DARK EROS: TILL I DIE

Тихий шелест дорогих тканей нарушил стерильную, пропитанную запахом медикаментов тишину медблока. В помещение плавно, словно скользя над полом, вошла Хината. В отличие от вызывающе одетых суккубов, от нее веяло холодной, аристократичной сдержанностью. — Добрый день, Сакура, — мягко, с идеально выверенной вежливостью произнесла леди Хьюго. — Добрый… — сипло прохрипела Сакура. Она тяжело закинула предплечье на лицо, прикрывая глаза, просто чтобы скрыться от этого сюрреалистичного, тленного мира, в котором она по какой-то злой иронии судьбы застряла. — Как ты себя чувствуешь? — участливо поинтересовалась Хината, подходя ближе. — Что ты тут забыла? — мгновенно ощетинилась Мэй, недовольно звякнув кофейной чашкой о блюдце. Хината даже не повернула головы в сторону суккуба. Она лишь едва заметно, снисходительно ухмыльнулась уголком губ, полностью игнорируя ее реплику, и грациозно присела на самый край жесткой казенной койки. — Нога адски болит, — прошептала Сакура из-под руки. Она чуть сдвинула предплечье, вглядываясь в бледное лицо Хинаты. — Ты ведь тоже… из этих? — Да. Только я совершенно не такая, как они, — ровно и с нескрываемым достоинством произнесла Хината. — Пф! — презрительно фыркнула Мэй, скрестив руки на груди, выгодно подчеркивая декольте. — Терпеть не могу этих высокомерных выскочек из Двенадцати Домов Бездны. — Прикуси ты уже свой язык, Мэй. Решила сегодня наговорить себе на внеплановый Суд? — холодно осадила ее Куренай. Главврач отставила свой кофе и подошла к койке. — Ладно, доктор. Давайте проверим вашу ногу. Сакура рвано, со свистом втянула носом воздух и обреченно кивнула. Куренай склонилась над почерневшей лодыжкой и начала аккуратно, миллиметр за миллиметром, развязывать окровавленные бинты. Сакура глухо замычала, до металлического привкуса прикусив нижнюю губу. Больно было до одури. Когда последний слой марли был снят, Куренай на секунду прикрыла глаза. Картина была откровенно жуткой даже для демонического врача. Проклятие безликой буквально сожрало верхние слои эпидермиса. Почерневшая, некротическая кожа в некоторых местах слезла кусками, намертво прикипев к бинтам и обнажив воспаленное, багровое мясо. Сакура крепко зажмурилась. Воздух в палате коснулся открытой раны, и каждое оголенное нервное окончание мгновенно взвыло, посылая в мозг разряды чистого электричества. — Господи… — жалко проскулила она, сжимая пальцами шелковую простыню. — Я вас уверяю, пулевое ранение пережить в разы легче… — процедила психиатр сквозь стиснутые зубы. Опыт полевого штурмовика сейчас играл с ней злую шутку: ей было с чем сравнивать. Она с невероятным усилием подтянулась на дрожащих руках, пытаясь отодвинуться. — Вколите мне уже что-нибудь! И не забинтовывайте обратно, так только хуже. Пусть присохнет, — умоляющим, дрожащим от боли голосом проговорила она. Мэй брезгливо сморщила идеальный носик, заглядывая через плечо Куренай. — Выглядит просто уродливо. — Как и твои духи, — не открывая глаз, на чистом адреналине выпалила Сакура. Хината деликатно опустила голову, пряча за прядью темных волос откровенную улыбку. Смертная девчонка, истекающая кровью, не теряла хватки. — Ты теперь знаешь, кто мы такие, — прошипела Мэй, чьи зрачки от ярости на секунду сузились. — И я больше не собираюсь сдерживать себя в выражениях. — Ой, иди нахер, ты мне вообще не интересна, — Сакура слабо отмахнулась от нее рукой, словно от назойливой мухи. — Но от тебя на весь этаж смердит этой приторной жженой патокой. Фу. Суккуб угрожающе шагнула вперед, но Сакуре было уже плевать на ее гнев. — Куренай… вколите хоть что-то, умоляю, это невыносимо, — простонала Сакура. Ее голос сломался. Она быстро накрыла лицо обеими ладонями, прячась от присутствующих. Боль пробила все психологические барьеры, и на глаза невольно навернулись горячие, злые слезы. Плакать перед тремя демонами было высшей степенью унижения, и она отчаянно пыталась скрыть свою физическую слабость. Хината склонила голову набок. В ее светлых глазах не было ни жалости, ни насмешки — лишь глубокий, почти академический интерес исследователя, изучающего хрупкую букашку под микроскопом. — Значит, смертные мучаются по-разному в зависимости от типа ранения? — заинтригованно спросила леди Хьюго. — Да… — прерывисто выдохнула Сакура сквозь дрожащие пальцы. — И ожог — это одно из худших дерьмовых чувств в мире, потому что… Ах, черт, я не могу говорить. Просто сделайте что-нибудь, очень больно. Она замерла, сжавшись в комок, наотрез отказываясь открывать лицо. Хрупкая человеческая оболочка сдавала позиции, но гордость агента ФБР всё еще заставляла ее держать осанку даже в самые темные часы, скрывая свои слезы от бездушных монстров Дарк Эроса. — Доктор, — голос Куренай прозвучал до пугающего ровно, разрезая звенящую от напряжения тишину медблока. — От проклятого ожога нет лекарств. Сакура резко отняла дрожащие руки от лица. Все три демонессы увидели ее покрасневшие, полные непролитых от боли слез глаза. Загнанная в угол, измученная человеческая психика дала трещину. — Что?! — в отчаянии воскликнула Сакура, ее голос сорвался на высокую, истеричную ноту. — В каком смысле нет лекарств?! Что мне тогда делать?! — Тебе нужно просто пережить это, — Куренай невозмутимо скомкала старые, почерневшие от некроза повязки и небрежно бросила их в металлический лоток. Звук удара показался