Чужие берега

Боги не дают тебе больше,

чем ты можешь вынести

Тэхи проснулся от того, что кто-то тронул его за плечо. Он вскочил с глухим, звериным рыком — пальцы сами сжались в кулаки, готовые бить и защищать. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами все плыло. — Тихо, тихо, — мягкий, спокойный голос. — Это я, Сокджин. Ты в безопасности. Комната медленно обретала очертания. Белый потолок. Теплый, приглушенный свет у кровати. Дети рядом, дышат ровно, не просыпаются. Соми сжимает в кулачке край рубашки омеги. Джимин разметался, заняв полкровати. — Завтрак готов, — Сокджин сидел на корточках у кровати, не приближаясь слишком, не нависая. В его глазах была осторожность, будто он боялся спугнуть дикую птицу. — Ты ничего не ел вчера, только поил детей молоком. Я принес кашу, яйца, тосты. И сок для малышей. Тэхи сглотнул. Горло саднило — от криков, от слез, от той долгой, выматывающей истерики в ванной, когда он, наконец, позволил себе развалиться на части. — Сейчас утро. Ты проспал почти десять часов, — Сокджин улыбнулся краешком губ. — Дети тоже. Организм взял свое. Теперь будет лучше — сон лечит. Омега медленно сел, подтянул колени к груди. Он не помнил, когда в последний раз спал так долго — десять часов без кошмаров. Тело ломило, каждый мускул, каждая косточка ныла, напоминая о побеге, о мусорных баках, о холодном асфальте. Но в груди, там, где последние дни жил только страх, теперь пульсировала странная, непривычная тишина. — Ты не обязан есть, если не хочешь, — продолжил Сокджин, заметив его колебания. — Но, пожалуйста, хотя бы выпей воды. Пойми, ты нужен детям живым и здоровым. И дети скоро проснутся — им нужны силы. У Соми был жар, но сейчас он спал спокойно. Утром я тихонько измерил температуру — нормальная. Ты вовремя дал лекарство. При этих словах глаза Тэхи защипало. Он вспомнил аптеку, холодный кафель под коленями, свой срывающийся голос: «Он умрет». Чужой бета, который пожалел. Случайное милосердие в равнодушном мире. — Почему вы так добры ко мне? — спросил омега, глядя в сторону. — Мы чужие. — Тэхи, — Сокджин произнес его имя мягко, с какой-то внутренней улыбкой. — Мы не чужие. Пожалуйста, позволь позаботиться о вас. Тэхи молчал. В его мире забота — это что-то недостижимое, несуществующее. В его мире — пока не надоешь… пока не продадут… пока не умрешь. — Я не верю, — тихо сказал он, опустив голову на согнутые колени. — Я не умею верить. — Я знаю, — Сокджин не обиделся. Он просто кивнул, поднялся, подвинул поднос с едой на тумбочке ближе к кровати. — Поэтому я не прошу верить. Я прошу только принять. Еду, крышу над головой, чистую одежду. А дальше... дальше время покажет. Сокджин вышел, притворив дверь. Тэхи посмотрел на поднос. Каша парила — от нее шел теплый, сладковатый запах меда. Яйца были аккуратно поджарены, с хрустящими краями. Тосты — золотистые, с тонким слоем масла. Рядом стояла маленькая вазочка с нарезанными фруктами — яблоки, груши, что-то желтое, похожее на солнце (манго, но Тэхи не знал этого слова). И три стакана: два маленьких, с трубочками и оранжевым соком, и один большой стеклянный — простая, чистая вода. Дети завозились, почувствовав запах еды. Соми открыл глаза первым, моргнул, посмотрел на поднос и сел так резко, что чуть не свалился с кровати. — Куфать! Мама, смотли! Много! — Это все нам? — Джимин проснулся следом, потер глаза и уставился на тосты с таким выражением, будто увидел чудо. — Все вам, — голос Тэхи дрогнул, но он улыбнулся. — Но сначала — умыться. Вчера мы мылись, а сегодня — ручки и личики. — Мама, неее! — заныл Соми, но Джимин, который уже начал привыкать к новой жизни, сполз с кровати и потянул брата за руку. — Подем. Я знаю, где кван. — Кран, — поправил Тэхи, вставая. — И мы идем вместе. Ни шагу от мамы. В ванной было тепло, пахло чистотой и мылом. Сокджин оставил маленькую скамеечку, чтобы детям было удобно дотягиваться до раковины, и три новых зубных щетки — одну взрослую и две детские. Зубная паста — клубничная. Дети визжали от восторга, когда Тэхи показал им, как нажимать на тюбик. Пена пузырилась, текла по пальцам, но они чистили зубы старательно, высунув языки, и смотрели на себя в зеркало. — Мама, я как бошой! — сказал Джимин. — Ты мой самый большой, — Тэхи пригладил его непослушные волосы. — Самый большой мужчина в доме. Альфочка выпятил грудь, а Соми, ревнуя, тут же заявил: — А я самый мылий! — проговорил Соми полным зубной пасты ртом. — Самый милый, — улыбнулся Тэхи. Он почувствовал, как что-то теплое разливается в груди. Не надежда — нет, до надежды еще далеко. Просто... передышка. Маленькая остановка в бесконечном беге.

