костюмом. Его глаза, обычно обманчиво-черные, сейчас отливали опасным, пульсирующим кармином. Руки были вальяжно, почти лениво сунуты в карманы брюк. Слуги и мелкие демоны, попадавшиеся ему на пути, мгновенно вжимались в стены и низко склоняли головы, не смея даже дышать в его присутствии. Архонт Правосудия не удостаивал их и мимолетным взглядом. Для него они были лишь шестеренками в гигантском механизме Ада. Он подошел к высоким монолитным дверям своей личной библиотеки Правосудия. Медленно вынул руку из кармана и приложил раскрытую ладонь к сложной, высеченной в камне печати. Камень глухо лязгнул. Древний рунический замок, реагирующий только на его кровь и ауру, с шипением провернулся, пропуская хозяина внутрь. Здесь всё тоже было выполнено из ослепительного белого мрамора. На бесконечных полках покоились тысячи фолиантов. Никакой привычной бумаги — страницы этих книг были сделаны из выделанной человеческой кожи, а переплеты — из странных, пористых материалов, выпиленных из костей грешников. Сегодня у Итачи было специфическое настроение. Ему захотелось немного почитать о правосудии смертных. Человеческая юриспруденция всегда казалась ему забавной: она так отчаянно пыталась казаться объективной, но на деле разительно отличалась от того абсолютного, бездушного Правосудия, что царило здесь, в Аду. Смертные знали лазейки. Ад их не признавал. Он спокойно шел между стеллажей, выискивая нужный раздел, как вдруг его идеальный слух уловил посторонний звук. Мягкий, почти бесшумный топот. Кто-то только что прошмыгнул за его спиной. — И что ты тут забыл, Абраксас? — ровно, не оборачиваясь, спросил Итачи. Рукой, затянутой в плотную черную перчатку, он неспешно достал с полки тяжелый фолиант и лишь затем плавно повернул голову. Огромный, пушистый зверь с грацией пантеры остановился. Кот поднял голову, посмотрел своими странными, светящимися глазами прямо в ледяные, красноватые глаза Архонта Правосудия… и просто, со скучающим видом, уселся на идеально чистый мраморный пол, обвив лапы хвостом. Итачи едва заметно усмехнулся. — Несносный кот. Ты снова ошибся дверью, старый развратник. Территория моего брата находится не здесь. Абраксас никак не отреагировал на оскорбление. Он лишь медленно, с нарочитой ленью повернул голову набок, словно оценивая, стоит ли этот Архонт его внимания. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Безмолвная дуэль взглядов. Затем кот молча, с чувством собственного достоинства, поднялся и неспешно зашагал обратно к выходу, в ту сторону, куда ему изначально было нужно. Итачи проводил его взглядом. Этот зверь обладал поразительной наглостью и одной странной, раздражающей привычкой — он постоянно путал его и Саске. Их ауры, их энергетика были сотканы из одной материи, и для существ вроде Абраксаса грани между Правосудием и Наказанием часто стирались. Убедившись, что в библиотеке снова никого нет, Итачи направился к своему массивному столу. Внешне этого не было видно. Он двигался расслабленно, держа в руках старинную книгу. Но даже сейчас, в моменты абсолютного покоя, от Архонта Правосудия исходила чудовищная, убийственная аура власти и подавляющей силы. Одно его присутствие заставляло воздух в библиотеке гудеть от напряжения. Он сел в кресло и разложил перед собой несколько древних, как сам Ад, книг. Но его внимание было приковано лишь к одной. Уже несколько лет его интересовал один конкретный, ничем не примечательный на первый взгляд фолиант. Но эта книга была живой. Она имела свою собственную, извращенную душу и обладала скверным характером. Артефакт не позволял читать себя больше одной страницы за раз. Как бы Итачи ни давил на нее своей аурой, книга захлопывалась, ревностно оберегая свои тайны. Даже у мертвых книг в Аду был свой характер. «Интересно, — отстраненно подумал Итачи, проведя пальцем по черному переплету, — предыдущий Архонт Правосудия успел прочесть ее до конца перед тем, как исчез?» Он влил каплю своей энергии в замок. Книга дрогнула и покорно раскрылась. Сегодня Итачи предстояло прочесть 999-ю страницу. Древний фолиант дрогнул. Подчиняясь влитой в него темной энергии, черная кожаная обложка с тихим, сухим шелестом раскрылась сама. Страницы замелькали, сливаясь в желтоватый веер, пока книга не остановилась ровно на 