оглушительным. — Пережить?! — в абсолютном шоке переспросила Сакура, глядя на главврача как на сумасшедшую. — Вы же, мать вашу, сверхсущества! Вы искажаете пространство и рвете реальность! Вы что, не можете сделать хоть что-то?! — Мы — демоны, Сакура. А не целители, — холодно и жестко отчеканила Куренай, опуская ее с небес на землю. — Наша природа — разрушение и пытки, а не созидание. Я могу остановить кровотечение, но выжечь проклятие пустоты из плоти может только время. Твое человеческое время. Сакура судорожно выдохнула. Она медленно закрыла глаза, чувствуя, как по щеке всё же скатилась одна-единственная, обжигающая слеза бессилия. — Уйдите все вон, — обессиленно прошептала она. — Но… — попыталась вмешаться Хината. — Уйдите! — рявкнула Сакура, вцепившись пальцами в простыню. — Я не хочу, чтобы вы стояли тут надо мной и с академическим интересом рассуждали о том, как ломается человек! Я вам не гребаная подопытная марионетка! Куренай, просто вколи мне седацию и дай отключиться! — Это плохо для человеческого организма, — невозмутимо парировала врач. — Еще одна доза с таким интервалом, и твое сердце может просто остановиться. Сакура уже открыла рот, чтобы сказать, что остановка сердца сейчас звучит как неплохая альтернатива, но в этот момент тяжелые двери медблока с грохотом распахнулись. В палату, тяжело опираясь на двух парней из службы охраны, ввалился Хидан. Он был бледнее обычного, а его одежда была насквозь пропитана свежей кровью. — Что случилось? — мгновенно переключилась Куренай, нахмурив брови. — Заточка под ребра на нижних уровнях, — коротко бросил один из охранников. — Быстро его на койку. — Да всё со мной норма… — Хидан попытался огрызнуться, привычно бравируя своим бессмертием, но вдруг осекся. Его взгляд упал на соседнюю койку. И на Сакуру. Девушка полулежала в расстегнутой на пару верхних пуговиц мужской черной рубашке, которая едва прикрывала бедра, с жутко обожженной ногой. — Док! Какая… — Хидан скривился от боли, судорожно прижимая ладонь к боку, сквозь пальцы которого толчками сочилась темная кровь, но на его лице всё равно расплылась фирменная наглая ухмылка. — Встреча… А ножки у тебя ничего. Сакура мрачно, исподлобья нахмурилась, чувствуя себя максимально уязвимой. Куренай, раздраженно цокнув языком, резким движением сдвинула плотную медицинскую ширму, полностью закрывая Сакуру от похотливых глаз культиста, а затем задернула вторую ширму вокруг койки Хидана. Однако Мэй и Хината остались по эту сторону преграды. Сакура перевела тяжелый взгляд на суккуба. Запах жженой патоки снова начал душить ее. — Почему ты еще здесь? — с угрозой спросила Сакура. Мэй склонила голову набок. Ее идеальное лицо исказила неприкрытая, ядовитая ревность. — Ты с ним спала? — прямо в лоб, без прелюдий спросила демонесса похоти. Вопрос прозвучал настолько резко, что Сакура на секунду зависла, забыв даже о пульсирующей боли в лодыжке. — Мэй, заткнись! — рявкнула Куренай из-за ширмы, сопровождая свои слова звуком рвущейся ткани и глухим матом Хидана. — Сама заткнись! — огрызнулась суккуб и снова вперилась в психиатра. — Отвечай, смертная. — В человеческом мире это называется «лезть в чужие трусы», — холодно, с нескрываемым презрением парировала Сакура, вздернув подбородок. — Уйди. Тебя это не касается. — Мэй, ты переходишь границы дозволенного, — предостерегающе, с ледяными нотками в голосе произнесла Хината. Суккуб уже открыла рот, чтобы выдать очередную порцию яда, но тут взгляд Сакуры упал на пол возле кресла. Из густой тени, бесшумно, словно сотканный из самого мрака, вышел огромный черный кот. Абраксас. — Что… — начала было Сакура. Хината и Мэй мгновенно проследили за ее взглядом. При виде кота идеальное лицо Мэй стремительно, пугающе побледнело, утратив все краски. Демонесса похоти прекрасно знала, кем на самом деле был этот кот. — Ох, Мэй… — сочувствующе, но с ноткой зловещей иронии протянула Хината. — Доигралась. Абраксас сел, обвел присутствующих внимательным, немигающим взглядом желтых глаз. Затем он лениво, словно подводя итог увиденному, моргнул, развернулся и так же бесшумно, с достоинством хозяина положения, пошел прочь из медицинского блока, растворяясь в коридоре. — Странный этот кот… — глухо пробормотала Сакура, неотрывно глядя в пустой дверной проем, где только что растворился черный силуэт. Она тяжело сглотнула, и, собрав жалкие остатки внутренних резервов, перевела потемневший от боли взгляд на демонесс. — А теперь уйдите. Обе. Дайте мне спокойно пережить эту гребаную боль. Я не нуждаюсь в вашем присутствии. Ни в качестве зрителей, ни в качестве надзирателей. — Сакура, ты просто злишься, — мягко, с идеальной дипломатичной выдержкой начала Хината. — Да! — сорвалась на крик Сакура. Ее голос предательски дрогнул, ломаясь от отчаяния. — Потому что мне, сука, больно! Мне даже дышать и говорить сейчас адски больно! — Так их, док! Гони этих стерв! — неожиданно хрипло и весело гаркнул Хидан из-за соседней ширмы, явно наслаждаясь развернувшейся драмой, несмотря на дыру под собственными ребрами. — Черт… — бессильно выругалась Сакура, роняя тяжелую голову обратно на жесткую подушку и закрывая лицо руками. Этот инфернальный дурдом сводил ее с ума. Хината деликатно, но непреклонно указала Мэй на выход. Сама леди Хьюго грациозно поднялась с края казенной койки. Ее тысячелетняя мудрость подсказывала, что Сакура достигла своего