Чужие берега

Я смотрю на свои руки и вижу чистый рассвет, но зеркало шепчет:

они залиты кровью...

...Я бы запомнил…

Чонгук сидел в своей машине через дорогу от пустыря и смотрел, как грязная, тонкая рука выныривает из вагончика и хватает пакет. Он видел, как дрожит эта рука. Как быстро она исчезает обратно, словно боится, что ее отрубят. В салоне машины пахло его собственным отчаянием — горьким, резким, несвойственным альфе. Он не спал третьи сутки. Обзвонил все приюты, все ночлежки, все больницы. Искал в самых темных переулках, на вокзалах, в подземных переходах. Хосок отключил ему доступ к полицейским камерам, сказав: «Гуки, ты не ищешь, ты охотишься. Не путай». Но Чонгук нашел. Слепое чутье альфы к своему гнезду — миф, сказка, которую рассказывают омегам, чтобы те верили. Но сегодня, когда он проезжал мимо этого пустыря, внутри все перевернулось. «Они здесь. Мои. Мои малышики. Моя омега». Он не знал этого мужчину с женским прошлым. Не помнил, как сделал ему детей. Но его тело помнило. Тело тянулось к вагончику, требуя: зайди, обними, укрой, защити. А разум говорил: ты чудовище в его глазах. Ты тот, кто избивал его и детей. Ты продал их в бордель. Не подходи… Чонгук выбрал разум. Он завел машину и уехал… А в вагончике Тэхи кормил детей и шептал им древнюю колыбельную — ту, что пела ему мама, когда они также жили впроголодь, также прятались, также боялись каждого шороха. — Спите, мои птички. Спите. Мама рядом. Никто вас не тронет. За стеной вагончика, в огромном холодном городе, выли сирены, мигали рекламы, жила чужая жизнь. Но здесь, в этом картонном гнезде, впервые не пахло страхом и голодом. Впервые здесь был запах теплой еды и тонкой, почти невидимой нитью надежды.