999-й странице. Бумага здесь была другой. Более тонкой. Почти прозрачной, словно сотканной из застывшего света. Текст на ней не был написан чернилами — буквы медленно проступали изнутри страницы, наливаясь багровым свечением, реагируя на присутствие Архонта Правосудия. Итачи опустил взгляд. Его кроваво-красные глаза впились в строчки. «Есть души, которые рождаются смертными. Они проживают свой короткий век в неведении, защищенные Завесой. Но иногда… некоторые из них переживают настолько глубокое, разрушительное потрясение, что их хрупкая человеческая суть дает трещину. И в эту трещину проникает Абсолют. Такие души начинают звучать». Итачи слегка нахмурился, его идеальное лицо оставалось бесстрастным, но цепкий ум мгновенно анализировал древний текст. «Они начинают вибрировать и резонировать между мирами на частоте, неподвластной их физическому телу. Они перестают принадлежать исключительно миру живых. Иногда они начинают слышать шепот мертвых. Иногда — видят осколки чужого прошлого. Иногда… они сами становятся маяками. Яркими вспышками света, видимыми для тварей Бездны». Архонт спокойно, не меняя позы, читал дальше. В Аду хватало аномалий, и смертные, случайно заглянувшие за Завесу, редко заканчивали хорошо. «Смертный разум не способен выдержать этот резонанс. Большинство таких душ погибает от истощения в течение нескольких месяцев. Их физическая оболочка просто сгорает. Некоторые, не выдержав голосов и видений, стремительно сходят с ума. Некоторые добровольно уходят за Завесу, обрывая свою жизнь, чтобы прекратить эту агонию». Итачи перевел взгляд на следующий абзац. И вдруг замер. Строки начали пульсировать ярче. «Известен единственный способ остановить резонанс». Его длинные пальцы в черных перчатках неосознанно сжали подлокотники кресла. «Если кровоточащая душа будет напитана чистой энергией Архонта… она изменит свою природу. Она перестанет принадлежать смертным и обретет якорь в Бездне. За последние две тысячи лет в Хрониках зарегистрировано… Девять подобных душ. Ни одна не выжила». ХЛОП. Страница резко закончилась, и непокорная книга с громким, агрессивным звуком захлопнулась прямо перед носом Архонта, отрезая его от дальнейших знаний. Лимит на сегодня был исчерпан. Но Итачи Учиха не обратил на эту дерзость никакого внимания. Он сидел в своем кресле из белого мрамора абсолютно неподвижно, словно превратился в одну из статуй своего дворца. Его будто поразило невидимой молнией. Мощнейший удар, не оставивший физических следов, но вдребезги разбивший его внутренний монолит. Впервые за сотни, за долгие столетия своего существования Архонт Правосудия посмотрел на концепцию мироздания под другим углом. И то, что он увидел, ужаснуло его своей холодной, математической жестокостью. Он понял. Система, которую он олицетворяет, идеальный механизм наказания и воздаяния, которому он служил… была фундаментально, чудовищно несправедлива. Он — Архонт Правосудия. Судья Бездны. Его существование, сама его суть была построена на абсолютном Законе. Каждое преступление имеет свой вес. Каждый грех влечет за собой соразмерную кару. Это было логично. Это было правильно. Зло порождает наказание. Но вдруг эта древняя, написанная на человеческой коже книга открыла ему зияющую, гниющую брешь в этом идеальном Законе. Оказывается, существует целая категория человеческих душ, которые не совершили абсолютно ничего плохого. Они не убивали. Не предавали. Не продавали себя демонам за власть или богатство. Чья-то вина заключалась лишь в том, что они умели любить слишком сильно. И терять слишком больно. Эти невинные души становились добычей самого устройства Бездны только потому, что пережили слишком сильную боль. Их страдание превращало их в открытые мишени, в корм для теней. Система наказывала их не за грех, а за их собственную рану. «Девять душ. Ни одна не выжила», — эхом пронеслось в его голове. Итачи медленно закрыл глаза. В пустой, стерильно-белой библиотеке повисла тяжелая тишина. Закон Бездны гласил, что слабые должны исчезнуть. Но Правосудие внутри него кричало о том, что карать жертву за то, что она истекает кровью — это не суд. Это бойня. И он, Высший Архонт, тысячелетиями был слепым соучастником этого процесса. Итачи сидел за длинным, массивным столом из черного дерева