абсолютного предела. Сейчас любые слова были лишь раздражителем, сыплющим соль на открытую рану. Смертной нужно было остаться одной. Демонессы удалились без лишнего шума. Запах приторной патоки и лилий начал постепенно рассеиваться, уступая место стерильному аромату спирта и медикаментов. Оставшись в относительной изоляции, прерываемой лишь звяканьем инструментов Куренай и тихими матами Хидана за перегородкой, Сакура, стиснув зубы, неловко перевернулась на здоровый бок. Она дрожащими пальцами натянула тонкое медицинское одеяло до самого носа, укутываясь в него, как в защитный кокон. Черный шелк рубашки Директора под одеялом приятно холодил разгоряченную кожу, но даже это не приносило реального облегчения. И только тогда, отвернувшись к глухой стене, она позволила себе сломаться окончательно. Она тихонько, почти беззвучно заплакала. «Я устала…» — тяжелым, свинцовым набатом билась в воспаленном сознании одна-единственная мысль. «Господи, как же я смертельно устала». Горячие, горькие слезы катились по бледным щекам, обжигая кожу и без следа впитываясь в наволочку. Глухая досада, жгучая обида на этот жестокий мир, на ложь Итачи, на цинизм Саске и на собственную беспомощность — весь этот ядовитый коктейль сжигал ее изнутри хуже любого проклятия. Она была агентом ФБР. Она привыкла всё контролировать, анализировать и решать проблемы. Но здесь она была просто хрупким куском мяса, который можно сломать одним щелчком пальцев. А нога… Нога продолжала безжалостно, методично пульсировать в такт каждому быстрому удару ее загнанного сердца. Ожог от мертвой хватки безликой напоминал о себе с каждым миллиметровым движением. Она уснула. Но этот сон не принес желанного избавления или покоя. Она провалилась в темное, тяжелое забытье исключительно из-за тотального, критического истощения. Организм просто нажал на аварийный рубильник, принудительно отключая сознание, чтобы защитить психику от болевого шока — в то время как обожженная плоть продолжала нещадно пылать даже в этой спасительной темноте. Глубокой ночью Сакура проснулась от резкого, пронизывающего холода. Ледяной воздух обжигал легкие, а одеяло казалось тонким листом бумаги. Она с трудом разлепила веки и в ту же секунду инстинктивно отпрянула назад, до предела вжимаясь спиной в подушки. — Черт!.. — сорвался с ее губ испуганный хрип. Прямо на краю ее койки, в тусклом свете медицинских мониторов, сидел призрачный силуэт. Знакомые очертания лица, растрепанные волосы, которые в этой эфирной форме казались серебристыми. Карин. Точнее, то, что от нее осталось. — Ты смогла… — едва слышно, словно шелест сухой листвы, прошептал призрак подруги. — Что?.. — Сакура судорожно сглотнула, чувствуя, как от резкого движения ожог на ноге снова вспыхнул невыносимой, пульсирующей болью. Она до белизны в суставах сжала пальцами простынь. — Стать той самой женщиной… которая пережила её, — мягко произнесла Карин, глядя на Сакуру своими пустыми, но теплыми глазами. — Я никого не искала, Карин… — слезы сами собой покатились по щекам Сакуры, смешиваясь с ночной прохладой. Каждое слово давалось ей с колоссальным трудом. — Но ты выжила после ее прикосновения, — констатировал призрак. — Ты разорвала этот проклятый круг. И мы теперь свободны. Наконец-то. Все мы. Сакура вспомнила, что за плотной ширмой на соседней койке всё еще спит раненый Хидан, поэтому заговорила едва уловимым, дрожащим шепотом: — Где твое тело, Карин? Где мне искать тебя? Эфирный силуэт грустно, но спокойно улыбнулся. — Его давно сожрали черви. Или рыбы. Может, крабы на дне залива… Это больше не важно, Сакура. Нам пора уходить. — Карин… — Сакура тихо всхлипнула, чувствуя, как сердце разрывается на части. — Я так люблю тебя. Мне так тебя не хватает. — И я люблю тебя, подруга, — призрак мягко протянул к ней руку, не касаясь, но даря фантомное ощущение тепла. — Спасибо тебе. За всё. Сакура быстро утерла кулаком слезы, пытаясь рассмотреть лицо подруги. — Что мне делать дальше? Вас ведь убила эта безликая девочка, да? Карин молча, медленно кивнула. А в следующую секунду ее призрачный силуэт начал мягко светиться изнутри. Края ее эфирного тела стали распадаться на миллиарды крошечных, мерцающих песчинок, уносимых невидимым сквозняком. Она улыбнулась Сакуре в последний раз. И психиатр отчетливо, на уровне обострившейся интуиции поняла: больше она ее не увидит. Никогда. Карин и Ино ушли за Завесу, туда, откуда нет возврата. Сакура судорожно всхлипнула и бессильно рухнула обратно на больничную подушку, уставившись в потолок. «Что всё это значит? Проклятие мертвой девочки разрушено? Души Карин и Ино наконец-то свободны?.. Господи, Сакура, ты же профессиональный профайлер ФБР. Может, это всё просто затянувшийся, лихорадочный бред? Гадкий сон?» Но очередная резкая, ослепительная вспышка боли в обожженной лодыжке мгновенно вернула ее в суровую реальность. Нога продолжала болеть безбожно, методично высасывая из нее все жизненные силы. Сакура до крови закусила губу и крепко зажмурилась, тихо скуля в подушку. Тем временем в своем роскошном кабинете Директор застыл у панорамного окна. На ментальном уровне, сквозь натянутые струны резонирующей пачки, он внезапно почувствовал мощную, волнообразную вспышку чужой агонии. Она… мучалась? Да. Именно так. Человеческое тело не справлялось с термическим ожогом инфернального происхождения. Саске перевел холодный