Затмение

Бар оказался неприметным заведением на пересечении двух улиц, где пахло кофе, виски и старыми деревянными стойками. Гермиона толкнула дверь ровно в восемь. За окном уже стемнело. Уличные фонари зажигались один за другим, бросая оранжевые пятна на мокрый после вечернего дождя асфальт. Внутри было тепло, шумно и по-вечернему уютно. Приглушённый свет над барной стойкой, мягкие диваны у стен. Где-то играл саксофон — медленно, тягуче. В дальнем углу громко смеялась компания. Девушка лет двадцати пяти, с растрёпанными волосами и яркой улыбкой, что-то праздновала с друзьями — они чокались, перекрикивались, кто-то рассказывал длинную историю, сопровождая её жестами. Гермиона чувствовала себя чужой среди этого веселья. Она огляделась. Свободный столик нашёлся у окна. Она села спиной к стене — так лучше было видно, кто входит и выходит. Сумку положила на колени. Руки — на стол. Она ждала. Минутная стрелка ползла медленно. Гермиона смотрела на дверь. На прохожих за стеклом. На мужчину в тёмном пальто, который прошёл мимо, не задерживаясь. На пару, которая зашла, села в угол и заказала два бокала красного. На женщину с ребёнком, которая взяла кофе с собой и вышла. Она заказала кофе. Чёрный, горький. Без сахара. Официант принёс чашку — горячую, с тонким ободком. Она обхватила её ладонями, чувствуя тепло, которое расходилось по пальцам. Через полчаса кружка опустела и остыла. Кофе обжёг горло, но она почти не почувствовала. В голове шумело. Сердце колотилось где-то у горла. Она смотрела на пустую чашку, на коричневые разводы на дне и думала: зачем я здесь? — Глупо, — пробормотала она себе под нос. Она оставила на столе пятнадцать фунтов — две бумажки и мелочь — взяла сумку и начала подниматься, накидывая на плечи куртку. — Гермиона! Голос сзади — хриплый, сдавленный, как у человека, который бежал несколько кварталов. Она обернулась. Уильям Кросс стоял в двух шагах. Растрёпанный, бледный, но не больной — он не выглядел так, как выглядят люди после наезда автобуса. Он излучал напряжение и страх. Его глаза блестели, под ними залегли тёмные круги. Волосы слиплись от пота. Дышал он тяжело, грудью. Он молча ткнул пальцем в стул. Жест был резким, почти грубым. Палец дрожал. Гермиона опустилась обратно. Не потому, что испугалась. Потому что растерялась. Потому что не понимала, что происходит. Он сел напротив. Сразу подозвал официанта — тот подошёл, открыл блокнот, но не успел произнести ни слова. — Виски. Чистый. Со льдом, — сказал Уильям. Голос сел, сорвался на хрип. Официант кивнул и ушёл. Гермиона смотрела на него. Пыталась поймать его взгляд. Он отводил глаза. Смотрел в стол. В окно. На свои руки. Пальцы нервно барабанили по столешнице. — Вы… вы должны лежать в больнице, — сказала она. Голос дрогнул. — У вас черепно-мозговая травма. Перелом. Как вы… — Я в порядке, — перебил он. — Я не поэтому тебя позвал. Он наклонился к ней. Близко. Так близко, что она видела красные прожилки в его глазах, слышала его дыхание — частое, нервное, пахнущее чем-то кислым. — Я не знаю, что произошло, но я долго думал и понял кое-что. Я задам несколько вопросов, и ты должна постараться ответить, только, пожалуйста, пойми правильно. Расскажи мне о себе, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Что? — Гермиона отшатнулась, вжалась спиной в стул. — Расскажи. Кто ты. Где работаешь. Где училась. — Вы нашли меня через больницу? Вы… — Просто расскажи, — перебил он. — Пожалуйста. Последнее слово было почти мольбой. Гермиона сжала сумку. Внутри всё кипело. Но что-то в его глазах — отчаянное, почти больное — заставило её ответить. — Я врач скорой помощи, — сказала она. Голос был ровным, но внутри всё дрожало. — Работаю в бригаде уже пять лет. — А до этого? — До этого училась. В медицинском университете Королевы Марии. Закончила с отличием. — А ещё раньше? — Школа в Лондоне для девочек. — Она пожала плечами. — Ничего особенного. Но я не понимаю, зачем вы меня обо всём этом спрашиваете. Уильям смотрел на неё так, будто пытался прочитать между строк. Его глаза сузились. — А родители? — спросил он. — Живы. — Гермиона отвела взгляд. — Я… давно их не видела. Не помню точно, где они живут. — Как так? — Не знаю. — Она постучала пальцем по столу. Костяшка стукнула о дерево. — Просто… не помню. Врачи говорят, что это последствие аварии, психологическая защита. Блокировка травмирующих воспоминаний. Уильям молчал. Долго. Тяжело. Его лицо было напряжённым. — Ты не помнишь ничего странного? — спросил он. — Ничего… необычного? — Что значит необычного? Он не ответил. Отвернулся к окну. — Послушай, — сказала она. — Я не знаю, что вам от меня нужно. Но у меня завтра смена. И я… Она начала вставать, стараясь оценить его вменяемость. Уильям резко протянул руку и взял её за запястье. Не больно. Но крепко. Пальцы у него были горячими, липкими от пота. — Сядь, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Гермиона села. — Смотри, — сказал он. Он отпустил её руку. Посмотрел по сторонам — никто не смотрел. Компания в углу смеялась над чем-то своим. Официант разливал пиво у стойки. Потом Уильям медленно, очень осторожно достал из внутреннего кармана пиджака тонкую деревяную палочку из светлого дерева с тёмной рукояткой, покрытой вырезанными орнаментами. Гермиона нахмурилась. — Что это? — Смотри. — Кросс опустил взгляд на свой левый сжатый кулак. Он поднёс палочку к нему и стал медленно раскрывать его на столе. Шёпот — она не разобрала слов. И на его ладони замерцал свет. — Это какой-то фокус? — спросила она недоумевая. — Смотри. Из ниоткуда сложилась маленькая бабочка. Серебряно-голубая, с прозрачными крыльями, которые переливались в тусклом свете бара. Она взмахнула крыльями раз, другой, поднялась над его ладонью. — Современные технологии. Такое можно… Бабочка села на край стакана с виски. Тонкие лапки коснулись стекла. — Этого не может быть, — прошептала Гермиона. Она смотрела на бабочку как заворожённая. — Ты только что это видела. — Это… — она замерла, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. — Это какая-то иллюзия. Я не знаю, как вы это сделали, но… Она прервала фразу на полуслове. Потому что бабочка повернула голову — и посмотрела на неё. Гермиона смотрела в её крошечные, переливающиеся глаза. Существо было живым. Она видела, как оно дышит. Как подрагивают крылья. Как перебирает тонкими лапками по стеклу. — Скажи, что это не так, — прошептал Уильям. — Скажи, что это фокус. И я уйду. Гермиона не могла сказать. Язык прилип к нёбу. Воздуха не хватало. Бабочка взмахнула крыльями. Сделала круг над столом. И рассыпалась серебряной пылью. Прямо в воздухе. На глазах. Исчезла. Гермиона схватила стакан с виски. Лёд звякнул о зубы. Она залпом выпила. Жидкость обожгла горло — она не пила крепкое никогда. Закашлялась. Глаза защипало, навернулись слёзы. Но она не отводила взгляда от его пустой ладони. — Этого не может быть, — сказала она. Голос сорвался на шёпот. — Это и есть твоё прошлое, Гермиона. — Уильям смотрел на неё спокойно, но в глазах горела тревога. — Я могу предположить, что часть твоей памяти стёрли. Но магия — она никуда не делась. — Вы хотите сказать… — Она покачала головой. — Я врач. Я учусь на доктора. Я… Она замолчала. Посмотрела на свои руки. Они дрожали. Стакан был пуст. Гермиона положила стакан на стол. Осторожно. Будто он мог взорваться. — Я не знаю, во что верить, — сказала она. Голос был тихим, почти беззвучным. — Начни с того, что видела, — сказал Уильям. — Бабочка была настоящей. Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы. Горячие, непрошеные. — Зачем я здесь? — спросила она. — Что вам от меня нужно? — Мне ничего. — Уильям покачал головой. — Но есть те, кому ты нужна. И видимо есть те, кто хочет, чтобы ты никогда не вспомнила свою прошлую жизнь. Он подвинул к ней салфетку. — Вытри глаза. Гермиона вытерла. Молча. — Даже если это всё так, как вы мне говорите, что мне с этим делать? — спросила она. — Думать. Вспоминать. Или хотя бы не бояться. — Не бояться? Как тут можно не бояться? — сказала она честно. Губы дрожали. Она встала. На этот раз он не остановил. — Гермиона, — окликнул он. Она обернулась. — Будь осторожна. Она не ответила. Вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо — влажный, тяжёлый, пахнущий дождём и асфальтом. Гермиона сделала несколько глубоких вздохов и пошла искать автобусную остановку. Не разбирая дороги. Не глядя по сторонам. В голове гудело. Бабочка. Палочка. Серебряная пыль. Она почти бежала теперь, сжимая сумку — ту самую, в которой лежали медицинские бланки и сменная форма. — Ты волшебница, — прошептала она себе. — Ты врач Гермиона. Врач! Голос сорвался. Она свернула в первый переулок, потом во второй. Улицы становились уже, фонари — реже. Она не узнавала этот район. Никогда здесь не была. Но остановиться не могла. Ноги несли её сами. Тишина. Только её шаги. Где-то вдалеке сигналила машина. Она выскочила на узкую улицу без фонарей. Только луна сверху — бледная, равнодушная, затянутая дымкой.Она услышала их раньше, чем увидела. Хохот. Громкий, пьяный, с хрипотцой. Мат. Звяканье бутылок — стекло о стекло. В двадцати шагах от неё, у стены заброшенного здания, курили четверо. Кожаные куртки, тяжёлые ботинки, бейсболки. Дым от сигарет поднимался вверх, таял в темноте. Гермиона попыталась пройти мимо, не глядя в их сторону. Сердце колотилось где-то в горле. Она сжала сумку крепче. — Эй, красотка, — окликнул один. Голос низкий, масляный. — Ты чего одна в такое время? Она ускорила шаг. — Погоди, не убегай, — донёсся второй голос. — Мы не кусаемся. Смех. Пьяный, низкий, гулкий. Гермиона свернула в переулок. Оглянулась — они шли за ней. Четверо теней в темноте. Сердце пропустило удар. Она принялась бежать. Переулок кончился тупиком. Высокая кирпичная стена с ржавыми трубами. Капли воды стекали по стене, оставляя тёмные разводы. Она обернулась. Они загородили выход. Четверо. Лысый — здоровенный, с разбитыми костяшками. Коренастый с бычьей шеей — руки в карманах, ухмылка во всё лицо. Худой с бегающими глазами — нож блеснул в руке, тускло, но заметно. Четвёртый, тот, который окликнул первым, держал в руке пустую бутылку из-под виски. — Куда ты от нас, красотка? — ухмыльнулся лысый. Пахнуло от него перегаром и дешёвым табаком. — У меня есть деньги, — сказала Гермиона. Голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Я отдам всё, что есть. Просто отпустите. — Деньги, — протянул коренастый. — Слышь, у неё деньги есть. Они засмеялись. Четвёртый сплюнул на асфальт. — Деньги мы и сами возьмём, — тихо сказал лысый, делая шаг вперёд. — А ты нам кое-что другое дашь. Она попятилась к стене. Спиной почувствовала холод кирпича даже сквозь куртку. — Не подходите. — Или