Затмение

Гермиона проснулась от солнечных лучей, беспардонно лезущих в окно. Она не открыла глаза сразу. Прислушалась. Квартира пахла вчерашним чаем, старыми книгами и ещё чем-то сладковатым, неуловимым, будто кто-то рассыпал цветочные лепестки. Солнце пробивалось сквозь щели в шторах, оставляя на полу золотистые полосы. Маленький эльф сидел на пуфике у окна, поджав колени к подбородку, и наблюдал за ней. Его большие глаза блестели в утреннем свете — влажные, внимательные, как у преданной собаки. — Доброе утро, мисс, — тихо сказал он, когда заметил, что она не спит. — Криви не хотел будить. — Сколько времени? — голос у Гермионы был хриплым. Она не выспалась. Сны приходили обрывками — непонятными, тревожными, с серебряным отблеском чешуи. — Полвосьмого, мисс. Криви приготовил завтрак. Гермиона села на кровати, натянув одеяло до подбородка. В комнате было прохладно — батареи еле грели, как всегда в этой старой квартире. Она провела рукой по лицу, отгоняя остатки сна. — Ты всю ночь здесь просидел? Криви опустил глаза. — Хозяин велел… — он запнулся, подбирая слова. — Хозяин просил Криви следить. Чтобы с мисс ничего не случилось. Гермиона вздохнула. Спорить с преданностью эльфа было бесполезно. Она уже поняла это за последние недели — Криви следовал за ней тенью, появлялся из ниоткуда, проверял замки, грел ужин. И при этом умудрялся оставаться почти незаметным. — Хорошо, — сказала она мягче. — Спасибо, Криви. Я скоро выйду. Эльф кивнул и исчез — с тихим хлопком аппарации, оставив после себя лёгкий запах дыма и пыльных книг. Гермиона откинула одеяло. Босиком прошлёпала по холодному полу в ванную. Включила воду — она потекла сначала холодной, потом согрелась. Умывшись, она посмотрела на себя в зеркало. На неё смотрела чужая женщина. Волосы спутаны. Губы сухие. И глаза — карие, уставшие, с каким-то затравленным выражением, которого она раньше у себя не замечала. Она накинула рабочую форму, которая была сложена заранее. Волосы убрала в хвост. Криви появился снова, когда она натягивала синюю куртку с бейджиком скорой помощи. — Мисс красивая, — сказал он тихо. Гермиона улыбнулась уголком губ. — Спасибо, Криви. Я ненадолго. — Криви знает. — Эльф замялся, переступил с ноги на ногу. — Криви просит мисс быть осторожной. Если что — позвать. Криви придёт сразу. Перстень, — он показал на её палец. Гермиона опустила взгляд. Массивный перстень с чёрным ониксом — единственная вещь, которую она обещала Драко не снимать. — Я помню, что нужно делать, — пообещала она. — Если что-то пойдёт не так. Криви кивнул и отступил в тень коридора. Гермиона взяла сумку, ключи и вышла за дверь. Больница встречала её привычным запахом — антисептиком и лекарствами. Гермиона прошла через приёмный покой, кивнула девушке в регистратуре у стойки, поднялась на второй этаж. День тянулся ровно. Сегодняшняя смена была без выездов и без происшествий. Обход, истории болезней, пара капельниц, консультация с коллегой из соседнего отделения. Обычная смена. Привычная. Такая, что руки сами делали всё, что нужно, а мысли блуждали где-то далеко. В ординаторской к обеду собрались все. Стол сдвинули к стене — на него поставили большой прямоугольный торт, покрытый белым кремом и посыпанный цветной крошкой. В центре торчали свечи — цифры «35» — и ещё десяток разноцветных, просто для красоты. Воздух пах ванилью и кофе. Крис стоял у окна, смущённый, красный, в рабочей форме и белой рубашке. Его светлые волосы были зачесаны набок — непривычно, не так, как всегда. Он улыбался, но нервно — теребил ручку кружки. Главный