взгляд на наручные часы. Ровно два часа ночи. Архонт молча развернулся, накинул пиджак и бесшумным шагом вышел из кабинета. Его путь лежал в медицинский блок. Сакура открыла глаза, услышав тихий шорох открывающейся двери. В глубоком полумраке палаты вошедший мужчина казался фигурой, сотканной из самой ночной тьмы. Если бы не его бледная кожа и безупречные очертания лица, она бы просто не заметила его присутствия. Она подняла на Директора полные боли, заплаканные зеленые глаза. Саске подошел к ее койке и молча опустился на край матраса. Он медленно, зубами стянул кожаную перчатку со своей левой руки. Его черные глаза лишь на долю секунды окрасились в приглушенный багровый оттенок — где-то там, на самой глубине зрачка. Обнаженная левая ладонь, несущая на себе Печать Удержания, мягко, но уверенно легла на здоровую руку Сакуры. Эффект последовал незамедлительно. Сакуре наконец-то стало легче дышать. Дикая, пульсирующая боль, которая не отступала последние десять часов и выжигала ее нервную систему, вдруг начала стремительно тупиться, словно ее залили жидким льдом. Спазм в груди отпустил. Она рвано выдохнула, чувствуя невероятное, почти физическое облегчение. А Саске, за свои тысячи лет никогда не знавший, что такое человеческая физическая боль, лишь сильнее сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Мелкие, острые крупицы ее агонии сейчас транслировались напрямую в его бессмертную суть. Это было неприятно, ново и остро. Но он не убрал руки. Сакура полностью расслабилась, ее веки отяжелели. Как оказывается мало нужно человеку для абсолютного счастья — просто пара минут без боли. — Как ты это делаешь?.. — едва слышно прошептала она в темноту. Ее взгляд скользнул к их соприкасающимся рукам. На его обнаженном запястье в полумраке палаты отчетливо проступали контуры половины красной печати, излучающей мягкое, пульсирующее свечение. Саске сидел неподвижно, сцепив зубы. Ему было больно. Но эта трансляция прекратится в ту же секунду, как он разорвет контакт. Он не забирал ожог — он лишь временно разделил с ней эту пытку, забирая часть нагрузки на себя. Они сидели так около десяти минут. В тишине медблока раздавалось лишь мерное пиканье приборов за ширмой Хидана. Под действием этого обезболивающего транса Сакура начала медленно погружаться в глубокий, спасительный сон. Боль в ноге теперь лишь слабо, лениво пульсировала. Саске посчитал, что этого достаточно. Он медленно отнял свою ладонь от ее руки. И Сакуру мгновенно, безжалостно накрыло ударной волной. Боль вернулась с утроенной силой, пробивая расслабленный мозг, словно электрический разряд. Она задохнулась, ее глаза распахнулись в панике. Архонт уже поднес правую руку, собираясь натянуть черную перчатку обратно на левую ладонь, но Сакура среагировала быстрее своего разума. Она мертвой, отчаянной хваткой вцепилась пальцами в его обнаженное левое запястье, прямо поверх светящейся печати. — Пожалуйста… — взмолилась она, и новые слезы брызнули из ее глаз. Голос сорвался на жалкий, беспомощный скулеж. — Мне так больно… помоги мне. Прошу тебя… не отпускай. Саске несколько долгих, бесконечных секунд молча смотрел на нее сверху вниз. Смотрел в ее изможденное, бледное лицо, в ее полные чистой человеческой мольбы глаза. Проявлять жалость и тратить свои силы на облегчение страданий смертных было абсолютно не в стиле беспощадного Архонта Наказания. Это было глупо, иррационально и слабо. Но он не ушел. Учиха молча опустил руку обратно, позволяя ее пальцам переплестись со своими, и снова активировал Печать Удержания, добровольно забирая ее боль себе в эту темную, тихую ночь. Сакура медленно, стараясь не тревожить искалеченную ногу, села на жестком матрасе. Она всё еще крепко, почти судорожно сжимала его горячую обнаженную ладонь, словно это был единственный якорь, удерживающий ее над бездной. — Спасибо… — выдохнула она одними губами. Она подалась чуть вперед, сокращая дистанцию. Саске молча, не отрывая от нее пронзительного взгляда своих темных глаз, поднял вторую руку. Гладкая, прохладная кожа черной перчатки скользнула по ее шее, пальцы собственнически легли на пульсирующую вену. Он смотрел в ее зеленые глаза долго, тягуче, словно читая мысли, а затем плавно подался навстречу и накрыл ее губы своими. Сакура на долю секунды опешила от этого внезапного жеста, но тут же податливо потянулась к нему в ответ. Она подтянула под себя здоровую левую ногу и, превозмогая слабость, приподнялась на колене. Его дурманящий запах — густая темная ваниль и озон — безжалостно вытеснял из легких тошнотворный больничный дух спирта. Ее губы приоткрылись, впуская его, и поцелуй мгновенно стал глубже, влажнее. Саске нужно было перехватить ее, и он на секунду отнял обнаженную левую ладонь от ее руки. Связь разорвалась. Сакура крупно вздрогнула, едва не заскулив в голос, когда адское пламя ожога вновь ударило по нервным окончаниям. Но эта вспышка длилась лишь мгновение. Рука Директора нырнула под черный шелк ее расстегнутой рубашки. Горячая ладонь с Печатью Удержания жестко и уверенно легла на ее голую талию, прижимая девушку к себе. Печать снова активировалась, соприкоснувшись с кожей, и боль отступила, мгновенно сменяясь обжигающей, сладкой дрожью. Сакура, опьяненная этой смесью облегчения и вожделения, долго не думала. Игнорируя остаточную пульсацию в правой ноге, она перекинула здоровую ногу через его