что? — оскалился худой. — Полицию позовёшь? Они окружили её. Воняло от них потом, перегаром, сырой кожей курток. Лысый схватил её за руку — пальцы грубые, сильные, с мозолями. Рванул. Вырвал сумку. Та упала на асфальт с глухим стуком. Гермиона дёрнулась — коренастый уже держал её за плечи. Прижал к стене. Грудью. Тяжело. — Пустите! — крикнула она. Голос сорвался на визг. Худой зажал ей рот ладонью. Рука пахла табаком и дешёвым мылом. Она задыхалась, хрипела. Лысый сунул руку ей под куртку. Пальцы скользнули по животу, выше. Она дёрнулась, попыталась вырваться — не смогла. Он держал крепко. — Какая сладкая, — сказал лысый, наклоняясь к её уху. Дыхнул перегаром. — Сейчас мы тебя развеселим. Она закрыла глаза. Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, бессильные. Она слышала свой пульс и чей-то смех. И шаги. Чьи-то шаги сзади. Она почти начала терять сознание из-за панической атаки, которая накрывала её с головой. Воздуха не хватало, всё вокруг стало кружиться само собой. Раздался хлопок. Как выстрел. Но не громкий — приглушённый, будто где-то глубоко под землёй. Вспышка. Белая, режущая глаза. Лысый замер. Его рука, которая только что сжимала её тело, безвольно упала. Тело качнулось и рухнуло на колени, а потом лицом в грязь. Застыл. Не дышал. Худой охнул — коротко, удивлённо — и начал оседать. Кто-то вырос из темноты за их спинами. Гермиона не видела лица — только тень. Высокую, широкоплечую тень. И руки. Быстрые, точные движения. Коренастый разжал хватку — Гермиона упала на колени, хватая ртом воздух. Удар. Кость хрустнула. Коренастый осел на асфальт. Четвёртый попытался бежать, бросил бутылку — та разбилась о стену, осколки брызнули в стороны. Тень настигла его в три шага. Короткий, точный удар — и четвёртый застыл, а потом медленно осел на землю, обхватив голову руками. Для Гермионы всё закончилось невыносимой тишиной. Только её дыхание — частое, прерывистое. И звук капель — может, дождь начинался, может, кровь капала. Гермиона стояла на коленях, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене. Ноги не держали. Голова кружилась. Она уже почти потеряла сознание. Тень подошла ближе. Она не различала лица — только очертания. — Грейнджер, не так я себе это представлял, — сказал голос. Хриплый. Напряжённый. Она попыталась что-то сказать — язык не слушался. Он опустился перед ней на корточки. Резко, небрежно. Она почувствовала его запах — дорогой парфюм, табак, холодный воздух. И тепло. Его руки. Сильные, быстрые. — Смотри на меня, — сказал он. Она подняла глаза. Тьма. Только блеск глаз — серых, холодных. Она не могла разобрать лицо. — Ты в порядке? — спросил он. Она кивнула. Или ей показалось. В его пальцах мелькнула палочка. Тонкая, деревянная. — Держись, — сказал он. Что-то сжалось вокруг неё — воздух, тишина, тьма. А потом мир

***

Примечание: эту часть я писала под Shifty Brent-Dead&Gone Они вывалились из аппарации с глухим хлопком, который рассыпался эхом под высоким потолком. Драко удержал Гермиону — она почти висела в его руках, обмякшая, с закрытыми глазами, с мокрыми от слёз щеками. Он опустился на одно колено, осторожно перекладывая её на пол. Прямо на ковёр. Пыльный, но мягкий. Кинотеатр был закрыт на ремонт. Везде стояли строительные леса — металлические трубы, тускло блестевшие в темноте. Пахло свежей краской, деревом и ещё чем-то. Стены были ободраны, кое-где виднелась свежая штукатурка. Экран сняли — вместо него зияла пустота, и лунный свет падал на голую стену, делая её похожей на гигантский белый лист. Драко сел на пол рядом