***

Чонгук сидел на полу своей огромной квартиры, прислонившись спиной к холодной стене спальни. Телефон валялся рядом — экран погас, но сообщение отца все еще горело под веками: «Ты ничего не делаешь без моего разрешения». Альфа не спал четвертые сутки. Глаза воспалились, веки стали тяжелыми, но стоило ему закрыть их — и перед внутренним взором вспыхивали образы, которых он не мог объяснить... Они не могли быть его воспоминаниями... Они не должны были быть его воспоминаниями… Грязный, залитый кровью пол. Солома, пропитанная грязью и потом. Крики — не его крики, чужие, детские, полные такого ужаса, что у него самого перехватило дыхание. Он видит свои руки. Грубые, в мозолях, с въевшейся грязью под ногтями. Он сжимает ими тонкую шею — шею женщины с длинными русыми волосами, которую он когда-то… которую он… — Нет, — прошептал Чонгук в пустоту комнаты. Голос сел, превратился в хрип. — Это не я. Но картинка не уходила. Она пульсировала в такт сердцу, въедалась под веки, как кислота. Он видел себя — не в зеркале, а как будто со стороны. Черные, спутанные волосы, щетина, шрамы на лице. Одежда из грубой мешковины, перетянутая кожаными ремнями. И запах — запах перегара, пота, грязи… и власти. Абсолютной, животной власти мужчины над телом и духом женщины, которую считали вещью. — Отойди от них! — кричит женщина. Незнакомая и в то же время такая родная, потому что это лицо он видел на пустыре, в грязи, с глазами, полными животного ужаса. Тэхи. Его зовут Тэхи, хотя он называет себя женщиной, матерью, последней защитой. — Я сказал, молчать! — его собственный голос, но чужой — низкий, рычащий, с хрипом беспробудного пьянства. И удар. Тяжелый, в живот. Женщина складывается пополам, падает на колени в грязь, но все равно закрывает собой детей. Двух крошечных, пищащих существ, которые даже ходить еще не умеют. Чонгук сжал голову руками, вцепился пальцами в волосы, дернул так сильно, что несколько волос остались зажатыми в его кулаках. — Хватит! — закричал он. — Я не делал этого! Я не помню этого! Но разум шептал: ты не помнишь, потому что это не твоя память? Или потому что ты вытеснил? Или потому что каждый альфа способен на такое, если достаточно зол и пьян? Следующий образ снова пришел без спроса — как удар под дых. Подвал. Сырой, холодный, с земляным полом. Дети в клетке — в настоящей клетке из ржавых прутьев, где даже взрослая собака не поместилась бы. Джимин — он теперь знает, как зовут альфочку — стоит, держась за прутья, и смотрит на него, Чонгука, огромными глазами, полными слез. — Папа, папа, пути. Мама, боли. А он, тот-Чонгук, усмехается. Отворачивается к двери, где стоит незнакомый альфа с жирным лицом и кошельком в руках. — Двойня за полцены. Баба в придачу, если возьмете всех троих. Еще родит, здоровая. — НЕТ! — Чонгук вскочил на ноги, опрокинул стул, ударил кулаком в стену так, что содрал кожу. Боль от разбитых костяшек отрезвила на секунду, но образы не уходили — они были ярче реальности. Он упал на колени посреди комнаты, сжался в клубок, заскулил — низко, по-звериному, так, как скулят альфы, потерявшие свою истинную пару. — Я не хотел, — прохрипел он в пустоту. — Я не знаю, кто это. Я не помню. Но если это я… если я смог… — его голос сорвался. — Господи, если я мог так с ними… почему я вообще имею право дышать? Чонгук попытался заставить себя думать рационально. Отец-врач, папа-врач, тихое детство в пригороде Сеула. Первая любовь в шестнадцать — бета из параллельного класса. Университет, служба в полиции (недолго — не сошелся характером с начальством). Ни одного случая насилия. Ни одной драки, кроме школьных. Он даже не повышал никогда голоса на омег. Как он мог… как он мог стать этим существом? — А что, если это параллельный мир? — спросил он себя вслух. — Что, если я — не я? Что, если есть другой Чонгук, средневековый, дикий, и его злоба каким-то образом перекинулась на меня? — Он засмеялся — сухо, истерично. — Бред. Полный бред. Но почему тогда я просыпаюсь в холодном поту, чувствуя на руках чужую кровь? Почему мне снятся лица этих детей — не с фотографий, а живые, испуганные, в грязи и синяках? Чонгук закрыл глаза и попытался представить себя на месте того-себя. Что он чувствовал, когда поднимал руку на женщину? Гнев? Удовольствие? Безразличие? Ничего. Пустота. Он не мог вчувствоваться в этого монстра. И от этого становилось еще страшнее: значит, внутри него есть часть, к которой он не имеет доступа. Спящая. Где-то глубоко, в генной памяти, в инстинктах альфы, которые его цивилизованное «я» всегда отрицало. — Если я способен на такое, то заслуживаю смерти, — прошептал он. — Или изоляции… заключения пожизненно. Он снова уткнулся лицом в колени, обхватил