бедра и уверенно уселась на него сверху. Обе ее руки крепко обвили его шею, зарываясь пальцами в черные волосы на затылке, прижимая Высшего Архонта к себе так плотно, словно пыталась слиться с ним воедино. Учиха с неохотой разорвал поцелуй. Он чуть отстранился, его грудь мерно вздымалась, а в глазах мерцал темный, хищный блеск. — У вас очень много привилегий, доктор, — низко, вибрирующим шепотом произнес он, глядя на нее снизу вверх. — Каких же? — тяжело дыша, спросила она. — Никому не позволено делать то, что сейчас делаешь ты, без моего прямого разрешения. Его губы изогнулись в опасной, ледяной ухмылке. — Ты крутая шишка среди них? — вдруг выдала Сакура с присущей ей прямолинейностью, заглядывая в его бездонные глаза. Слова прозвучали так по-человечески абсурдно в контексте иерархии Бездны, что Саске не выдержал. В его груди зародился тихий, гортанный смех, который бархатом прокатился по палате. Он смотрел на растрепанную, израненную смертную в своей рубашке как на абсолютный парадокс мироздания. — Да, Сакура, — глубоким тоном произнес он. — Именно твое полнейшее незнание делает тебя такой безрассудно храброй. — Или я просто всегда делаю то, чего хочу, — дерзко прошептала она, склоняясь к его лицу, так близко, что их дыхание смешалось. — Причем всегда. — Наглая, — констатировал Директор, и в этом слове не было ни капли осуждения. Только темное признание факта. — Да. Ее категоричный ответ потонул в его новом поцелуе. Сакура судорожно, шумно выдохнула и слегка запрокинула голову назад, когда его горячие губы скользнули с ее рта на шею. Он оставлял влажные, дразнящие поцелуи на ее чувствительной коже, спускаясь всё ниже, к ложбинке ключиц. В это же время его обнаженная левая рука, всё еще скрытая под шелком рубашки, медленно заскользила по ее спине. Большой палец очерчивал изгиб талии, а светящаяся печать обжигала голую кожу, посылая вниз живота тяжелые, пульсирующие волны жара. К своему собственному, профессиональному ужасу, Сакура осознала: несмотря на кровь, ожог и больничную палату, она овладела бы им прямо здесь и сейчас. Вожделение ударило в голову крепче любого седативного. И всё это был он — его власть, его запах, его абсолютный контроль над ее телом и ее болью. Саске, словно прочитав эти порочные мысли, снова властно накрыл ее губы своими. Поцелуй был жарким, собственническим, бескомпромиссным. Язык демона толчком проник в ее рот, подчиняя себе ритм. Сакура тихо, сладко простонала прямо в его губы и, абсолютно машинально, повинуясь животному инстинкту, качнула бедрами навстречу ему, теснее прижимаясь к его паху. Этот жест заставил Архонта действовать жестче. Его правая рука, затянутая в черную кожу перчатки, скользнула на ее затылок. Он с силой сжал ее розовые волосы, фиксируя ее голову и не оставляя ей ни единого шанса вырваться из этого обжигающего, жадного поцелуя. — Доктор, ты там вообще жива? — внезапно разрезал интимную, тяжелую тишину хриплый голос Хидана. Смертник проснулся за медицинской ширмой, и, судя по звонкому лязгу металлических наручников о спинку койки, явно заскучал. Сакура вздрогнула и нехотя оторвалась от губ Саске, распахивая затуманенные зеленые глаза. — Усыпи его, — горячо прошептала она прямо в лицо Архонту. — Нет, — невозмутимо отозвался тот, даже не думая убирать руку с ее талии. — Я не Морфей. — Блять, а что ты тогда вообще умеешь? — прошипела Сакура, хмуря брови. — Вы не лечите, не усыпляете. Чего еще вы не делаете? — Ты пересмотрела человеческих фильмов, доктор. Я могу немыслимо много, но именно это — не в моей юрисдикции. — А чьей тогда? — Морфея. Сакура застыла. — Он… существует? — в абсолютном шоке выдохнула она. — Да, — коротко, как нечто само собой разумеющееся, ответил Директор. — Эй, док! Всё хорошо? — снова подал голос Хидан, прислушиваясь к возне за перегородкой. — Д-да… — с трудом выдавила Сакура, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А что за звуки тогда? Тебе плохо? Саске хищно ухмыльнулся. Ему явно пришлась по вкусу эта порочная игра. Его обнаженная левая рука, пылающая активированной Печатью Удержания, медленно скользнула по ее голому бедру вниз, властно ложась прямо между ее разведенных ног. — Отвечай, доктор, — низким, бархатным шепотом приказал Директор, начиная ласкать ее сквозь тонкую ткань белья. Жар демонической печати прошивал насквозь, смешиваясь с человеческим вожделением. — Тебе… плохо? — Н-нога болит… спите, Хидан, — дрожащим голосом отозвалась Сакура. И голос этот дрожал явно не от боли. Она до крови закусила нижнюю губу. — Не могу я спать, болит всё до жути! — пожаловался культист. — Но зато я этому гребаному придурку знатно навалял! — Есть… чем гордиться, — машинально, на автопилоте ответила Сакура. Воздух со свистом покинул ее легкие. Саске сделал глубокое, жесткое движение длинными пальцами, от которого перед закрытыми глазами Сакуры вспыхнули звезды. «Да. Это то, что доктор прописал… Какая же ты бесстыжая, Учиха», — пронеслось в ее одурманенном разуме. «Но Карин бы точно одобрила». — Слышь, док, а Директор и вправду сквозь стены ходит? — не унимался смертник. Саске снова сместил руку, находя самую чувствительную точку, и Сакура чуть было не застонала в голос. — Нет… это действительно был… галлюциногенный газ! — выпалила она спасительную легенду и обессиленно прижалась всем телом к груди Учихи. Она уронила тяжелую голову ему на плечо, часто