врач — высокая женщина с седыми волосами, собранными в строгий пучок, и острыми, цепкими глазами — вошла, и все тут же замолчали. — Коллеги, — начала она, оглядывая присутствующих. — Сегодня мы собрались не просто так. Мы все хотим поздравить Криса с днём рождения, хотим отметить, как успешно он работает в нашем отделении уже пять лет. За это время он проявил себя как… Гермиона слушала вполуха. Она любила Криса по-дружески — по-своему, по-рабочему, той особой любовью, которая возникает между людьми, проводящими по двенадцать часов на скорой. Он был надёжным. Добрым. Никогда не лез в душу. Но сегодня что-то было не так. Она не могла объяснить, что именно. Просто чувствовала смутную тревогу, тяжесть в груди, будто кто-то смотрит на неё с другого конца комнаты. Гермиона обвела взглядом ординаторскую — все свои: Анна с вечно красными глазами, Михаил в вечно мятом халате, Лиза, которая принесла торт… Ничего подозрительного. Она тряхнула головой, отгоняя наваждение. — …поэтому мы все желаем Крису здоровья, счастья и профессиональных успехов! — закончила главврач, поднимая кружку с чаем. Кто-то зааплодировал. Крис задул свечи — с третьей попытки, под общий смех. Торт разрезали, разложили на бумажные тарелки. Все пили чай, болтали. — Гермиона, ты сегодня придешь? — спросил Крис, подходя к ней. В руках — кусок торта с кремовой розочкой. — Что — куда? — вопрос сбил её с толку. — В бар. Я всех приглашаю в бар «У Люка» на Линкольн-стрит. — Он переминался с ноги на ногу, глядя куда-то в сторону. — Я очень хочу, чтобы ты пришла. Гермиона хотела отказаться. Честно — хотела. Вернуться домой, залезть под одеяло, включить скучное магловское телевидение и уснуть. Но в глазах Криса было что-то такое — не отказное. — Хорошо, — сказала она. — Я приду. Крис улыбнулся — той самой широкой, детской улыбкой, которая появлялась у него в редкие минуты. — Отлично! В восемь, да? Я забронировал столик. — Я найду, — сказала Гермиона.

***

Домой она вернулась за час до выхода. Криви уже ждал — сидел на подоконнике, как утром, и смотрел на улицу. Увидев Гермиону, соскользнул вниз. — Мисс будет ужинать? — Нет, Криви, спасибо. Я перехвачу что-нибудь в баре. У Криса день рождения, я не могу не прийти. Эльф замер. Его глаза расширились. — В баре? — переспросил он, будто не расслышал. — Да. Я ненадолго. Криви замялся. Потёр ладони — жест, который Гермиона уже выучила: он нервничал. — Мисс, может… может, не надо? — тихо спросил он. — Там шумно. Чужие люди. Криви не сможет быть рядом. — Криви, — Гермиона присела на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. — Всё будет хорошо. Я выпью один бокал, поздравлю коллегу и вернусь. — Криви не нравится, — эльф упрямо скрестил руки на груди. — Криви чует… что-то нехорошее. — Что именно? Он не ответил. Только помотал головой и опустил глаза. — Позовите, если что, — сказал он наконец. — Перстень. Криви придёт. Гермиона поцеловала его в макушку — Криви вздрогнул, но не отстранился. — Обещаю. Гермиона стояла перед открытым шкафом и смотрела на вещи, словно видела их впервые. Она редко куда-то выходила. Больница — дом — больница. Этот маршрут въелся в подкорку, стал таким же естественным, как дыхание. А теперь нужно было выбрать одежду для бара. Для вечеринки. Для нормальной жизни, в которой она почти не участвовала. — Что надеть? — спросила она у пустой комнаты. Комната не ответила. Гермиона перебрала несколько вариантов. Свитер — слишком тепло и слишком домашне. Джинсы — слишком просто. Платье — слишком вызывающе для неё сегодня. Она остановилась на