их руками. Тело мелко дрожало — не от холода, от отвращения к самому себе. Сквозь пелену самоненависти пробивался другой страх — острый, отцовский. Как они? Что они ели сегодня? Согрелись ли? Спит ли Соми, а Джимин? Он вспомнил, как нашел их. По запаху. По тонкому, почти неуловимому аромату сирени и молока, который тянулся за ним по всему городу, как нить Ариадны. Он объехал пол-Сеула, заглядывал в подземные переходы, на вокзалы, в ночлежки. Люди шарахались от него — высокий, взъерошенный альфа с красными глазами, который задает странные вопросы: «Вы не видели омегу с двумя маленькими детьми? Босого, в больничной пижаме?» Он почти потерял надежду, когда въехал на эту парковку у торгового центра и вдохнул — резко, всем телом, каждой клеткой. Они здесь. Здесь, черт возьми! Живые! Он заказал доставку теплых вещей и еды прямо сюда. Он помнил, как дрожал, подходя к вагончику. Как боялся спугнуть. Как оставил пакет с едой и одеждой, и ушел, потому что знал — если он приблизится, омега закричит. Или, что хуже, попытается убежать и поранит детей. Сейчас, сидя в пустой квартире, Чонгук прокручивал в голове лицо Тэхи. Не то, которое он видел в своих кошмарах — разбитое, окровавленное, умоляющее, — а то, которое мелькнуло на пустыре. Грязное, осунувшееся, с огромными глазами, полными не просто страха, а первобытного, животного ужаса. Того ужаса, который испытывает жертва перед палачом. — Я не он, — прошептал Чонгук, чувствуя, как слезы жгут воспаленные глаза. — Я не тот альфа. Пожалуйста, Тэхи, поверь мне. Я не хотел делать тебе больно. Я даже не знал о вашем существовании до того утра на пляже. Но внутри, где-то глубоко, голос шептал: а если ты — тот? Если твоя память стерлась, а тело помнит? Если ты проснешься однажды и увидишь свою руку на его горле? — Я убью себя раньше, — сказал Чонгук. — Если замечу, что во мне просыпается монстр — пристрелю себя, как бешеную собаку. Клянусь. Он поднял телефон, посмотрел на фотографию, которую тайком сделал отец: Тэхи с детьми. Все трое спят в обнимку в больничной палате, еще до побега. Соми прижимается к груди омеги, Джимин обнимает брата за плечи. И на лице Тэхи — не страх, а измождение. Такая глубокая, космических размеров усталость, которую можно нажить только годами пыток и издевательств. — Я найду того, кто это сделал, — прошептал Чонгук. — Или ту версию себя. И я убью его. Своими руками. А потом… потом, если ты захочешь… я проведу остаток жизни, вымаливая прощение, даже если никогда не получу. Он лег на пол, прямо на холодную плитку, и закрыл глаза. Позволил кошмарам прийти. Он должен был их вытерпеть. Должен был запомнить каждую деталь, каждое лицо, каждое слово, которое произносил тот Чонгук. Чтобы когда-нибудь искупить. — Ты бесполезна, — голос того Чонгука звучит насмешливо. Он стоит над женщиной, которая упала в грязь, пытаясь защитить детей от дождя. Дождь идет стеной, промозглый, осенний. Дети плачут, прижимаясь к матери. — Я не бесполезна, — шепчет Тэхи. — Я могу работать. Я могу убирать, готовить, шить. Я могу… — Ты можешь только рожать, — перебивает мужчина. — И то дефектных, дохлых. Кто такое купит? Он пинает женщину ногой в бедро, не сильно, почти лениво, как отшвыривают мешающий предмет. — Вставай. Приготовь чего пожрать. И уйми своих выродков, а то скину в реку. Чонгук проснулся с криком. Вскочил, огляделся — пустая квартира, серый рассвет за окном. На рубашке — кровь: он прокусил губу во сне. На костяшках — запекшаяся кровь от удара о стену. — Это был сон, — сказал он вслух. — Просто сон. Этого не было. Но запах дождя и грязи все еще стоял в носу. И детский плач звенел в ушах. Он поднялся, побрел в ванную, посмотрел в зеркало. Чужое, опухшее лицо. Красные глаза. Небритая щетина. Он не узнавал себя. — Чудовище, — прошептал он своему отражению. — Ты — чудовище. И даже если ты ничего не помнишь, даже если это был другой ты — ты носишь его лицо. Ты пахнешь злобой. Твои руки такие же смертоносные. Он ударил по зеркалу. Оно треснуло, разбилось на несколько осколков, изрезав кулак. Кровь смешалась с осколками, и в каждом обломке отражался его искаженное, расколотое лицо. — Прости, — прошептал он осколкам. — Прости, Тэхи. Простите, малыши. Я не знаю, как искупить то, что сделал. Но я буду пытаться каждый день. Каждый проклятый день, пока не сдохну. Он замотал руку полотенцем, вернулся в комнату, сел у стены и уставился в одну точку. Ждать. Только ждать. Ждать, когда отец или Сокджин позволят ему увидеть их. Ждать, когда Тэхи перестанет видеть в нем монстра. Ждать, когда дети перестанут вздрагивать от его голоса. Ждать годами. Десятилетиями. Веками. И если этого никогда не случится — что ж. Он заслужил.