***

Сокджин сидел на кухне, пил кофе и смотрел в сад. За стеклянной дверью сакура уже давно отцвела, сбрасывая последние листья. — Ну как они? — Намджун зашел с черного хода, снял туфли, оставил портфель у двери. Высокий, широкоплечий, с вечно взлохмаченными волосами и ямочками на щеках, которые появлялись, когда он улыбался. Сейчас он не улыбался. — Проснулись. Я отнес завтрак, — Сокджин отставил чашку. — Тэхи снова спрашивал, зачем мы это делаем. — И что ты ответил? — Намджун подошел, обнял мужа за плечи, поцеловал в висок. — Правду, — время покажет. — Жестоко. — Честно, — Сокджин откинул голову на грудь альфы, прикрыл глаза. — Я не могу ему обещать вечность. Но я могу обещать сегодня и завтра. Намджун помолчал, поглаживая его плечо. — А Чонгуки? Что с ним? Сокджин вздохнул. Тяжело, устало — так вздыхают только родители, которые не знают, как спасти своего ребенка от него самого. — Звонил в пять утра. Спросил, можно ли приехать. Я сказал — нет. — Правильно, — кивнул Намджун. — Ему нужно время. Им всем нужно время. — Он разбил зеркало в ванной. Хосок заезжал к нему — говорит, рука замотана полотенцем, на костяшках кровь. И он не спал. Совсем. Уже несколько суток. Намджун сжал его плечи. — Сокджин. Мы не можем взять на себя чужую вину. И мы не можем решить, чудовище наш сын или нет. Мы можем только... быть здесь. Для всех. Верить и стараться помочь. — Я знаю, — Сокджин закрыл глаза, опустив голову. — Просто больно. За Тэхи. За детей. За Чонгука. За всех. Они помолчали, слушая, как в гостевой комнате звенят детские голоса — требовательные, счастливые, живые. — Слышишь? — прошептал Намджун. — Дети смеются. Это уже хорошо. После завтрака — дети умяли все, включая фрукты, и попросили добавки, которую Сокджин принес без единого слова укора. Тэхи вышел в сад. Босиком. Он не мог заставить себя надеть туфли. Жесткие, пахнущие пластиком — они казались клеткой. Но трава... трава была мягкой. Живой. Прохладной от утренней росы, с мелкими камешками, впивающимися в подушечки ног, но эта боль была правильной. Настоящей. Знакомой. — Мама, цеточки! — Соми бегал по дорожке, размахивая веткой. — Мама, смотли, я нашел коючку! — Это роза, — подошел Сокджин. — Но она уже отцвела. Будет цвести следующим летом. Джимин важно шагал за ним, держась за руку. Чужую, не мамину. Это был первый раз, когда он доверился кому-то другому. Тэхи заметил это и замер. В груди полоснула ревность — острая, горячая… Мой сын… Не трогай… Он только мой… Но следом пришло другое — стыд. Этот человек не враг. Этот человек не отнимает. Он просто... держит за руку. — Джимин, — окликнул омега. Мальчик обернулся. — Мам, смотли, я иду сам. Не боюсь. — Я вижу, — Тэхи улыбнулся. — Ты молодец. Сокджин отпустил руку альфочки, отошел на шаг, сел на скамейку. — Тэхи, можно задать тебе один вопрос? Ты можешь не отвечать. Тэхен напрягся. Он подошел, сел на край скамейки, держа детей в поле зрения. — Спрашивай. — Как тебя звали в твоем мире? Ты говорил «я — женщина». Как тебя звали там, до... всего? Тэхи сжал пальцы на коленях. Он почти забыл. Почти похоронил того себя, что была матерью, женой, что пекла хлеб вперемешку с крапивой, растирала травы, пела колыбельные при свете масляной лампы. — Тэхи, — сказал омега тихо. — Меня назвали в честь бабушки по