Чужие берега

Главное — прыгнуть с обрыва, по пути у вас обязательно вырастут крылья.

Рэй Брэдбери.

Босые ноги Тэхи коснулись асфальта, и он чуть не закричал от неожиданности. Холодная, твердая, совсем непохожая на землю ее города поверхность, заставила омегу сжаться от резкой и колющей боли от покрытой морозом тротуарной плитки. В его родном городе дороги были мягкие, теплые, пропахшие солнцем и навозом, которые помнили следы тысячи босых ног. Здесь же земля была мертвой и каждый шаг омеги — словно по битому стеклу. Тэхи прижал детей крепче, чувствуя, как их худые, горячие тельца дрожат от его испуга. Проснулся Соми — тихое, испуганное «ма» выдохнулось в шею теплым паром. Омега погладил его по мягким волосикам дрожащей рукой, и этот жест был единственным, что он мог дать им сейчас — крошечную иллюзию защиты. На больничной парковке тускло горели фонари. Их свет не был похож на ласковый огонь факелов или масляной лампы. Он был мертвым, выморочным, высасывающим тени, а не отгоняющим их. Где-то вдалеке выла сирена — протяжно, надрывно… по-звериному. Омеге также хотелось завыть, уткнувшись носом в тепло своих крошек. Выть от ужаса, от невозможности понять этот мир, от тяжести детей, которые стали единственным якорем, удерживающим его на грани безумия. — Идем, мои маленькие. Быстро и тихо, — голос его прозвучал чужим, севшим от страха. Каждое слово царапало горло. Они углубились в переулок. Здесь было чуть легче — тени сгустились до чернильной густоты, но и запахи стали другими. — Мама, — прошептал Джимин. — Тут плёхо пахнет. — Знаю, птичка моя, — Тэхи поцеловал его в щечку. — Мы сейчас уйдем отсюда. Далеко-далеко. Омега понятия не имел, куда идти. В его мире были грязные тропы к рынку, к колодцу, к морю. Здесь же дороги расходились во все стороны, ровные, черные, с нарисованными белыми полосами... и ни одного факела. Только этот режущий глаза свет, льющийся с высоких столбов. Тэхи выбрал дорогу наугад — туда, где темнее. Запах отчаяния и голода привел их в один из темных уголков города. Старые картонные коробки, разбухшие от вчерашнего дождя, пахли плесенью, прелыми листьями и тряпками. Тэхи поставил детей на землю, но Соми тут же вцепился в его ногу острыми пальчиками, закричав тоненько, истерично. — Хоедно, мама! Хоедно, ой! — всхлипы разрывали тишину, и каждый из них казался Тэхи криком, который слышит весь город. Тэхи рухнул на колени, чувствуя, как ломит поясницу от напряжения. Он разорвал подол своей пижамной рубахи. Ткань сопротивлялась, не рвалась, и это вызвало приступ истеричной злобы — мир отказывал ему даже в тряпке, чтобы защитить малюсенькие тельца его детей. Наконец, мокрая от пота заботливых рук, полоса ткани обмотала ступни Соми. Следом — Джимина. Бесполезно. Он знал это. Холод пробирался сквозь жалкую защиту, как сквозь паутину. Но он должен был делать хоть что-то. Бездействие было страшнее любой ошибки. Омега огляделся. Вокруг — закрытые железные двери с табличками, которые он не мог прочесть. Везде глухие стены, равнодушные, как скалы. Ни одной лавки. Ни одного человека, у которого можно попросить кусок хлеба, глядя в глаза. В его мире даже воры делились последним с голодными детьми. Здесь же все дышало равнодушием и бетоном. — Мама, куфать, — скулил Соми. Голос его звучал уже не капризно, а обреченно, будто он просил не еды, а несбыточного чуда. Этот тон разрывал сердце омеги сильнее, чем любая пощечина. — Потерпи, птичка