том, что висело в самом конце шкафа: чёрные брюки, узкие, сидящие идеально, и чёрная атласная рубашка на пуговицах. Гермиона достала их. Ткань рубашки скользила в пальцах — холодная, гладкая, как вода. Она застегнула пуговицы до середины груди, оставив ключицы открытыми. Брюки облегали бёдра, мягко сужаясь к щиколоткам. Она подошла к зеркалу. Чёрный цвет делал её более изящной и элегантной. Волосы она распустила, позволив им падать на плечи тяжёлыми каштановыми волнами. Коснулась шеи. Пусто. Только тонкая серебряная цепочка, которую она носила, сама не помня с каких пор. Туфли — на низком каблуке, чтобы не натирали. Чёрные, лакированные, с острыми носами. Гермиона посмотрела на себя в последний раз. Она не знала, красивая ли. Не знала, производит ли впечатление. Но чувствовала себя… собранной. Будто чёрная одежда давала ей броню, за которой можно спрятаться. — Всё, — сказала она вслух. Криви возник в дверях — бесшумно, как тень. — Мисс, — сказал он тихо. — Как звёздочка в ночи. Гермиона улыбнулась уголком губ. — Спасибо, Криви. Я ненадолго. Она взяла сумку, ключи и перстень — тот самый, с чёрным ониксом — бессознательно повертела на пальце. — Если что — зовите, — напомнил эльф. — Обязательно. Гермиона вышла за дверь. Бар находился в подвале старого кирпичного дома — вывеска почти не светилась, только тусклая неоновая собака с бельмом на глазу. Гермиона толкнула тяжёлую дверь — и на неё обрушилась стена звука. Гул голосов. Смех. Звяканье стаканов. Где-то играла музыка — что-то старое, блюзовое, но её почти не было слышно за общим шумом. Воздух был плотным — пахло табаком, алкоголем, жареным луком и потом. Гермиона закашлялась, привыкая. Глаза защипало. Она оглядела зал. Длинная стойка, за которой бармен — лысый, с татуировкой на всю шею — протирал стаканы. Столики — маленькие, круглые, тесные. Люди — везде. Кто-то сидел, кто-то стоял, кто-то танцевал в дальнем углу. — Гермиона! Голос перекрыл шум. Крис поднял руку над головой — вон он, в углу за большим столом, окружённый коллегами. Она улыбнулась и двинулась к нему, лавируя между стульями и локтями. — Ты пришла! — Крис вскочил, чуть не опрокинув свой бокал. — Я уже думал, ты передумаешь. — Обещала же, — сказала Гермиона, усаживаясь на свободный стул. Вокруг были все свои: Анна, Михаил, Лиза, ещё двое из их отделения. Кто-то передал ей меню. Кто-то спросил, что она будет пить. — Белое вино, — сказала Гермиона. Вечер тянулся медленно, но не тяжело. Говорили о работе — конечно. О пациентах, о сложных случаях. Смеялись над старыми больничными байками — как Михаил чуть не зашил пациенту не тот палец, как Анна уснула в ординаторской прямо во время дежурства, а её разбудил пожарный из-за сработавшей сигнализации. Она пила вино. Маленькими глотками, чтобы не опьянеть. Она слушала, улыбалась в нужных местах, кивала. Но где-то внутри — глубоко, под рёбрами — жило чувство отстранённости. Будто она смотрела на всё это со стороны. Будто находилась не здесь, а где-то далеко — в тёмной комнате, где пахло пылью и старыми книгами, а на столе горела одна-единственная свеча. — Ты сегодня какая-то… — Крис наклонился к ней, когда остальные отвлеклись на очередную историю. Он говорил тихо, чтобы никто не слышал. — Отрешённая, что ли. Всё хорошо? — Всё отлично, — ответила Гермиона слишком быстро. — Просто устала. Крис посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах была тревога — и что-то ещё. Может быть, сочувствие. — Если хочешь уйти — я пойму, — сказал он. — Ты уже пришла. Этого достаточно. — Нет-нет, — Гермиона