***

Тэхи услышала их за пару минут до того, как они появились. Протяжный вой, который приближался, нарастал, дробился на несколько голосов и снова собирался воедино. — Мама, — Соми проснулся и сел, все еще горячий после вчерашней лихорадки. — Мама? — Спи, птичка моя. Спи. Тэхи уже знал. Женская интуиция или омежье чутье выло в ней сильнее, чем сирены за стенкой вагончика. Он выглянул в щель. Три странные машины со сверкающими огнями перекрыли выезд с пустыря. Из них вышли люди не похожие на стражников из ее мира — никаких мечей, никаких факелов, только черная, необычная форма. — Выходите с поднятыми руками! — крикнули в громкоговоритель полицейский. Тэхи не понял слов, но понял тон. Приказ. Снова приказ. Омега задрожал. Дети, почувствовав его страх, заплакали. Джимин вцепился в ногу омеги. Соми спрятал лицо в его плечо. — Мамочка, не адавай нас, — завыл омежка. — Не адавай папе. — Не отдам, — прошептал Тэхи. — Не отдам. Омега вылез из вагончика с детьми на руках, прижав их к себе так крепко, что, казалось, кости захрустели. Босой, грязный, с синяками под глазами и запекшейся кровью на ногах. Полицейские опустили оружие, когда увидели детей. — Это она… то есть он? — спросил Юнги у Хосока. — Омега с близнецами? — По описанию — да. Чонгук звонил всю ночь, сказал, что они на пустыре, но просил не применять силу. — Чокнутый альфа, хоть он и твой брат — фыркнул Юнги. — Ладно, действуем мягко. Они подошли медленно, держа руки на виду, чтобы не пугать. Тэхи попятился, ударился спиной о ржавую стену вагончика, зашипел от боли. — Не трогайте меня! — закричал он. — Я никуда не пойду! Мои дети останутся со мной! — Вы в опасности, — сказал Мин Юнги. Теперь его голос был тихим, почти нежным. — Ваши дети болеют. Им нужен врач. Вам нужен врач. Мы отвезем вас в больницу, а потом в безопасное место. — В больнице — мой муж! — Тэхи уже не контролировал себя. — Там доктор — его отец! Они заберут детей! Уберите его! Уберите от меня этого альфу! — Паническая атака. Отходим, — приказал Хосок. — Вызывайте бригаду скорой, — Хосок повернулся в Юнги. — Да, уж. Омега не хочет даже слышать о Чонгуке. Это не просто страхи. Это клинический ужас.