моя. Мама найдет. Тэхи подхватил детей обратно и пошел дальше. Каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью в затылке и коленях. Асфальт казался еще жестче, чем раньше. Под пальцами ног он ощущал шершавые зерна покрытия, мелкие камешки, впивавшиеся в кожу. Где-то через сотню метров переулок вывел к площади. Желтый свет лился из стеклянной комнаты, где сидели люди. Прачечная самообслуживания. Тэхи не знал этого слова. Он видел вращающиеся барабаны, внутри которых крутилась цветная одежда. Видел пластиковые стулья, на которых дремали усталые люди в странной одежде. Видел автомат с бутылками воды. И запах... Запах тепла... Омега заметил чей-то ужин в пластиковой коробке, забытый на подоконнике. Рис. Соевый соус. Жареная курица с хрустящей кожицей. Желудок Тэхи скрутило спазмом такой силы, что он согнулся пополам, и во рту появился горький привкус голодной слюны. Он забыл, когда кушал сам, отдавая детям каждую крошку. «Сейчас украду, — пронеслось в голове ровно, спокойно, как приговор. — Украду или умру». Омега зашел внутрь через стеклянную дверь, которая разъехалась перед ним с тихим шипением, и это механическое, неживое движение заставило его сердце пропустить удар. Соми вскрикнул и спрятал лицо. Двое людей в капюшонах мельком глянули на них — и тут же отвернулись, будто их, грязных, полуживых, не существовало вовсе. Никто не спросил, кто он. Никто не потребовал плату за вход. В этом мире было странное правило: люди делали вид, что не замечают друг друга. Тэхи присел на корточки у стены, спиной к сияющему стиральному автомату, и медленно, почти беззвучно заскулил от ужаса и унижения. Он накрыл детей толстовкой, как наседка цыплят, чувствуя, как их лихорадочное дыхание обжигает грудь. Потом увидел коробку, потянулся дрожащей рукой. Каждое движение было как в замедленной съемке. — Простите, — прошептал он пустоте, понимая, что совесть его умерла еще в море. — Простите меня, добрые люди. Он быстро, одним движением, схватил контейнер, сунул под толстовку и выбежал обратно на улицу. Дверь снова разъехалась, пропуская их, и холодный ночной воздух ударил в лицо мокрой пощечиной, смешиваясь с солеными слезами. Тэхи забился в нишу между мусорными баками, пахнущими гнилью и чем-то кислым, и дрожащими пальцами открыл контейнер. Рис был холодным, слипшимся. Кимчи — огненно-красное, с острым, агрессивным запахом. Но дети ели так, будто это был пир. Тэхи скармливал им каждую крупинку, зажимая рты ладонями, чтобы заглушить чавканье. Сам съел только кожицу от курицы и два зернышка риса, упавшие на землю. Желудок свело судорогой, но он затолкал туда эту жалкую пищу и сглотнул, даже не чувствуя ее. — Мама куфай? — спросил Джимин, слизывая масло с губ. Глаза его были доверчивыми, огромными. — Мама уже поела, пока вы спали, — голос не дрогнул. Он научился лгать. Детям лгать не сложно. Соми посмотрел на омегу долгим, слишком взрослым взглядом и ничего не сказал, только положил голову на колено Тэхи и закрыл глаза. Они не спали. Тэхи боялся закрыть глаза. Ему казалось, что стоит ему сомкнуть веки — и Чонгук возникнет из темноты, материализуется из воздуха, как призрак. Вдруг он найдет их по запаху? Вдруг у него есть охотничьи собаки, как у того купца, который ловил беглых омег и возвращал обратно в семьи или продавал на рынке? Омега поднялся, завернул детей в толстовку — одного на грудь, второго на спину, и пошел дальше. Ноги уже не