в родовом поместье. Обитель их родителей располагалась на одном из закрытых, привилегированных ярусов Бездны. Здесь не было криков грешников или запаха серы. Здесь царил идеальный, удушающий порядок, который так ценил глава семьи. Микото сидела во главе стола рядом с мужем, негромко и плавно что-то рассказывая Фугаку. Ее голос звучал размеренно, создавая иллюзию обычной, почти человеческой семейной трапезы. Саске, сидевший напротив брата, привычно хранил абсолютное молчание, изредка прикасаясь к своему бокалу с темным вином. А Итачи… Итачи просто неотрывно смотрел в свою идеальную фарфоровую тарелку. Впервые за сотни лет он не слышал ни единого слова из того, что говорили за столом. Звуки долетали до него словно сквозь толщу воды. В его голове, разрывая выстроенный веками ментальный щит, билась только одна оглушительная мысль. «Я ненавижу себя». Это чувство было для него совершенно новым. Он всегда был безупречным инструментом. Мечом Бездны. Но после прочитанного на 999-й странице фолианта всё внутри перевернулось. Всё это… всё не то. Кого он, черт возьми, олицетворяет? Правосудие? Высший суд над пороками? Итачи мысленно усмехнулся, и эта усмешка была полна яда и отвращения к самому себе. Значит, вот оно какое, это их хваленое абсолютное правосудие? Жрать невинные души просто потому, что они сломались от чудовищной боли? Добивать тех, кто уже истекает кровью? «Чем мы тогда лучше смертных? —думал Архонт, чувствуя, как внутри разгорается тихая, холодная ярость. — Мы ничем не лучше коррумпированных земных судей, отправляющих на эшафот невиновных ради сохранения баланса Системы». Его оцепенение стало слишком очевидным. Микото прервала свой рассказ. Она внимательно посмотрела на старшего сына. В ее темных глазах мелькнула материнская, хотя и специфическая для демона, тревога. — Итачи, — мягко произнесла она, нарушив монотонный звон столовых приборов. — Ты сегодня почти ничего не ешь. Тишина. Итачи даже не моргнул, продолжая гипнотизировать взглядом стол. Фугаку, сидевший во главе стола, не поднимая глаз от своей тарелки, тяжело и непререкаемо констатировал факт: — Проблемы. Это был не вопрос. Это был диагноз. Итачи медленно втянул воздух. Идеальная маска Архонта на секунду дала трещину. — Да, — коротко, хрипло ответил он. Одно слово, в котором была скрыта тяжесть рухнувшего мироздания. В этот момент Саске, до этого лениво смотревший в свой бокал, резко повернул голову в сторону брата. Младший Архонт замер. Его обсидиановые глаза сузились. Впервые за несколько долгих столетий Саске отчетливо понял: что-то не так. Его брат был монолитом. Несгибаемым. Непробиваемым. Итачи никогда не приносил свои проблемы в отчий дом и никогда не позволял эмоциям брать верх над холодной логикой Правосудия. Но сейчас аура Итачи, всегда такая ровная и ледяная, едва заметно вибрировала от внутреннего надлома. Саске не знал, в чем дело, но этот резонанс насторожил его инстинкты. Итачи молча отложил серебряные приборы. Звон металла о фарфор прозвучал в повисшей тишине как выстрел. Он плавно встал из-за стола, поправляя манжеты темной рубашки. — Уже уходишь? — с легким удивлением спросила Микото, глядя на него снизу вверх. Итачи лишь коротко, отрывисто кивнул ей. Никаких объяснений. Никаких дежурных фраз про неотложные дела в секторе. Он развернулся и вышел из обеденного зала. Его шаги стихли в коридоре. Никто за столом не проронил ни слова. Никто не попытался его остановить. Уважение к личным границам Архонтов в семье Учиха всегда стояло выше любых эмоций. Фугаку продолжил трапезу так, словно ничего не произошло. Но Саске смотрел вслед ушедшему брату еще несколько долгих секунд. Его челюсти сжались. Интуиция Архонта Наказания кричала о том, что этот уход — не просто минутная слабость. Саске молча отодвинул свой стул, встал и, не прощаясь с родителями, быстрым, бесшумным шагом направился следом за братом. Саске нагнал брата в самом конце длинного, уходящего во мрак коридора. Итачи стоял у Великих Врат — колоссальных кованых створок из черного металла, отделяющих закрытые ярусы Бездны от внешних пределов. Врата, обычно запертые на десятки магических печатей, сейчас были едва заметно приоткрыты. Из узкой щели тянуло мертвым, пронизывающим холодом и запахом абсолютной пустоты. Итачи