заставила себя улыбнуться шире. — Я останусь. Ещё немного. Крис не настаивал. Только взял её руку поверх стола — на секунду, легонько сжал пальцы и отпустил. Официантка вынесла торт в десятом часу. Это был не больничный — настоящий, заказной. Три слоя, кремовые розы, шоколадная глазурь. И свечи — не 35, а просто десяток разноцветных палочек, мерцающих в полумраке бара. — С днём рождения! — закричали все хором. Кто-то затянул песенку. Крис покраснел до корней волос, закрыл лицо руками, но было видно — он счастлив. — Загадывай желание! — крикнула Лиза. — И задувай! Крис глубоко вздохнул, закрыл глаза — и задул свечи с первой попытки. Все зааплодировали. Кто-то крикнул «Горько!» — и Крис, смеясь, поцеловал Лизу в щёку, потом Анну, потом Михаила, заставив всех хохотать. Гермиона смотрела на этот уютный, тёплый, человеческий ритуал — и что-то внутри неё оттаяло. Она улыбнулась по-настоящему. — А сейчас, — объявил Крис, вставая. — Слово предоставляется… — он сделал театральную паузу, — нашей дорогой Гермионе! Она удивлённо подняла брови. — Что? Почему я? — Потому что ты — самый новый человек в коллективе, — сказал Крис. — И потому что я тебя очень прошу. Все обернулись к ней. Чьи-то глаза блестели в мерцающем свете свечей. Гермиона встала. Поправила рубашку — жест, за которым она прятала волнение. Подняла бокал. — За Криса, — сказала она. — За человека, который на прошлой неделе вытащил меня с дежурства и заставил поесть суп, потому что я забывала это делать три дня подряд. За терпеливого, доброго — и совершенно невыносимого оптимиста. За тебя, Крис. — За Криса! — подхватили все. Звякнули бокалы. Гермиона сделала глоток — вино было сладким, почти приторным. Она села. Крис поймал её взгляд и прошептал одними губами: — Спасибо. Она кивнула. В груди стало теплее. Гул в баре постепенно стихал — кто-то уходил, кто-то, наоборот, подтягивался к стойке. Официантка унесла остатки торта. Свечи догорели, оставив после себя запах парафина и детства. А потом свет в зале приглушили. На маленькую импровизированную сцену — вышел парень с гитарой. Невысокий, в джинсах и свободном свитере, с тёмными волосами. Он устроился на высоком табурете, поправила микрофон — и тихо, почти шёпотом, сказал: — Это для вас. Для тех, кто сегодня отмечает. Он провела пальцами по струнам. И полилась музыка. Не громкая, не быстрая. Медленная, тягучая, как карамель. Гитара звучала мягко. В зале стало тише. Кто-то замер с бокалом у губ. Кто-то откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Гермиона узнала мелодию не сразу. А когда узнала — закатила глаза. Это была та самая песня. Которая играла в карете скорой помощи, когда они с Крисом возвращались с вызова под утро. Та самая, которую он напевал себе под нос, глядя на пустую ночную улицу. Та самая, которую Гермиона сначала терпеть не могла — слишком наивная, слишком простая. А потом — выучила наизусть. Сначала слова прилипали сами собой — Крис напевал её так часто, что это стало неизбежным. Потом она начала подпевать — сначала шёпотом, потом громче. А потом они вдвоём, в пустой машине, на светофоре, спели этот припев в голос — и хохотали потом всю дорогу до больницы, потому что у Гермионы не было ни слуха, ни стыда. С тех пор она делала вид, что ненавидит эту песню. — О, — выдохнула она. — Только не это. Крис повернулся к ней. В его глазах плясали чёртики. — Ты знаешь её, — сказал он — Знаешь. И я знаю, что ты её ненавидишь. — Обожаю, — поправила она. — Искренне, горячо, с первого аккорда. Я сплю и вижу, как она играет на моих похоронах. Крис