матери. Она была... сильной. Всегда говорила: «Боги не дают тебе больше, чем ты можешь вынести». — Омега усмехнулся горько. — Наверное, боги думают, что я могу вынести все. Сокджин промолчал. Он положил ладонь на скамейку, между ними, не касаясь. — А дети? — спросил он. — Как их звали там? — Джимин и Соми, — Тэхи посмотрел на альфочку, который пытался залезть на низкую ветку яблони, и на маленького омежку, который собирал в горсть лепестки. — Я родил их в поле, когда еще мог ходить на работу. — Расскажи, — мягко попросил Сокджин. — Если можешь. Тэхи не мог, но слова полились сами. — Сначала он был... ничего. Работал, приносил рыбу, иногда пил, но не сильно. Когда родился Джимин — обрадовался. Сын, наследник. А Соми... Соми родилась через полчаса после брата, маленькая, слабенькая. Муж сказал: «Дохляк. Выбрось». Я сказал: «Нет». Он ударил. В первый раз. По лицу, — Тэхи дотронулся до скулы, где давно зажили старые синяки, но память все еще жгла. — Потом бил каждый день. За то, что Соми плачет. За то, что я не успел убрать. За то, что смотрю не так… — Тэхи замолчал на несколько секунд. — Он пришел вечером, поздно и сказал, что продал нас в бордель. Сокджин молчал и только ладони сжались в кулаки, а на глазах застыли слезы. — Мы убежали той же ночью... Я не видел другого выхода. Куда бежать? Да и зачем? Я видел на площади тех, кто сбегал. Их всегда ловили… У меня не было выхода… Но мы попали в ваш мир. И здесь... — Тэхи замолчал, глядя, как Соми упал на траву и засмеялся, потому что трава щекотала шею. — Здесь… я нашел такого же мужчину. С тем же лицом. — Это не он, — тихо сказал Сокджин. — Откуда вы знаете? — Потому что я растил Чонгука. Он никогда не поднимал руку на омег. Никогда. Даже в школе, когда его провоцировали — уходил. Сжимал кулаки в карманах и уходил. Он... мягкий. Слишком мягкий для альфы, как многие говорят. Но я видел, как он плакал над мертвым щенком, которого сбила машина. Он часто ходит в приют для животных и выгуливает старых собак, которых никто не берет, — Сокджин всхлипнул, прижал ладонь ко рту. — Тэхи, я не знаю, как это объяснить. Я сам боюсь. Но тот, кто избивал тебя и детей — это не мой сын. Не тот, кого я воспитал. — Тогда кто? — спросил Тэхи, и в голосе его была не злость, а усталая, бесконечная боль. — Двойник? Призрак? Демон, который украл его тело? — Может быть, — Сокджин посмотрел на омегу заплаканными глазами. — Может быть, вы оба пришли из другого мира. Может быть, там, в том мире, есть другой Чонгук — жестокий, пьющий, с тем же лицом. А наш — просто... оказался на вашем пути в неудачный момент. Тэхи молчал долго. Смотрел, как Джимин наконец залез на ветку и теперь сидел на ней, гордый, как король. Как Соми подбежал к скамейке, протянул ей горсть лепестков. — Мама, пахнет. Смотли, пахнет. Она взяла лепестки, понюхала. Роза. Дикая. Сладкая, чуть терпкая. — Красиво, — сказал омега. — Спасибо, птичка моя. А потом повернулся к Сокджину. — Я не могу простить. Не сейчас. Может быть… никогда. Но... я перестану убегать. Пока… Здесь… Посмотрим. Сокджин кивнул и не заплакал — он уже выплакал все вчера, стоя за дверью ванной, слушая, как Тэхи рыдает взахлеб, как дети гладят ее по голове и шепчут: «Мама, не пачь, мама». — Посмотрим, — повторил Сокджин. — Это все, о чем я прошу.