и прерывисто дыша. — Правда? — издевательским шепотом переспросил Саске ей на ухо. — Что ты… — она не смогла договорить. Разум окончательно поплыл. Нога всё еще болела на периферии сознания, но то, что этот монстр сейчас с ней делал, доводило ее до белого каления в самом лучшем смысле этого слова. А болтливый Хидан всё портил. — Понятно. Обожглась-то где? — продолжал допрос Хидан. — Хидан, вы не хотите просто оставить меня в покое? — из последних сил процедила психиатр. — Не-а. Помню, как ты вцепилась в меня тогда, — в хриплом голосе смертника отчетливо послышалась сальная ухмылка. — И ножки у тебя в этой рубашке — просто зачет. Скажи спасибо, что я к койке пристегнут. Я, конечно, не из тех, кто берет женщин без спроса, я не насильник. Но с тобой я бы постель разделил, чего уж скрывать. В ту же миллисекунду Саске перестал двигаться. Его черные глаза, вспыхнув инфернальным красным светом, медленно скосились в сторону медицинской ширмы. Воздух в палате мгновенно остыл до температуры жидкого азота. Раздался оглушительный металлический грохот. Тяжелая стойка с капельницей, стоявшая в метре от койки Хидана, с чудовищной силой рухнула прямо возле его головы, едва не проломив череп. Хидан истошно, грязно выругался. Послышался панический лязг цепей — он явно в ужасе шарахнулся на другой край матраса. Саске криво, ледяно ухмыльнулся, даже не повернув головы. Люминесцентная лампа на прикроватной тумбочке культиста начала истерично мигать, издавая треск короткого замыкания, а затем с громким хлопком лопнула, осыпав пол стеклом. — Блять, что это за хуйня?! — заорал культист в кромешной темноте, инстинктивно чувствуя надвигающуюся, нечеловеческую угрозу. Сакура нервно сглотнула и скосила взгляд на абсолютно спокойное, идеальное лицо Директора Дарк Эроса. Теперь она кристально ясно понимала, что это была за «хуйня». И чья именно это была юрисдикция. — Док! Ты, блять, это тоже слышала?! — в панике завопил Хидан из-за медицинской ширмы, звеня цепями так, словно пытался вырваться из капкана. — Вы просто что-то разбили, Хидан, — стараясь удержать ровный тон, произнесла Сакура, хотя ее сердце билось где-то в горле. — Да это не я! Клянусь Джашином, тут какая-то чертовщина происходит! И в этот момент Саске рассмеялся. Это не был человеческий смех. Низкий, вибрирующий, бархатный, но абсолютно инфернальный звук заполнил собой каждый кубический сантиметр стерильного пространства. Он исходил не из горла Учихи — он резонировал из самих стен, из теней, из сгустившегося воздуха, окончательно стирая для Хидана хрупкие границы реальности. За ширмой раздался сдавленный хрип, а затем наступила абсолютная, мертвая тишина. Нервная система культиста, и без того истощенная ранением и потерей крови, просто не выдержала концентрированного, животного ужаса перед истинным Владыкой Бездны. Хидан отрубился. Сакура вытаращила глаза на мужчину, на чьих бедрах все еще сидела. Это было действительно страшно. До одури. Прямо как в самых жутких психологических фильмах ужасов, только пульсирующая вена на ее собственной шее подсказывала, что все происходящее — абсолютная реальность. Она перевела взгляд на Саске. Он сидел совершенно спокойно, его лицо оставалось идеальным и расслабленным в полумраке палаты. Его левая рука с активированной Печатью Удержания все еще по-хозяйски, крепко сжимала ее талию. — Что такое, доктор? — тихо, с обманчивой нежностью спросил он, заметив ее оцепенение. — Это... — Моя юрисдикция. Верно. Только сейчас Сакура осознала, что у нее крупно дрожат руки. Она все еще обнимала его за шею, но, приподняв ладони в тусклом свете луны, пробивающемся сквозь небольшие окна медблока, увидела эту предательскую дрожь. Тряслись пальцы. Тряслась она сама. Наваждение, сотканное из вожделения и адреналина, как рукой сняло, оставив после себя лишь холодное, отрезвляющее понимание того, с кем именно она сейчас находится в одной постели. — Это было... и круто, и до жути страшно, — честно прошептала она, сглотнув вязкую слюну. Она попыталась слегка отстраниться, инстинктивно желая увеличить дистанцию между собой и монстром. Но одним сильным, безапелляционным движением Саске впечатал ее обратно в свой жесткий корпус. Их лица оказались так близко, что Сакура чувствовала на своих губах его прохладное дыхание с ароматом темной ванили. Она часто, прерывисто задышала, глядя прямо в его черные омуты. Несколько долгих секунд он просто смотрел на нее, изучающе, словно взвешивая что-то в своем тысячелетнем разуме. А затем медленно, мучительно медленно начал убирать руки. Сначала правую. Затем левую, отрывая спасительную, светящуюся печать от ее кожи. Связь оборвалась. И Сакуру мгновенно, безжалостно накрыла бетонная плита боли. Ожог от проклятия пустоты вспыхнул с новой, яростной силой, прошивая нервную систему раскаленными иглами. Саске плавно снял задыхающуюся от боли девушку со своих бедер и бережно, но абсолютно отстраненно уложил ее обратно на казенную койку. Сакура сжалась в комок, судорожно хватая ртом воздух. Волна агонии захлестнула ее с головой. Опять. Демон забрал свое милосердие, и всё вернулось на круги своя. — Сколько? — сквозь стиснутые до скрипа зубы процедила она, до побеления костяшек комкая в кулаках белую простыню. — Сколько мне еще ее терпеть? — Если организм справится — три дня, — произнес Саске, глядя на ее мучения сверху вниз. Неделя. Целая