болели. Они онемели, превратились в два чужеродных полена, которыми он просто переставлял тело. Тэхи понимал, что нужно было уйти как можно дальше от больницы. Туда, где никто не знает его лица. Туда, где нет ни докторов, ни мужа, ни стеклянных дверей. Постепенно они забрели на широкую улицу. По ней изредка проезжали машины — их фары резали глаза, и Тэхи каждый раз шарахался в сторону, принимая их за огнедышащих монстров. Тэхи увидел подземный переход, который пах затхлостью, перегаром, человеческим потом. Здесь было теплее. И здесь пахло людьми. Здесь спали десятки таких же потерянных, как и он. Много людей спало на картоне, укутанные в тряпье. Одна старуха, сидящая у стены, тихо пела странную песню. Тэхи опустился рядом с ней, на расстоянии вытянутой руки. Старуха посмотрела на него мутными глазами и вдруг улыбнулась беззубым ртом. В этой улыбке было что-то материнское, древнее, отчего Тэхи захотелось разрыдаться в голос. — Можно здесь посидеть? — спросил омега на смеси средневекового хангыля и современных обрывков, услышанных в больнице. — Плохо тебе, мать, — сказала старуха. — Пахнешь бедой. И пахнешь альфой. Сильным. Злым. Он ищет тебя. Внутри Тэхи что-то оборвалось. Нет, не упало — оборвалось, как канат, на котором держалась его последняя надежда. Тэхи похолодел. — Вы его чуете? — Чую, — старуха кивнула. — Он тебя ищет. Скоро найдет. — Нет! — выдохнул омега, и этот выдох был похож на рык зверя, загнанного в угол. — Не отдам! Детей не отдам. — И не надо, — старуха вдруг вытащила из-под тряпья грязный плед и накрыла им Тэхи с ног до головы. — Запах блокирует шерсть. Сиди тихо. Как мышь. И молись своим богам, чтобы у него не было собаки. Тэхи замер, не понимая, что ему делать дальше. Дети уснули тяжелым, беспробудным сном — таким сном, от которого страшно просыпаться. Сердце колотилось где-то в горле, выстукивая бешеный ритм «не-най-дет, не-най-дет». Старуха запела снова ту же тягучую, страшную песню на языке ее родины. Песня была о море, о холодных волнах, уносящих детей, о матерях, которые бредут по дну, открыв рты для крика, но не издают ни звука. Тэхи заплакал без звука. Слезы текли не переставая, заливая щеки, губы, капая на макушку Соми. Он не вытирал их. Пусть. Он больше не мог сдерживать себя. В нем накопился целый океан боли — от каждого удара, от каждой унизительной ночи в разваливающейся лачуге, от каждого крика детей, которого он не мог предотвратить. Сейчас этот океан выходил наружу: соленый, горячий, очищающий. Через час старуха уснула. Тэхи осторожно отодвинулся, забрал плед, оставив взамен толстовку. «Прости. Ты добрая, но его запах — это яд. Он отравит нас». Омега вышел на рассвете. Небо над Сеулом было серым, мутным, без единого облака. Высокие здания отражали первый солнечный свет тысячами холодных стекол. Тэхи стоял на краю чужого мира, держа на руках двух спящих ангелов, и чувствовал, как безысходность вгрызается в его тело. «Нам нужна еда. Вода. Тепло. Место, где не найдут». Он понятия не имел, как это добыть. И все же: — Мы выживем, — прошептал он. Губы его пересохли и потрескались до крови. — Я обещаю. Мы будем жить. За его спиной зажегся свет. Тяжелые шаги эхом разнеслись по бетону. Запах дыма и хвои — такой знакомый, до дрожи в коленях. Тэхи не обернулся. Он побежал. Пятки разбивались о камни, осколки стекла впивались в подушечки ног, но он не чувствовал боли. Только страх. Только звериный, первобытный ужас.