рассмеялся. Тихо, чтобы не мешать музыке. Парень на сцене запел — негромко, чуть хрипловато, с каким-то щемящим спокойствием: "Fade into you. Strange you never knew…" (Song “Fade into You” — Mazzy Star) Гермиона закрыла глаза на секунду. Только на секунду. Когда она их открыла, Крис сидел к ней вполоборота, и его лицо было совсем близко. — Потанцуем? — спросил он. Гермиона помялась. Руки сложила на столе, потом разжала. Посмотрела на сцену, потом на Криса. Внутри всё сопротивлялось — не потому, что ей не хотелось. А потому, что танец — это слишком близко. Слишком личное. Слишком похоже на то, от чего она отвыкла. Но он именинник. — Да, конечно, — сказала она. Крис улыбнулся — мягко, благодарно, без тени того настойчивого блеска, которого она иногда боялась в мужских взглядах. Он встал первым, протянул ей руку. Гермиона вложила свою ладонь в его. Пальцы у Криса были тёплые, шершавые — рабочая мозоль на указательном от постоянных ручек и бумаг. Он не сжал, не удержал — просто взял, легко, словно приглашая, а не требуя. Они вышли из-за стола. — О-о-о! — донёсся откуда-то сбоку голос Лизы. — Гермиона танцует! — добавил Михаил с удивлением, граничащим с восторгом. Кто-то зааплодировал. Весь столик загудел — поддерживающе, дружески, чуть пьяно. — Лиза, Михаил, выходите, — бросил Крис через плечо. — Не отсиживайтесь. Лиза не заставила себя ждать — подхватила Михаила за рукав, и они тоже двинулись к сцене, где уже кружились несколько пар. — Только не оттопчи мне ноги, — сказала Гермиона, поднимая глаза на Криса. Голос звучал бодрее, чем она чувствовала. — Хорошо, не буду, — улыбнулся он. — Обещаю. Он положил одну руку ей на талию — легонько, почти невесомо, как будто спрашивая разрешения. Другую — сжал в своей ладони. Гермиона положила свободную руку ему на плечо. И они начали танцевать. Медленно. Неловко сначала — Гермиона сбилась с ритма, наступила ему на ногу, извинилась, рассмеялась. Потом — легче. Потом — совсем хорошо. Музыка текла, как река. Парень на сцене пел, улыбаясь публике. Гермиона чувствовала тепло ладони Криса на своей спине. Чувствовала запах его одеколона — цитрус и дерево, свежий и надёжный. И понимала, что ей хорошо. Не весело. Не радостно. А именно — хорошо. Спокойно. Безопасно. Она не заметила, как расслабилась. Как перестала контролировать каждое движение. Как позволила себе просто — быть. Крис вёл её осторожно, не торопясь, не требуя больше, чем она была готова дать. Он не прижимал к себе слишком сильно. Не заглядывал в глаза навязчиво. Просто вёл — и всё. Гермиона знала. Сидя в пустой ординаторской после ночной смены, когда город спал, а они пили остывший чай и смотрели на пульсирующие линии мониторов. — Ты мне нравишься, — сказал он однажды. Просто. Без надрыва. — Я знаю, — ответила она. — Это проблема? — Не знаю. Я пока не готова ни к чему. Не знаю почему так. Он всё понял. Не давил. Не делал трагедии. — Тогда будем друзьями, — сказал он. — А когда-нибудь, может, и чем-то ещё. — Может быть, — согласилась она. С тех пор он маскировал всё за шутками. Подкалывал её на обходах. Она знала, что он ждёт. Но он никогда не торопил. И сейчас, в медленном танце под любимую песню, он держал её так, будто она была из стекла. Или из чего-то более хрупкого — из того, что он боялся разбить неловким движением. — Ты справляешься? — спросил он тихо, склонившись к самому уху. — Я танцую, — ответила Гермиона. — Разве это не очевидно? Крис улыбнулся шутке. Только чуть крепче сжал её ладонь и повёл в медленном повороте. — С днём рождения, Крис, — сказала Гермиона