неделя в стенах Дарк Эроса прошла пугающе… спокойно. После того инцидента с безликой девочкой и Судом Архонта остров словно затаил дыхание. Коридоры больше не полнились ледяным, потусторонним шепотом, лампы перестали истерично мигать по ночам, выматывая нервы. Сакура впервые за долгое время могла провалиться в сон, не просыпаясь каждые полчаса от собственного сдавленного крика и липкого пота. Ожог от проклятия пустоты заживал мучительно медленно, вытягивая силы. Некротическая, мертвая кожа постепенно сходила, оставляя после себя грубую, болезненно-розовую рубцовую ткань. Ходить Сакура уже могла самостоятельно, хотя каждый шаг по холодному полу по-прежнему отдавался тупой, ноющей болью в лодыжке. Она больше не была прикована к койке, но теперь ее постоянным спутником стала легкая хромота. — Еще несколько дней, — профессионально-равнодушным тоном констатировала Куренай во время очередной утренней перевязки. Демонесса ловко и быстро орудовала бинтами. — И сможешь окончательно забыть о костыле. — Не дождетесь, чтобы я снова бегала по вашим проклятым коридорам, — мрачно буркнула Сакура, морщась от прикосновения к чувствительной коже. Куренай лишь едва заметно, снисходительно улыбнулась уголком накрашенных губ. Но самым странным и парадоксальным открытием этой недели стала Хината. Из всех обитателей администрации Дарк Эроса, из всей этой свиты бессмертных монстров, именно леди Хьюго чаще остальных бесшумной тенью скользила в медицинский блок. Иногда она приносила толстые, пахнущие пылью и древностью фолианты из огромной закрытой библиотеки острова. Иногда — странный, терпкий чай, который удивительным образом действительно помогал снять внутренний озноб и унять тремор в руках. А иногда она просто молча садилась в кресло рядом, пока Сакура, с головой уходя в работу, чтобы не сойти с ума, читала материалы очередного старого дела. Они почти не разговаривали. Но именно это глухое молчание оказалось удивительно комфортным. Хината никогда не жалела ее — жалость унижала. Не задавала лишних, бестактных вопросов, как это любила делать Мэй. Не пыталась грязными пальцами залезть в истерзанную душу. Она просто… присутствовала. Стабильно и ненавязчиво. И, к своему собственному, почти пугающему удивлению, Сакура поймала себя на том, что начала ждать этих коротких визитов. — Почему ты постоянно приходишь? — однажды спросила психиатр, с глухим стуком закрывая картонную папку с материалами дела. Хината спокойно, с аристократичной плавностью подняла слепой взгляд от страниц своей книги. — Потому что тебе здесь скучно. — Откуда такие познания в человеческой психологии? — усмехнулась Сакура. — Ты каждые семь минут смотришь на часы. Сакура невольно, искренне усмехнулась. — Настолько заметно? — Очень. В палате повисла короткая, уютная тишина. — Ты ведь меня совсем не знаешь, Хината, — тихо, уже без прежней брони произнесла Сакура. — Пока нет. — Тогда почему ты так спокойно сидишь рядом со смертной? Разве вам это не претит? Хината задумалась всего на секунду, изящно перелистывая страницу. — Потому что ты совершенно не похожа на остальных людей, с которыми нам приходилось иметь дело. — Это сейчас был комплимент от демона высшего эшелона? — Скорее объективное наблюдение. Сакура тихо, с легкой хрипотцой фыркнула. — А ты совсем не похожа на остальных демонов в этом дурдоме. На этот раз улыбнулась уже Хината. Совсем немного. Едва заметно дрогнули уголки губ. Но, возможно, впервые за тысячелетия — по-настоящему искренне. Именно в такие тихие, размеренные вечера Сакура почти забывала, где именно находится. Пока за толстыми стеклами панорамных окон бушевала черная, неприветливая Атлантика, а по бесконечным, погруженным во мрак коридорам Дарк Эроса бесшумно скользили древние, карающие сущности, в небольшой стерильной палате медицинского блока происходило нечто аномальное. Две женщины — сломанная, но не сдавшаяся смертная и представительница Древнего Дома Бездны — неожиданно для самих себя начинали понемногу доверять друг другу. Это доверие было еще слишком хрупким, тонким, как стекло. Но именно оно стало первой по-настоящему человеческой, теплой вещью, родившейся на этом проклятом острове, где человечность испокон веков считалась лишь жалким синонимом слабости. Очередной тягучий, серый день в медицинском блоке. Сакура бездумно лежала, уставившись в безупречно белый потолок палаты. Шум океана за толстым стеклом сливался с мерным гудением приборов. От скуки и навязчивых мыслей она скосила глаза на прикроватную тумбочку, где лежала небольшая стопка книг, которые вчера снова, без единого слова, принесла Хината. Ее взгляд зацепился за знакомый кожаный корешок. «Летописи Дарк Эроса». Снова? Сакура нахмурилась. Она ведь уже читала этот том, когда пыталась разобраться в том, что за чертовщина происходит на острове. Или это другое издание? Превозмогая остаточную ноющую боль в лодыжке, она потянулась к тумбочке, взяла тяжелую книгу и устроила ее у себя на коленях. Бархатистые, пожелтевшие страницы тихо зашуршали под пальцами. Сакура начала перелистывать их, пока ее взгляд не остановился на заголовке, от которого по спине пробежал неприятный холодок. «Безликая». Она помнила эту главу. В тот раз страница была варварски вырвана. Но сейчас… листы были на месте. Аккуратно, бесшовно вплетенные обратно в переплет, словно Завеса сама восстановила утраченную информацию после того, как Суд Архонта вынес свой приговор. Текста было немного. Всего две страницы, исписанные убористым, каллиграфическим почерком. Сакура перевернула лист, сглотнула подступивший к горлу ком и принялась читать:       Когда-то, задолго до того, как на этих скалах воздвигли стены Дарк Эроса, здесь стоял приют.       