***

Тэхи везли в больницу в машине скорой помощи. Дети сидели на коленях у Намджуна. Омега не сопротивлялся, он просто потерял сознание, когда увидел скорую помощь из которой выходил Намджун. В больнице их встретил Сокджин. Один. Без Чонгука. Их снова отвезли в палату, обследовали детей, сразу же начав лечение. Привели в чувство Тэхи, который сразу же снова провалился в забытье. Ему поставили капельницу. Тэхи спал больше суток не просыпаясь. Медработники лишь меняли ему капельницы. На вторые сутки Намджун и Сокджин вошли в палату. Дети сразу же бросились к ним на встречу, что очень испугало Тэхи. — Я обещаю вам, — сказал Намджун, подойдя к кровати и глядя Тэхи прямо в глаза, — мой сын не войдет в эту палату. Он никогда не подойдет ни к вам, ни к детям. Без вашего разрешения он не сделает ни одного шага по направлению к вам. — Он мой муж? — переспросила Тэхи с горечью. — Вы сами сказали, дети — его. Значит, он мой муж. А мужья бьют. Мужья продают. Рядом стоял Сокджин. Он закрыл глаза на секунду, а когда открыл, в них была такая боль, что Тэхи поверил — этот человек действительно страдает от его слов. — Я не знаю, что с вами случилось, — сказал Сокджин тихо. — Я не знаю, как вы оказались на берегу с детьми, откуда у вас эти раны и почему вы называете себя женщиной. Но я знаю одно: Чонгук, мой сын, не тот человек, которого вы боитесь. У вас ваши с ним дети, но он не помнит, как они появились. И это… это пугает меня сильнее, чем если бы он помнил. — Он врет, — прошептал Тэхи. — Возможно, — согласился Намджун. — Но пока мы не узнаем правду, вы будете в безопасности. Я забираю вас домой. — Что? — В моем доме есть отдельное крыло. Моя семья — я и мой муж, Сокджин — мы позаботимся о вас и детях. Без Чонгука. Он будет жить в своей квартире. Тэхи смотрел на доктора так, будто он предлагал ему сделку с дьяволом. — Зачем вам это? Сокджин вздохнул. — Потому что вы не первый омега, которому мы помогаем. Везде есть такие, как ваш муж. И потому, что ваши дети ни в чем не виноваты. И они наши внуки.

***

Они переехали на следующий день. Намджун не стал рисковать и решил оставить еще на ночь их в больнице, чтобы не обострилось болезненное состояние детей и омеги. Дом Кимов оказался огромным. Белые стены, панорамные окна, двор с яблонями и качелями. Тэхи в жизни не видел такой роскоши. Даже королевский дворец в Кэсоне, о котором рассказывали странствующие торговцы, казался ему менее шикарным. Сокджин ждал их у входа. В мягком свитере, с теплым пледом на руках. Тэхи почувствовал его запах: горьковатый миндаль, мед, молоко. Безопасный запах дома. — Здравствуй, — сказал он тихо. — Можешь звать меня просто Сокджин. Или хен, если хочешь. Я буду заботиться о тебе. Тэхи стоял на пороге, прижимая к себе детей, и не знал, что делать. Соми сонно моргнул, посмотрел на Сокджина и вдруг улыбнулся. — Ты пахнешь кусно, — сказал омежка. Сокджин заплакал. Быстро смахнул слезы и улыбнулся в ответ. Внутри дом оказался еще больше. Теплый свет, мягкие ковры, пахло деревом и чем-то сладким — может быть, пирогом в духовке. Сокджин провел их в гостевую комнату на первом этаже. Кровать была такой большой, что на ней могли поместиться пять человек. На тумбочке стояла тарелка с еще теплым печеньем и три стакана теплого молока. — Это нам? — спросил Джимин, глядя на печенье голодными глазами. — Это вам, — кивнул Сокджин. — Все это — вам. Дети посмотрели на Тэхи. Он кивнул — и они набросились на еду, забыв о страхе, о боли, о том, что чужие люди могут быть опасны. Сокджин сел на край кровати, не приближаясь слишком, не делая резких движений. — Я уволился, — сказал он тихо, глядя на Тэхи. — Сегодня утром подал заявление. Чтобы быть здесь, с вами. Тэхи поднял голову, не понимая, о чем говорит старший омега, но все же спросил. — Зачем? — Потому что детям нужна забота и внимание. И потому что омега, который потерял все, не должен оставаться один. Я знаю, ты мне не веришь. Но у нас есть время. — Сколько? — спросил Тэхи. — Сколько времени у нас есть, прежде чем Чон придет и заберет детей? — Никогда, — Сокджин чуть помолчал. — Пока ты не скажешь «да». Я обещаю. Я — омега. Я знаю, что значит бояться альфу. Чонгук будет жить отдельно. Он не войдет в этот дом без твоего согласия. Тэхи посмотрел на Сокджина долгим, тяжелым взглядом. Затем перевел глаза на детей — они уже доедали печенье, запивая его молоком и начинали клевать носами. — Можно… — голос его дрогнул. — Можно помыться? И дети… — Ванна готова, — мягко сказал Сокджин. — Полотенца на полотенцесушителе. Мыло без запаха — я знаю, что омегам тяжело с чужими феромонами. Я подожду за дверью. Тэхи не знал, что такое «полотенцесушитель», но когда Сокджин вышел, Тэхи раздел детей, залез в теплую воду сам, посадил их к себе на колени и заплакал — не беззвучно, а громко, навзрыд, как маленький ребенок, который ударился сильно коленкой и пришел к маме, чтобы она его пожалела. Соми гладил его по мокрым волосам. — Не пачь, мама. Тут кусно пахнет. Тут не больно. — Тут ненадолго, — всхлипнул Тэхи. — Все ненадолго. Но в груди, где-то глубоко, шевельнулось что-то теплое, незнакомое, похожее на надежду. Он не знал, что это. И боялась узнать, чтобы не поверить.

