победы и поражения

Здешнее пойло — чрезвычайно характерное для посвята. Дешевизна этикетки так явно бросается в глаза, что тошнить начинает ещё до того, как зальёшь это в себя, так что Антон деланно-вежливо отказывается от предлагаемого ему ерша, смешанного из Беленькой и Балтики семерки. Любители такой горючей смеси потом заканчивают распитием боярышника на крылечках аптек. Нет, на такие мероприятия можно только со своим. С барского плеча подливать многотысячный вискарь в нелепые бумажные стаканчики лупоглазым первакам, которые заглядывают тебе в рот и пытаются завлечь своими пустыми разговорами. Снисходительно улыбаться, с видом знатока запугивать рассказами о суровых преподах и кошмарных требованиях к курсовым. Эти неоперившиеся вчерашние школьники такие смешные, верят каждому слову. Смотрят с восхищением — им, успевшим вкусить взрослую жизнь с первым походом на пару не с мамочкой за ручку и с первым глотком того самого знаменитого коктейля, разница в четыре года кажется пропастью. А он сам — непоколебимым авторитетом. Им было достаточно услышать его фамилию, чтобы начать вертеться рядом, лишь бы хоть немножко в лучах славы погреться. Что ж, Антон не можешь осудить их за это. Повышенное внимание не досаждает — он к нему привык. Заинтересованные взгляды девушек ловит так же часто, как и обнадеженные «Привет!» от совершенных незнакомцев. С улыбкой кивает тем и другим, иной раз осчастливливая разговором. Присматривается. Вечер всё-таки хороший: небо бархатное, загородно-звёздное, легкая прохлада ещё не ощущается осенней, ветер не выстуживает тело, а только раздувает искорки внутри. Вокруг куча разгоряченных алкоголем и перспективами расстелившейся далеко вперед юности тел. Выбирай не хочу. И Антон выбирает. Вдумчиво и долго, мысленно примеряя к впервые увиденным лицам выражения, какие в первую встречу зачастую не увидишь. Излом бровей, приоткрытый в стоне рот, румянец поярче уже имеющегося, алкогольного. Не к женским лицам, конечно — при всем уважении, не его категория. Но всё не то. Неинтересно. Всё это восхищение во взгляде, подхалимство в речах… скучно, невыносимо скучно. Получать желаемое по щелчку пальцев было здорово первые раза три, потом эта приторность чужих слов начала скрипеть на зубах, а секс, в противовес, стал казаться совершенно пресным. Никакого азарта. Красный бомбер несколько раз мелькает в разномастной толпе. Антон цепляется взглядом, но шибко не зацикливается — рыбы в море ещё достаточно, дойдет очередь и до этого. Меняется все в ту секунду, когда бомбер спадает с широких плечей. Белая футболка влажно липнет к спине. Притихшая, почти заснувшая со скуки заинтересованность резко оживает в нём, когда он взглядом срисовывает чужой образ — от плеча к плечу и вниз, через широкую грудь и удивительно точеную талию до мысков нелепых грязных кроссовок. Невысокий, плотный, с крепкими бедрами и щенячьими зелеными глазами на пол лица. Вот и определились с планами на вечер. — Это кто такой громкий? — невзначай интересуется, наклонившись к сидящей рядом девушке, чьё имя и не пытался запомнить. Очаровательно старомодное «барышня» в качестве обращения всё равно всегда лучше работает, провоцируя кокетливые смешки. — А, это Димка, мой сосед по блоку, — она ярко улыбается, польщенная обращенным на себя вниманием, — Раздолбай редкий, но с ним весело! Но вечно с гитарой своей таскается, так что ты правильно подметил — он всегда такой громкий. — О, — Антон позволяет себе первую искреннюю улыбку за сегодня, расплывается в ней пьяновато и довольно, — Не сомневаюсь, всегда. Названный Дмитрий, судя по доносящимся до Антона отрывкам, играет типичные для подобных не претендующих на высокоинтеллектуальность сборищ всем известные и до тошноты надоевшие песни. Задушевно, с пьяной отдачей лабает «Батарейку», не замечая направленного на него в упор взгляда, но Антону это пока только на руку. Можно вдоволь насмотреться и