тихо. — Спасибо, — ответил он. Крис вёл её осторожно, не торопясь. Он не прижимал к себе слишком сильно. Не заглядывал в глаза навязчиво. Просто вёл — и всё. Но его дыхание было чуть глубже, чем обычно. И пальцы на её талии чуть подрагивали. — Ты сегодня красивая, — сказал он тихо. Гермиона подняла глаза. — Ты пьян, Крис, — улыбнулась она. — Немного, — признался он. — Но это не значит, что неправда. Она хотела что-то ответить — что-то лёгкое, шутливое, чтобы свести всё к дружеской насмешке. Но слова застряли в горле. Потому что в его взгляде не было шутки. Крис смотрел на неё так, как смотрят только на того, кого любят. По-настоящему. Долго. Терпеливо. Песня заканчивалась. Парень взял последний аккорд, и музыка стала затихать. Он наклонился. Медленно. Осторожно. Как будто давая ей время отстраниться. — Крис… — начала она. Но он уже не слушал. Или слушал, но не хотел останавливаться. Его губы коснулись её. Нежно. Почти робко. Сначала — просто прикосновение, вопрос без слов. Потом — чуть увереннее. Гермиона замерла на секунду. А потом — ответила. Мягко, почти удивлённо — как будто её собственное тело знало, что делать, даже если голова была не согласна. Поцелуй был тёплым. Пахло вином и его одеколоном — цитрус и дерево. Крис пах надёжностью. Тем, чего ей так не хватало. В следующее мгновение — резко, как удар под дых — пришло другое воспоминание. Она стояла между Драко и маленьким дрожащим эльфом, которого он собирался наказать. Драко смотрел на неё с бешенством и чем-то, что она не могла прочитать. А потом он шагнул к ней. Схватил за талию. И поцеловал. Не так, как Крис. Не нежно. Не спрашивая. Грубо. Отчаянно. Так, что у неё перехватило дыхание. Так, что потемнело в глазах. В том поцелуе была злость. Была боль. Было что-то древнее, животное, от чего колени подгибались. И — страх. Гермиона резко отстранилась от Криса. — Прости, — выдохнула она. — Я не могу. Крис замер. Его глаза — растерянные, виноватые, испуганные — смотрели на неё. — Гермиона, я… — начал он. — Прости. Я не должен был. — Всё в порядке, — сказала она слишком быстро. — Правда. Я просто… мне пора. Она уже нашаривала сумку, не глядя под ноги. Щёки горели. Дыхание сбилось. — Гермиона, постой, — Крис взял её за запястье. Осторожно, чтобы не удержать, а просто — остановить. — Пожалуйста. Не уходи вот так. Давай просто посидим? Я больше ничего… я не буду. Обещаю. — Не надо, — голос дрогнул. — Я правда устала. И завтра смена. Она выдернула руку — мягко, чтобы не обидеть. Подхватила сумку. — С днём рождения, Крис, — сказала она, не поднимая глаз. И почти выбежала из бара. Гермиона толкнула дверь бара — слишком резко, слишком сильно. Она хотела воздуха. Хотела тишины. Хотела забыть, как секунду назад целовала Криса — и как внутри всё перевернулось от чужого, запретного, вырванного из темноты воспоминания. Дверь распахнулась перед ней. Она сделала шаг — и уткнулась взглядом в чёрную рубашку. Пуговицы на ней были знакомыми. Серебряные, с крошечным тиснёным узором. Гермиона подняла взгляд и встретилась с серыми, злыми и в то же время полными желания глазами. Он смотрел на неё сверху вниз. Так смотрят на ту, кто переступила черту. Не просто недовольно. А с чем-то более глубоким — с разочарованием, с ревностью, с правом требовать ответа. Холод прошёл по спине — резкий, колючий, как ледяная вода. Драко. Он стоял перед ней, весь в чёрном, и даже не думал отодвигаться. В свете уличного фонаря его платиновые волосы отливали серебром, скулы были острыми, как лезвие, губы — сжаты в одну тонкую линию. Гермиона