***

Чонгук не знал сколько он так просидел. Он ждал. Альфа не знал чего и что должно было произойти, но он был уверен, что грядет что-то страшное и необъяснимое. На телефон пришло сообщение от отца: Тэхи и дети у нас дома. Ты не входишь без моего разрешения. Это приказ. Чонгук знал, что это правильно. Что его запах напугает омегу до истерики. Что дети, которые зовут его «папой», при виде него будут прятаться под кроватью. Но внутри, в груди, где-то под ребрами, в самой глубине альфийского нутра, кто-то выл и царапал стенки. «Мои. Они мои. Почему они меня боятся? Почему я их не помню? Я не делал этого». Он не мог спать. Глаза были красными, лицо осунулось. Он не брился, не ел, только пил кофе и смотрел в потолок. В какой-то момент он взял телефон и набрал номер Сокджина. — Да, — ответил тот после второго гудка. Голос усталый, но спокойный. — Как они? — спросил Чонгук. — Моются. Ели печенье, фрукты. Дети улыбаются. — Тэхи? — Плакал. Но это хорошие слезы. Ему нужно выплакаться. — Па, — Чонгук запнулся. — Скажи мне правду. Я чудовище? Сокджин молчал не долго. — Я не знаю, — ответил Сокджин. — Я знаю тебя двадцать семь лет. Ты никогда не был чудовищем. Но Тэхи не знает тебя. Тэхи знает кого-то с твоим лицом, твоей ДНК. И этот кто-то избивал его и детей. И хотел продать их. — Это не я, — прошептал Чонгук. — Докажи, — сказал Сокджин. — Не словами. Делом. Дай нам время. Дай Тэхи время. Если ты не чудовище — он сам это увидит. — А если не увидит? — Тогда, — Сокджин вздохнул, — ты отпустишь их. Даже при условии, что они твои. Потому что иногда любовь — это не привязать, а освободить. Чонгук положил телефон и уткнулся лицом в колени.

***

В доме родителей, в гостевой комнате, Тэхи заворачивал чистых, пахнущих мылом детей в мягкие полотенца. — Мама, — спросил Джимин сонно, — а папа тепей не пидёт? Тэхи замер. — Нет, — ответил он через силу. — Папа не придет. — А дядя Чонгук? Вопрос ребенка удивил омегу. — Дядя?! — Тэхи сглотнул и сразу даже не знала, что ответить. — Дядя Чонгук подождет… Там, где он не напугает маму. Соми открыл глаза и посмотрел на мать долгим, странным взглядом. — Он не злой, — сказал омежка. — Он приносил куфать. Он не биль. — Спи, — оборвал Тэхи. — Спи, Соми. Мама устала. Омега лег между детьми, накрыл их одеялом и уставился в белый потолок, который пах чужой безопасностью и чужим домом. Снаружи, за окном, шумел сад. Где-то в этом саду росла яблоня. Может быть, когда-нибудь, он сорвет яблоко и даст его детям. Может быть, когда-нибудь он перестанет бояться. Может быть… Но не сегодня.