наслушаться. Выцепить отдельные высокие ноты и перенести их в иной контекст. Мысленно вплести свою пятерню в чужой маллет — как удобно будет его направлять. Слизать взглядом капельку пота на виске, раскатывая фантомную соль по языку. Его отвлекает какое-то недоразумение в очках. Представляется Славой, запинаясь, рассказывает про то, что вступил в профком, просит Антона рассказать, как ему в бакалавриате удалось стать главой студсовета — какие амбиции! И не скажешь же, что отец на лапу кому надо дал, приходится подключать притупленное раздражением красноречие, чтобы толкать умеренно пафосные речи об упорстве, работоспособности и грамотной постановке целей. Дима исчезает из виду. В следующий раз Антон видит его уже пару опрокинутых бокалов — может быть, если он будет так называть бумажные стаканчики, пить из них будет не так брезгливо? — спустя. Повеселевший на несколько градусов и вдохновенно толкнувший новоиспеченных студентиков на продолжение банкета, он снова выцепляет глазами красное. Дима втыкает в телефон, стоя над мангалом, дотягивает какую-то очередную дешевую гадость. Наклюканный, почти засыпающий — моргает тяжелыми веками глупо, морщится и слизывает пивную горечь с губ. За мясом совсем не следит. Прелесть какая. — Пять сек, я щас вернусь, — беззастенчиво врёт очередному одноразовому собеседнику. Уж больно хороший момент, чтобы упускать. Вдруг это тело скоро протрезвеет. — Сейчас сгорит же! — Антон вырастает перед своей целью словно бы из-под земли, щелкает пальцами у самого носа, изображая крайнюю степень обеспокоенности за судьбу мяса, — Эй, алё! — Да нормально всё, оно внутри сочное, — цель отмахивается лениво, едва ворочает пьяным языком. Антон давит в себе мысль, что из сочного тут только Димины бёдра, а шашлык пора на выброс — уже одни угли остались. — Ну-ка пусти, — требует безапелляционно, хмурится деловито, пытаясь протиснуться к мангалу, чтобы, заодно, походя задеть Диму. Но внезапно становится целью сам. Острие шампура опасно маячит в сантиметрах от его кадыка, и Антон вытаращивается на него с неподдельным удивлением. Какие искренние переживания, мать свое дитя так отчаянно не защищает! И как же приятно встречать сопротивление. Как… нескучно. Самодовольная улыбка растягивает губы. — А ты… напомни? — Дима! Вы, мсье Антон, можете не представляться. Антон прекрасно знает это чувство во взгляде напротив, цвет глаз ему очень под стать. Зависть тоже всегда видится едко-зеленой. Ей пропитана каждая нотка в хриплом озлобленном голосе. Улыбка Антона становится шире. — Чем это я тебе не угодил, Дима? — растягивает чужое имя, смакуя на языке. Мягко отодвигает от своего лица грозно нацеленный шампур, но его тут же возвращают обратно. — Я шашлыки офигенные делаю! — даже шатаясь от количества выпитого, Дмитрий умудряется не скатиться в пьяную искренность, а перевести тему, — Я за них, сука, драться готов! Веселит неимоверно. — А умеешь? Антон подхватывает соседний шампур, крепко сжимает в ладони нагревшийся и на удивление крепкий металл, взяв на манер рапиры. Глаза блестят. Если этому Диме так хочется поражения аж дважды за вечер — пожалуйста. Антон не против свой приз заслужить в честном бою. Он делает выпад первым. Шампуры звонко, металлически лязгают, и эта авантюра, которую совершить можно только на пьяную голову, Антона искренне забавляет. Дима же отбивается, сердито хмурясь, этот его щенячий взгляд сейчас кипит серьёзностью, несмотря на весь абсурд ситуации. — Откуда ты? — завалить вопросами, пока времени на раздумья нет, а значит, отвечать придётся честно — хорошая тактика. Сражается, даже с таким оружием, Антон явно куда более умело. — Сочи! — О, — почти присвист, — Сам поступил? — В отличие от тебя — сам! Он знает о нём больше, чем только имя. Разумеется, знает, иначе и быть не могло. Но всё равно очаровательно. Сколько причин для ненависти у него уже набралось? Сколько Антон добавит ему