замерла. Она не знала, видел ли он то, что произошло внутри. Видел ли, как Крис наклонялся к ней. Как она ответила на поцелуй. Как потом отдёрнулась, словно обожглась. Или он только что подошёл. Или ждал здесь всё это время. — Драко? — её голос прозвучал тише, чем она хотела. — Извини… мне нужно пройти. Драко не шелохнулся. Он смотрел на неё — пристально, тяжело, не отводя взгляда. В его глазах не было ни злорадства, ни насмешки. Только что-то холодное и одновременно горячее — как раскалённый лёд. Гермиона ждала. Что он скажет? Она не была ему должна. Ничего. Ни единого слова. — Ты мешаешь мне пройти, — сказала она громче, стараясь, чтобы голос не дрожал. Драко молчал. Стоял непоколебимо, как статуя, как стена, как сама неизбежность. Внутри неё боролись два чувства: страх — липкий, холодный, от которого сводило живот, — и что-то ещё, что она не умела называть. Она была чуть выпившая. И от этого — смелее. — Ты слышишь меня? — спросила она, делая шаг вперёд, почти вплотную. — Я сказала: отойди. Драко не двинулся. Его глаза скользнули по её лицу — медленно, изучающе, как будто он видел её в первый раз. Остановился на губах. Задержался на секунду дольше, чем следовало. Гермиона поняла. Он видел. Он стоял здесь — или внутри, в полумраке бара — и видел, как Крис поцеловал её. И сейчас он смотрел на неё так, будто она сделала что-то непростительное. — Я просил тебя слушаться Криви. Почему, когда я что-то прошу, ты всегда это нарушаешь? — спросил он. Гермиона смотрела на него с вопросом. — Я всего лишь сходила в бар с друзьями. В этом нет ничего такого. — Грейнджер, пока ты тут развлекаешься… — Мне плевать, что ты там видел, — сказала она резче, чем хотела. — Мы не знакомы. Ты не имеешь права… Она не закончила. Потому что Драко вдруг усмехнулся. Криво. Жестоко. И сделал шаг назад. Один шаг. Освободил проход. Гермиона выдохнула — и тут же разозлилась на себя за то, что выдохнула с облегчением. Она шагнула вперёд, обходя его, стараясь не касаться плечом его плеча. Запах — её ударил запах его одеколона, дорогой, горьковатый, с нотами кожи и дыма — на секунду затуманил голову. Она почти прошла. — Грейнджер. Она замерла. Не обернулась. — Что? — бросила через плечо. — Ты забыла кое-что. Она медленно повернулась. — Что я забыла? — спросила она. Он не ответил. Гермиона отвернулась и пошла прочь — вдавливая каблуки в потрескавшийся асфальт. Сердце колотилось где-то в горле. Щёки горели. Пальцы дрожали — она сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Не оборачивайся. Не оборачивайся. Она почти поверила, что справилась. Но за спиной снова раздались шаги. Тяжёлые. Ровные. Неумолимые. Драко шёл следом. Не рядом. Не впереди. Сзади — ровно на расстоянии вытянутой руки. Гермиона не оборачивалась. Не замедлялась. Шла прямо, освещённая тусклым светом редких фонарей. Она знала, что он там. Чувствовала спиной его взгляд — тяжёлый, горячий, неотступный. Несколько кварталов растянулись в вечность. Со стороны это выглядело как преследование. Но в силу позднего вечера было мало прохожих, а район считался благополучным. Она свернула в знакомую арку, потом во двор, потом к подъезду старой кирпичной пятиэтажки. Ключи гремели в руках — она никак не могла найти нужный. Драко остановился в двух шагах. Она чувствовала его запах, напряжение, которое исходило от него волнами. — Ты идёшь за мной? — спросила она, не оборачиваясь. Голос прозвучал тише, чем она хотела. — Провожаю, — ответил он. Коротко. Без объяснений. — Я сама дойду. — Я знаю. Она наконец вставила ключ в замок. Повернула. Дверь