с ней, прислонился спиной к холодной металлической трубе. Положил её голову себе на колени и посмотрел на неё. Она дышала — часто, прерывисто. Ресницы вздрагивали. Лицо было бледным, в ссадинах. На щеке — грязь. На губе — запёкшаяся кровь. Он протянул руку. Остановился в дюйме от её лица. Пальцы дрожали. — Гермиона, — прошептал он. Так тихо, что сам едва услышал. Она не ответила. Он убрал с её лица прядь волос. Кудри были спутанными, влажными от пота и слёз. Пальцы скользнули по её виску, по скуле, по губе — там, где кровь. — Что они с тобой сделали, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. Голос сорвался. Он провёл пальцем по её щеке — стирая грязь, слёзы, кровь. Она не чувствовала. Спала. Или была без сознания. Или просто не хотела просыпаться в этом мире, где всё пошло не так. Драко убрал руку. Сжал пальцы в кулак. Он не должен был этого делать. Не должен был её трогать. Не должен был приходить. Не должен был её спасать. Ещё одна связь — ещё одна нить, которая привяжет его к ней. А Лестрейндж почувствует, и Элеонора заплатит. — Я не мог иначе, — сказал он ей. Или себе. Тишина. Только звуки капель воды с потолка — там, где прохудилась крыша. Он смотрел на неё. На её ресницы — длинные, тёмные, как он помнил. На руки — тонкие, с длинными пальцами, которыми она когда-то гладила его лицо. Он осторожно взял её за запястье. Пощупал пульс. Ровный. Сильный. — Живая, — прошептал он. И выдохнул. Он не знал, сколько времени прошло. Минута. Пять. Десять. Сидел и смотрел на неё. На её лицо, которое он не видел так близко три года. Три года, четыре месяца и двенадцать дней. Он поднёс ладонь к её лицу — и снова отдёрнул. Но рука не слушалась. Пальцы снова легли на её щёку. Он провёл большим пальцем по нижней губе — медленно, невесомо. Кожа была холодной. Он накрыл её лицо ладонью, чувствуя, как под пальцами бьётся тонкая ниточка пульса. — Я люблю тебя, — сказал он. Шёпотом. В пустоту. — Я люблю тебя уже пятнадцать лет. Ты — моя жизнь. Она не слышала. Он убрал руку. Сжал её запястье — не больно, просто держал. — Прости, — сказал он. — Я должен был тебя найти. Раньше. Я должен был… Он замолчал. Сердце разрывалось от боли. Ведь только с ней он мог быть собой. Драконом, который всегда будет выбирать только её. Сняв с себя пальто — чёрное, дорогое, ещё хранящее тепло его тела, — он накрыл её. Подоткнул края, чтобы не сползало. Она пошевелилась во сне. Вздохнула. Драко замер. — Гермиона? — позвал он. Она не открыла глаза. Он выдохнул и стал медленно подниматься. Поднявшись, посмотрел на её руки. На пальто, которое укрывало её плечи — его пальто. — Ты будешь злиться, когда узнаешь, — сказал он. — Ты всегда злилась. На весь мир. На меня. На себя. И это было лучшим в тебе. Он замолчал. Посмотрел на свои руки — на руки того, кто убивал так много и пытал с такой злостью, что многие просили о смерти. — Мне пора, — сказал он. — Не просыпайся. Не смотри на меня. Не запоминай. Он сделал шаг к двери — и остановился. Вернулся. Опустился на колени рядом с ней. Осторожно, почти невесомо, поцеловал её в лоб. В то самое место, где была родинка. Которую он целовал каждое утро три года назад. — До встречи, Грейнджер, — прошептал он. Выпрямившись, сделал несколько шагов к чёрному ходу. Потом ещё. Не оборачивался. Толкнул дверь. Вышел на улицу. Запахло дождём. Драко достал палочку и аппарировал — резко, сухо, оставив после себя только хлопок и тишину. Гермиона вздохнула во сне. Потянулась к пальто, которое пахло дорогим парфюмом и табаком. Ей снились серебряные бабочки и серые глаза.