***

На вторые сутки он перестал чувствовать ноги окончательно. Они просто исчезли, превратились в два рычага, которыми он бессознательно перебирал, таща тело вперед. Но он шел, потому что нужно было идти. Потому что если остановится — можно упасть и больше не встать, а дети все еще дышали, цеплялись за его шею и иногда тихо плакали, уткнувшись в яремную ямку. Впереди, за стеклянным зданием на котором светились незнакомые буквы, оказался пустырь, на котором стоял старый строительный вагончик с выбитой дверью. Внутри пахло сыростью, старыми тряпками и мертвыми мышами. — Здесь, — сказал Тэхи детям. — Здесь будем жить. Омега собрал коробки, складывая их в подобие шалаша. Каждая новая коробка казалась ему кирпичиком в стене, отгораживающей их от мира. Сверху — старый плед и куртка, найденная в куче мусора. Получилось уютное гнездышко. Маленькое, хлипкое, плохо пахнущее. Но свое. Тэхи залез внутрь первым, посадил детей на колени, обнял их так, будто хотел врасти в них кожей, стать одним существом о трех телах и одной душе. — Вот видите? Тепло. Мама вас согреет. Джимин потрогал его щеку, и на лице мальчика был такой испуг, какой не должен быть у ребенка. — Мама, я боюсь папу. — Нет, — голос Тэхи был твердым, как сталь. — Папа не придет. Мама обманула его. Мы убежали, — омега врал. Врал детям и себе, потому что если перестанет врать, то у него не останется сил сопротивляться. Он знал, что Чонгук идет по следу, как волк по крови, но дети об этом знать не должны, а он не должен об этом думать.

***

Третьи сутки. Тэхи поймали на воровстве. Мужчина за прилавком орал на него, и каждое слово было как пощечина. Тэхи упал, рассек колено о металлический порог, и побежал, волоча ногу, чувствуя, как теплая кровь заливает щиколотку. — Низя воевать? — сказал Джимин, когда омега вернулся с кочаном гнилой капусты. И заплакал. Тихо, по-взрослому. С того дня Тэхи начал искать еду в мусорных баках. Он рылся в контейнерах за торговым центром, вдыхая смрад разложения, вылавливая огрызки яблок, корки хлеба, заплесневелый сыр. Иногда попадалось и что-то пригодное. Дома он отмывал эту еду — если была вода — и отдавал детям. Сам жевал картонные коробки, чтобы обмануть желудок. Самый первый контейнер пах так, что его вырвало желчью. Во втором — пустота. В третьем — чудо: полпачки слипшегося риса, три помятых яблока, и бутылка воды с надорванной крышкой. Он заплакал от облегчения, стоя по колено в мусоре, и эти слезы были самыми радостными в его горькой жизни. Когда вернулся, дети спали, свернувшись калачиком в гнезде. Соми держал в руке грязный носок — видимо, нашел где-то и решил, что это игрушка. Тэхи не стал его забирать. Пусть. Он разбудил детей, накормил их рисом — слипшимся, холодным, но съедобным. Яблоки разрезал на мелкие кусочки, чтобы хватило на утро. Сам съел огрызки. — Мама, ты опять не куфаешь, — сказал Джимин сонно. — Мама поест потом. Спи. Он лег рядом, обнял их, прижал к себе.