***

Большая гостиная дома Кимов залита мягким вечерним светом. На столе разложены бланки документов, рядом на диванчике сидят Намджун и Сокджин. Напротив них — Тэхи, сжавшийся на стуле, и двое его малышей. — Тэхи, — перебирая бумаги, вздыхает Намджун, — нам нужно оформить сегодня документы, чтобы вы имели все права, как граждане Кореи. Это вам даст большие преимущества. Закон Кореи обязан будет вас защищать. Для документов нужны имена — твое и детей. Настоящие, чистые, без прошлого. — Я… я не знаю, — опускает взгляд омега, теребя край мягкой рубашки, которую дал ему Сокджин. У него никогда не было документов. — Прежнее имя нельзя? — Нет, Тэхи. — продолжил Намджун, — Слишком опасно, нужно хотя бы немного изменить. Кто-то может искать вас по старому имени. Пока мы ничего не знаем, нужно придать вам статус полноправных граждан. — Я не знаю… Я ничего не могу придумать. — Хорошо. — Намджун переглянулся с Сокджином, потом снова посмотрел на Тэхи. — Давай так: не будем ломать все до основания. Изменим имена, но едва заметно. Так будет легче. — Посмотри. — Сокджин кивает, загибает пальцы. — Твое имя — Тэхи. Добавим одну букву, сделаем его полнее. Как насчет… Тэхен? Звучит почти также, но это уже другой человек. Для бумаг — идеально. —А фамилию возьмем мою. Раз вы живете у нас, то и вы можете быть нашими родными. Ведь Джимин и Соми наши внуки. Почему ты не можешь быть нашим сыном? — Тэхен… Ким Тэхен? — омега поднимает глаза на Намджуна, не веря, что эти люди хотят дать ему свою фамилию, стать его родными людьми. — А этого молодого человека трогать не будем, — Сокджин, улыбаясь, поворачивается к Джимину, который сидит на полу, рисуя в блокноте. — Джимин — имя светлое, чистое. Оно ему идет. Оставляем как есть. Джимин, услышав свое имя, поднял голову, серьезно глядя на взрослых, но очень быстро снова переключается на игрушки. — Хорошо. — Тэхи слабо улыбается. Сокджин переводит взгляд на Соми — омежку, спящего на диване, укрывшись пледом — А вот малыш… Соми — красиво, но это имя девочки. Давайте сделаем более мужской вариант — Сомин. Так и звучит нежнее, и от прежнего не оторвано. Соми — Сомин. Разница в одном звуке, а для мира — новая судьба. Тэхи смотрит на спящего ребенка, долго молчит, затем кивает, прекрасно понимая, что его дочь также переродилась. — Сомин… Ей понравится. — Тогда решено, — Намджун берет ручку, наклоняется. — Тэхен, Джимин, Сомин. — Он берет чистый бланк и уверенным почерком выводит: Ким. — Это моя фамилия, и отныне она и ваша. Ким Тэхен, Ким Джимин, Ким Сомин. Вы — моя семья на бумаге и перед законом. Тэхи молчит. Он не может ничего произнести. Он все еще не верит, что можно так просто подарить свою фамилию, крышу над головой совсем незнакомым людям. Он все еще не доверяет, голос дрожит, глаза влажно блестят. — Спасибо. — Даря фамилию, Тэхен, мы дарим и защиту. Тебе, детям, — Сокджин кладет руку на плечо Намджуна, улыбается обоим. — А теперь давайте заполним остальное. Тэхен, ты готов? — Готов, — Тэхи вытирает щеку, кивает твердо. — Я — Ким Тэхен. И мои дети — Ким. Намджун склоняется над бумагами, и ручка тихо скрипит, оставляя на гербовой бумаге новые имена — почти такие же, как старые, но принадлежащие уже другому будущему.