сегодня? — У вас там склоны хорошие, — отвлечь, попытаться заинтересованностью произвести хорошее впечатление, — Катаешься на чем-нибудь? Ответ совершенно не важен. Если не катается — Антон в ближайшее же время исправит. Приятнее и безопаснее лыж и сноуборда. — Денег, знаешь, не особо… по курортам шляться. Антон знает, видно прекрасно. Новенький и явно любимый, но насквозь синтетический бомбер, купленный за пару тысяч в каком-нибудь клоповнике типа Кроппа, вытянутые на коленках до смешного — и до несмешного тоже — узкие джинсы. Знает, но не упускает возможности поддеть. — Так там разве дорого? — усмехается, делая очередной профессиональный выпад — руки-то помнят! В отличие от Димы, который неумело замахивается всем телом, то и дело покачиваясь от выпитого, его движения точные, реакции быстрые, спина идеально прямая. Он теснит своего противника в угол, отсчитывая секунды до победы. — Ты чё, мушкетер что ли, сука?! — В детстве фехтовал немного. А ты чем увлекался? — Антон, в противовес к чужому возмущению, внешне совершенно расслаблен. Напряжение ощутимо лишь внутренне, и чем ближе Димино поражение, тем звонче вибрирует предвкушением натянутая внутри струна. — Не до того было! — А вот это, — хищный взгляд ловит неприкрытое место; острие протыкает ткань футболки, оставляет короткую красную полосу на коже, — Зря. Можно было кольнуть глубже — какая красивая, но кровавая бы получилась аллегория. Обойдутся без этого. Антон переводит кончик шампура, украшенный капелькой крови, Диме под подбородок. — И вот сейчас ты должен упасть на колени. — А пососать тебе не завернуть?! Антон отвечает улыбкой, возможно, более говорящей, чем любое из слов, упивается явным смятением в чужом взгляде. Туда будто плеснули каплю трезвости — Дима шарит растерянно по чужому лицу, прерывистое дыхание выходит из его рта белесыми облачками пара. Антон наблюдает, как тяжело вздымается его грудная клетка. Дима неаккуратно откидывает шампур обратно на мангал — промахивается, роняя и оставляя этот несчастный единичный кусочек мяса валяться на земле — и замахивается уже рукой. Антон перехватывает его кулак в паре сантиметров от своего солнечного сплетения, заламывает руку за спину. Как удобно. — Тшш, тшш. Ты что, проигрывать не умеешь? — Ты хули доебался вообще до меня? Чё надо? Отпусти! Дима пахнет дымом и пивом. Ни то, ни другое любимым запахом Антона не назовешь, но ему все равно хочется зарыться носом в закрывающие шею волосы, соленую от пота кожу на вкус попробовать. И он делает, потому что может. Потому что Дима у него в руках — буквально. Отпускает его, шокированно замершего, резко, но придерживает за одежду, чтобы не свалился, расплющив свой курносый нос о землю. И Дима поворачивается тут же, глазами сверкает возмущенно и почти напуганно, но не уходит. — Ты чё, бля, тво— — Всё, успокойся. Поединок закончился, ты проиграл. Руки больше распускать не будешь? — А ты?! Антон пропускает вопрос мимо ушей, загибает наверх уголок губ. Целится взглядом в пульсирующую артерию на шее. — Виски хочешь? Дима моргает растерянно. Антон едва сдерживает смех, когда он беззвучно, одними губами повторяет его вопрос, словно пытаясь осознать. — Чё? — Виски. Вкусный. Голову даю на отсечение — тебе понравится. Выпьем за честный бой и знакомство. — Да ниче я не буду с тобой пить! — но в голосе сквозить неуверенность и любопытство. Подход к началу приятельства уж больно интригующий. Да и когда он ещё хороший вискарь попробует? Всем общажным этажом на бутылку скидываться придётся. — Только я в машине забыл. Одна бутылка уже ушла, сходим за остальными? Дима мнется, сложный мыслительный процесс отражается морщинкой между бровей. Ему хочется и колется — виски-то наверняка вкусный, но что-то тут не то, и это липкое ощущение холодом облизывает загривок. Антону просто хочется. Додавливает: — Друзей своих угостишь заодно. Дима делает неуверенный шаг навстречу, и Антон ликует.