стоял к нему спиной, небрежно сунув руки в карманы черных брюк. Его фигура на фоне массивного металла казалась пугающе одинокой. Шаги младшего брата стихли в нескольких метрах от него. — Что происходит? — голос Саске разрезал тишину, словно ледяной клинок. Ровный, требовательный, не терпящий недомолвок. Итачи молчал. Он даже не шелохнулся. — Ты сегодня впервые соврал отцу, — продолжил Саске, делая еще один шаг вперед. Каждое слово было свинцовым. — Ты впервые ушел посреди семейного ужина, нарушив иерархию. Пауза. Тишина между ними становилась почти осязаемой. — Что ты нашел? Итачи медленно достал руки из карманов и повернулся к брату. В его глазах не было привычного красного свечения, только глубокая, непроглядная тьма. Он посмотрел на Саске так, словно видел его в последний раз. — Правосудие пало. Слова прозвучали не как метафора, а как сухой, констатированный факт. Как приговор. Саске, разумеется, ничего не понял. Его брови едва заметно сошлись на переносице. В Бездне не было ничего абсолютнее Правосудия. Оно не могло "пасть". — Объясни. — Не могу. — Почему? — голос Архонта Наказания стал на полтона ниже, в нем проскользнула опасная, жесткая вибрация. — Потому что, если я это скажу... — Итачи выдержал тяжелую паузу, глядя прямо в черные глаза брата, — ты сделаешь то же самое. Саске разозлился. Внешне этого почти не было видно: ни искаженного лица, ни повышенного тона. Но температура воздуха вокруг них мгновенно упала, а тени на стенах хищно метнулись в стороны. — Ты мне не доверяешь? — холодно, с едва скрываемой горечью спросил младший Учиха. Итачи смотрел на него долго. В этом взгляде смешались вековая усталость, вина и та самая извращенная, демоническая забота, которую они никогда не обсуждали вслух. — Именно поэтому я тебе ничего не скажу, — наконец произнес Итачи. — Потому что я доверяю тебе больше, чем самому себе. Он развернулся обратно к Великим Вратам. — Пока ты считаешь Закон абсолютным… ты можешь быть Архонтом, Саске. В тот день, когда ты увидишь его изнанку… ты перестанешь им быть. Итачи поднял руку, затянутую в черную перчатку. А затем, не оборачиваясь, бросил напоследок слова, которые навсегда выжгутся в памяти его брата: — Запомни одно, брат. Никогда не суди того, кто истекает кровью. Итачи приложил раскрытую ладонь к холодному кованому металлу. В ту же секунду его глаза вспыхнули ослепительным, чистым кармином. Начали сгущаться тени. Они сползались со всех углов, шипели, извивались, как черные змеи, но… они ползли не к Архонту. Они проплывали мимо Итачи, словно он перестал для них существовать. Тени засасывало прямо в щель приоткрытых Врат. Саске отступил на шаг. Именно в этот момент он осознал немыслимое. Пекло замолчало. Остановились вечные механизмы. Затихли крики грешников на нижних ярусах. Перестала кипеть магма. Стояла удушливая, вакуумная, мертвая тишина, от которой закладывало уши. От Врат начало исходить свечение. Не адское пламя, не багровое зарево, а ослепительный, невыносимо яркий белый свет. Он резал глаза, выжигал тени, стирал саму суть этого мрачного места. Саске пришлось с силой зажмуриться и закрыть лицо предплечьем, чтобы не ослепнуть. Свет держался несколько долгих, бесконечных секунд. А самое ужасное случилось потом. Когда Саске открыл глаза, Врата были наглухо закрыты. Снова стояла страшная тишина. Когда свет погас… Итачи больше не стоял у Врат. Будто его никогда здесь и не было. А на черном металле створок, прямо на уровне глаз, медленно остывала, источая дым, выжженная печать Архонта Правосудия. Оставленная корона. Брошенный престол. — Что же ты наделал… придурок? — хрипло, сорванным голосом выдохнул Саске, глядя на дымящийся металл. Впервые за несколько столетий своего существования Высший Архонт Наказания не знал, что делать. Внутри образовалась звенящая, холодная пустота. Тишину коридора разорвал нарастающий гул. Саске медленно повернул голову. Он уже слышал спешный топот сотен ног. Родители. Высшая стража. Древняя аристократия Бездны. Сюда бежали все. Потому что секунду назад произошло то, чего не случалось с начала времен. Архонт Правосудия только что добровольно отказался от своей сущности, своей силы и своего бессмертия, шагнув за грань. И этот космический надлом почувствовал каждый демон в Аду.