со скрипом приоткрылась — полоска тёплого света из подъезда упала на асфальт. И в этот момент — когда она уже почти переступила порог — он положил руку на дверь, задерживая её. Один шаг — и он оказался вплотную. Рука сомкнулась на её запястье. Крепко. Почти до боли. Гермиона замерла. — Что ты делаешь? — выдохнула она, не оборачиваясь. Голос дрожал — она ненавидела себя за эту дрожь. Драко молчал. Его пальцы на её запястье сжимались то сильнее, то слабее — как будто он боролся сам с собой. Внутри него бушевало что-то огромное, тёмное, что он не умел и не хотел прятать. Он видел, как Крис поцеловал её. Как она ответила. И это рвало его изнутри. Малфои не отдают своё. Он знал, что она не помнит. Знал, что не имеет права. Знал, что Лестрейндж ждёт, что счёт идёт на дни, что он должен думать о другом — о Кроссе, о драконе, о бале в Мэноре, об Элеоноре. Но его нутро не слушало доводов. Он резко развернул её к себе — так, что её спина упёрлась в косяк двери. — Драко, что ты делаешь?! — она дёрнула руку, пытаясь высвободиться. Он не отпустил. — Мы не закончили, Грейнджер. Его глаза — серые, злые, бешеные — впились в её лицо. В них было всё: ревность, ярость, отчаяние. И что-то ещё — такое глубокое, что Гермиона не могла прочитать. Она замерла. Он смотрел на неё так, будто она была его единственным спасением. И единственной погибелью. Драко взял её за подбородок. Пальцы — холодные, влажные от выступившего пота — легли на её кожу. — Ты не помнишь, — сказал он тихо. Почему-то это прозвучало не как обвинение. Как молитва. — Не помню что? — выдохнула она. Он не ответил. Наклонился. Медленно. Аккуратно. Но настойчиво — так, что у неё не осталось сомнений: он не отступит. Гермиона могла оттолкнуть. Могла отвернуться. Могла сжать перстень и призвать Криви. Но она замерла. Его губы коснулись её. Не так, как у Криса. Не нежно. Не робко. Иначе. Глубоко. Требовательно. С каким-то древним, животным знанием того, как её целовать. Он не спрашивал разрешения. Он напоминал. Первый шок прошёл по телу — холодный, отрезвляющий. А потом пришло тепло. Гермиона не поняла, когда её рука перестала сопротивляться. Она ответила. Так, как будто её тело помнило то, что голова забыла. Поцелуй длился вечность. Когда Драко отстранился, его лоб коснулся её лба. Дыхание сбилось — у обоих. Он смотрел на неё с желанием — и с невыносимой болью, которую не мог спрятать. Он не знал, что Лестрейндж задумал на самом деле. Не знал, чем закончится бал в Мэноре. Не знал, увидит ли её ещё когда-нибудь. Была только надежда на Кросса. Слабая, почти призрачная. Драко обещал ему не мешать — и сдержал слово. Слишком хорошо. Слишком тихо. От Кросса не было никаких вестей уже несколько дней. Возможно, этот поцелуй будет для него последним. — Я приду во вторник, — сказал он хрипло. — В пять вечера. Будь готова. Гермиона смотрела на него, не понимая. — К чему? — спросила она. Голос дрожал. — Криви всё объяснит, — ответил Драко. Он отпустил её. Отступил на шаг. — А теперь иди. Пока я не передумал. Она стояла, не в силах двинуться. Сердце колотилось где-то в горле. Губы горели — чужим вкусом, чужим жаром. — Кто ты? — прошептала она. Драко усмехнулся — криво, горько, без капли веселья. — Тот, кого ты забыла. Он развернулся и пошёл прочь — быстро, широкими шагами, не оглядываясь. Растворился в темноте переулка, оставив после себя только запах горького одеколона и тяжесть невысказанных слов. Гермиона зашла в подъезд и прислонилась спиной к холодной двери. Сердце колотилось так, что, казалось, разорвёт грудную клетку.