Это был большой, мрачный каменный дом на самом берегу Атлантики, вечно окруженный черными соснами и густыми, свинцовыми туманами. Сюда, на край света, привозили детей, которых этот мир больше не хотел видеть. Отказников. Бастардов. Сирот.       Среди них была маленькая девочка. Никто в хрониках уже не помнит ее настоящего имени. Да и она сама очень скоро его забыла.       Каждое божье утро воспитатели находили ее в одном и том же месте. Возле большого, мутного от соли окна в коридоре, выходящего прямо на старую деревянную пристань.       Она сидела молча, поджав под себя худые ноги, и часами, не моргая, смотрела на бушующее море. — Почему ты опять здесь сидишь? — раздраженно спрашивали нянечки.       Она неизменно, с кроткой уверенностью отвечала: — Мама сегодня приедет.       Но мать не приезжала. Ни сегодня. Ни завтра. Ни через месяц. Ни через год. Сакура почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Перед глазами живо всплыл тот самый пугающий, маленький силуэт в коридоре.       Когда девочке исполнилось семь лет, она заболела. Местный врач, сухо покачав головой, диагностировал туберкулез.       Сначала появился сухой, надрывный кашель. Потом на бледных губах начала выступать кровь. А потом болезнь окончательно лишила ее сил, и она перестала вставать с постели.       Но даже тогда, сгорая в лихорадке, каждый день она просила лишь об одном:       — Отнесите меня к окну. Пожалуйста.       Ее переносили. Она садилась. И снова ждала.       Когда уставшие воспитатели, не выдерживая этого зрелища, говорили, что мать уже никогда не придет, девочка лишь слабо качала головой.        — Вы ошибаетесь. Она обещала.       В последние, самые тяжелые недели жизни она почти перестала разговаривать. Только смотрела на пристань угасающим взглядом. Иногда в лихорадочном бреду ей казалось, что вдалеке, сквозь туман, показалась женская фигура. Она слабо улыбалась, тянула ручки к стеклу. Но каждый раз это оказывался кто-то другой. Прачка. Рыбачка. Случайная прохожая.       Она умерла ранним, промозглым ноябрьским утром. Совсем одна. Сидя в инвалидном кресле возле того самого окна.       Последнее, что услышала старая монахиня, вошедшая в комнату с подносом скудного завтрака, был тихий, обрывающийся детский шепот:       — Мамочка… я здесь… Сакура судорожно выдохнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются горячие, непрошеные слезы. Строчки текста начали расплываться.       Говорят, душа этого ребенка так и не смогла уйти за грань.       Она слишком долго ждала. Настолько мучительно долго, что, застряв между мирами, сама перестала понимать, чего именно она ждет.       Сначала, блуждая во мраке, она забыла запах матери. Потом из памяти стерся ее голос. Потом — лицо.       А спустя многие десятилетия бесплотных скитаний девочка забыла даже свое собственное лицо.       Поэтому никто в Дарк Эросе больше не видел лица этого призрака. Его словно никогда не существовало. Под мокрыми черными волосами осталась лишь зияющая, отчаянная пустота.       Прошли долгие годы. Приют закрыли, здание снесли. На его пропитанном слезами месте построили тюрьму для бессмертных — Дарк Эрос.       Но девочка никуда не исчезла.       Каждую ночь она продолжала ходить по новым, перестроенным коридорам. Всё так же босиком. Всё так же медленно. Всё так же повторяя в пустоту только одно-единственное слово:       — Мама… Пальцы Сакуры дрогнули, сжимая край пожелтевшей страницы.       Она никогда не нападала на демонов. Ее искалеченная душа чувствовала, что это не те, кого она искала.       Но стоило на остров прибыть смертной женщине, чья аура пахла человеческим теплом… она неизменно появлялась.       Не потому, что хотела убить. Она просто искренне, всем своим несуществующим сердцем верила:       «На этот раз мама наконец-то пришла».       Она с надеждой протягивала свою маленькую, ледяную ладонь, чтобы схватить ее за руку или за ногу… И в этот самый момент проклятие пустоты, ставшее частью ее души за долгие десятилетия страданий в Лимбе, убивало живого человека быстрее любой известной болезни.       Так погибли многие женщины, оказавшиеся здесь. И десятки других до них.       И никто из них так и не успел понять перед смертью, что безликая девочка вовсе не была монстром и не пыталась причинить им зло.       Она всего лишь хотела, чтобы ее наконец-то обняли. Сакура закрыла лицо руками. Тихий, сдавленный всхлип разорвал тишину палаты. Чудовищная, несправедливая трагедия. Маленький ребенок, запертый в бесконечном цикле одиночества, который своим отчаянным желанием любви непреднамеренно сеял смерть. Саске стер ее не из садизма. Уничтожив ее матрицу, Высший Архонт оборвал этот бесконечный, мучительный цикл ожидания, который был хуже любого ада. Сакура опустила заплаканные глаза на самую последнюю строчку на странице. Это была приписка, сделанная, судя по выцветшим чернилам, одним из старых монахов приюта еще в прошлом веке:       Самое страшное проклятие рождается не из ненависти. Оно рождается из надежды, которой так и не дали сбыться.