***

На четвертые сутки Соми заболел. Он горел, как маленькая печь. Его глаза закатились, губы потрескались, и он бредил на языке его потерянной родины, той, что осталась по ту сторону моря. Воды оставалось на донышке бутылки — Потерпи, птичка моя, — Тэхи гладил его пылающий лоб дрожащими пальцами. — Мама сейчас. Он оставил Джимина сторожить брата. Маленький двухлетний альфочка взял палку и сел у входа, насупленный, серьезный, как маленький воин. — Я буду кичать, — сказал он. — Гомко-гомко. Тэхи выбежал на улицу. Аптека была за углом. Стеклянная дверь, белые стеллажи, ровный свет. Тэхи стоял перед ней, грязный, босой, с запекшейся кровью на ноге и колене, с синяками под глазами, похожий на живой труп. Он знал, что его прогонят. Но Соми умирал… Значит он должен… Омега шагнул внутрь. — Пожалуйста, — голос сломался на второй ноте, превратившись в хрип. — У меня дети... Два года... Жар… Умрут... Дайте что-нибудь… Я отработаю… Я все отдам. Молодой фармацевт с круглыми очками на глазах долго смотрел на омегу. В этом взгляде были усталость, брезгливость и... что-то еще. Жалость? Любопытство? — У тебя есть рецепт? — Нет. — Без рецепта детям такие лекарства не продают. Тэхи рухнул на колени. Прямо на холодный кафель, разбитые колени взорвались болью, но он не заметил. — Пожалуйста. Он умрет. Я не переживу. Я не переживу еще одну смерть. Пожалуйста, господин, я буду вашим рабом, я буду... — слова кончились. Остались только всхлипы и протяжный, жалобный звук, похожий на скулеж. Фармацевт помолчал. Потом достал маленькую коробочку, положил на прилавок, накрыл газетой. — Детский жаропонижающий сироп. Дозировка по весу. Запомни, я тебя не видел. Тэхи схватил коробку, прижал к груди. — Спасибо. Спасибо. Я заплачу, когда… — Иди уже. Тэхи выбежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Он бежал по пустырю, крича, плача и смеясь одновременно, потому что боги — или случай — или этот усталый человек в аптеке — сжалились над ним. Соми проглотил сироп, закашлялся, но проглотил. Через полчаса жар спал, и маленькое тело перестало гореть. Остался горячим, но перестал бредить и тихо уснул. Тэхи рухнул рядом без сил и провалился в небытие. Омеге снилось море. Холодное, черное, с белыми гребнями волн. Он стоял на берегу, а в воде кто-то стоял по пояс и звал его. — Тэхи, — говорил голос. — Тэхи, вернись. Лицо было размытым. Но омега знал, что это Чон. Не тот Чон, который бил ее и собирался продать вместе с детьми... Другой... Растерянный... Почти жалкий. — Я боюсь, — ответил омега во сне. — Оставь нас. — Я не могу, — сказал голос. — Ты пахнешь домом. Ты пахнешь моими детьми. — Они не твои. — Они мои... Тэхи проснулся от того, что кто-то трогал его плечо. — Мама, там дядя, — прошептал Джимин. Тэхи вскинулся. Сердце рухнуло в пятки и замерло. Он тихо, на четвереньках, подполз к щели и выглянул. На пустыре, в двадцати шагах от вагончика, стоял Чон Чонгук. Он был один. В черной куртке, растрепанный, с красными глазами. В руке держал бумажный пакет. Он не двигался — просто стоял и смотрел на вагончик, словно знал, что они там. Тэхи зажал рот рукой, до боли в зубах, чтобы не закричать. Руки тряслись. Все тело тряслось крупной дрожью. «Как он нашел? Как, как, КАК?» Чонгук сделал шаг. Тэхи сжался в комок, прикрывая детей собой, готовый разорвать зубами глотку любому, кто посмеет их тронуть. Но альфа остановился. — Тэхи... — голос был хриплым, чужим. — Я знаю, ты там. Я не трону тебя. Я принес еду. И теплые вещи, — он положил пакет у столба. — Я уйду. Только... не прячьтесь так. Здесь холодно. Дети заболеют. Тэхи молчал. Он смотрел, как альфа разворачивается и уходит. Не оглядываясь. Не пытаясь войти. Просто идет прочь, крупный, сильный, сгорбленный, как от удара. Десять минут тишины. Потом Тэхи вылез. Осторожно, крадучись, как дикая кошка. Схватил пакет. Затащил внутрь. Там были детские куртки — пуховики, теплые, голубые и розовые, штанишки, шапочки. Там был плед — мягкий, шерстяной, пахнущий чистотой. Там были бутылки с водой, печенье, шоколад, свежеприготовленный рис, горячий суп в термосе, теплое молоко. Тэхи накормил детей. Сам съел немного супа — первый горячий суп за неделю. Он обжег язык, обжег горло, обжег пустой, сжавшийся от голода желудок. Но это была хорошая боль. Живая боль. А потом он лег, обнял сытых, теплых детей, посмотрел на ржавый потолок вагончика и спросил у темноты: — Почему он не забрал нас? Почему просто ушел? Ответа не было. Тишина молчала. И в этой тишине Тэхи впервые за много дней позволил себе не бояться. Всего на минуту. Самую маленькую. Но такую важную...