***

— Так какие ещё у тебя ко мне были претензии? «Мажор» — это я уже понял, можно в пятый раз не повторять. Они сидят сзади. Тонированные стекла в машине изнутри затягивает тонкая пленка конденсата от горячего алкогольного дыхания. Антон подливает размякшему Диме уже третий стакан, каждый раз плещет пальца на три и каждый раз с умилением смотрит, как он морщится, когда язык и горло обжигает градусами. — Да всё, хорош! Я ж уже понял, что ты норм мужик, — бурчит сконфуженно, едва ворочая языком, прячется в стакане. Антон из-под ресниц наблюдает за ходящим вверх-вниз кадыком. Мысленно отмечает натянутую на нём кожу следами зубов. — Просто бля, не люблю я всяких таких… снобов богатых, шаришь? Вечно думают, что им всё можно, ведут себя, как хуилы. Я и про тебя такое тоже слышал уже. Антон подпирает висок пальцами, цокает оскорбленно, залпом осушает свой дебильный бумажный стаканчик. Подливает в огонь сразу керосина. — Так ведь и правда всё можно. Ладонь укладывается Диме на бедро. Он замирает, но не дёргается, слишком разморенный алкоголем. Смотрит на руку Антона непонимающе, сглатывает горчащую слюну. — А ты… педик, да? — он вдруг лыбится, совершенно пьяно и бесстыже, — Я так и думал. — Какой ты догадливый, — мурлычет Антон в сантиметрах от его лица, — Сразу видно, сам поступил, с таким-то незаурядным умом. — Ты меня такой хуйней не склеишь. Я не… — Дима икает, сминает в руках пустой стаканчик, — не из этих. — Ты не представляешь, сколько раз я уже это слышал, — Антон улыбается плотоядно, тычется носом в чужую шею снова, но теперь сбоку. Легко касается губами и с удовольствием отмечает, как Дима дергается, отшатываясь, как вжимается поглубже в кресло, но ручку на двери нашаривать не стремится. Опять оно — хочется и колется. — Мужик, я реально… прекращай давай это, ок? Нормально ж сидим. Хочешь я тебе приведу одного тут? Он, говорят, тоже из… — Не хочу, — отрезает Антон, давит пальцами на бедро уже выше, второй рукой цепляет волосы на затылке, — Тебя хочу. Пива в Димином вкусе больше не чувствуется, насквозь выжегся градусами повыше и подороже. Антон в его рот толкается языком бесцеремонно и требовательно, мокро. Трещит оголенным проводом от каждого протестующего мычания. Рука с бедра поднимается выше, мнет сначала футболку, потом бока под ней. Как хорошо лежит ладонь на талии, как удобно было бы придерживать его за нее, насаживая на себя сзади… но это планы не на сегодня. Не здесь. — Я же… я щас заору, все прибегут, и пиздец тебе! — Дима выдыхает неумелый шантаж перегаром в лицо Антона. Несостоятельно. И поздно — он уже видит, как опьянение давит Диме на веки, а нежеланное возбуждение на ширинку. — Припозоришься перед новыми друзьями? — подтрунивает Антон, щелчком ногтя цепляя сосок, и умиленно ловит Димин несдержанный резкий выдох, — Прекрати ломаться. Я уже говорил тебе уметь проигрывать. — Нет, я серьезно, я закричу, и… — Конечно, закричишь. Конечно. Но всегда громкий Дима сейчас удивительно тих. Он насупленно молчит, терзая зубами нижнюю губу, когда Антон расстегивает его джинсы, беззвучно выдыхает через приоткрытый рот, когда он обхватывает его член ладонью. Жмурится и отворачивается, когда Антон начинает ей двигать. — Что, чужой непривычно? — Антон шепчет насмешку прямо в ухо, прихватывает губами его порозовевшую кромку, — Не переживай, мы твоим рукам тоже работу найдем. Тянет упирающегося и тяжелого — сплошные мышцы, сомнения и сопротивление — Диму себе на колени, любуется поджатыми губами и алыми скулами. Задирает его пострадавшую футболку до ключиц, чтобы зализать им же оставленную царапину — крошечные капельки крови уже запеклись, но Антону все равно мнится под языком металл. — С-сука, какой же ты гондон конченный, — Дима шипит сквозь зубы, но Антон замечает, как он клацает ими, как давит стон, когда Антон вбирает в рот сосок и по-хозяйски сжимает затянутую в плотную джинсу ягодицу. — Нет, пока что просто гондон, — скалится Антон, надавливая на щель на головке, легко, но предупреждающе царапает коротким ногтем под уздечкой — неприятно, — Но если прекратишь огрызаться, то твое оскорбление может стать более состоятельным. Он прекращает дразниться. Чуть склоняется и вязко сплевывает на блестящую и пульсирующую головку, растирает вместе со смазкой по всей длине, двигать рукой начинает быстрее. А потом, выждав момент, впивается укусом чуть ниже ключицы, больно, до отчетливых отпечатков стискивая зубы. И Дима становится громким.