***

Чонгук не мог сидеть на месте. После того, как зеркало в ванной было разбито, а рука — перевязана, Чонгук оделся, сел в машину и поехал в участок к Хосоку. Брат встретил его хмурым взглядом. — Ты похож на зомби. — Спасибо за комплимент, — Чонгук плюхнулся на стул, даже не поздоровавшись. — У меня к тебе дело… Личное. Хосок отложил бумаги, посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Тэхи? — Нет. Тот, другой я. Я хочу знать, есть ли кто-то в этом городе с моей внешностью. Двойник. Близнец, о котором я не знаю. Клонированная версия. Или... — он запнулся, — может быть, мои сны — это не сны. Может быть, я что-то помню, но не могу осознать и принять это. Хосок вздохнул. Он знал, что брат не сумасшедший. По крайней мере, не до такой степени. — У нас есть база данных по несчастным случаям за последние пять лет. Трупы, которые не опознали. Бывает, люди тонут в море, их выносит на берег. Твой Тэхи приплыл откуда-то. Может быть, и другие приплыли, — предположил Хосок. — Помоги мне, — попросил Чонгук. — Пожалуйста. — Ладно, — Хосок потер переносицу. — Дело все же семейное. Но ты должен пообещать мне кое-что. — Что? — Ты не будешь приближаться к Тэхи и детям, пока отец не разрешит. Даже если найдешь что-то. Иначе я сам тебя закрою в психушке. — Обещаю, — Чонгук горько усмехнулся. — Я и так знаю, что чудовище. Не хочу доказывать это делом. Хосок посмотрел на брата и не нашел в этом взгляде привычного тепла. Только пустоту и самобичевание. — Ты не чудовище, Чонгуки, — сказал он, почти нежно. — Но ты идиот, который не спит, не ест и лупит зеркала. Съешь хотя бы кимбап. — Не хочу. — Я не спрашиваю. Хосок открыл ящик стола, достал небольшой рулетик, завернутый в фольгу, швырнул в брата. Чонгук поймал машинально. — Ешь, — приказал альфа. — Ты нужен Тэхи и детям живым. Даже если он сам пока этого не понимает. Чонгук ел, но не чувствовал вкуса. Он жевал, потому что брат прав. Потому что если он умрет от истощения, никто не докопается до правды. Никто не докажет Тэхи, что не все альфы — монстры. Никто не попросит прощения за того, другого.

***

Намджун вернулся с работы рано, принес огромную коробку пиццы и маленький торт. — Детям нужно сладкое, — сказал он, виновато улыбаясь. — А вы, омеги, слишком мало едите. Я это вижу по Сокджину. И по тебе, Тэхен. Омега стоял в дверях кухни, сжимая в руке край футболки. Сокджин дал ему несколько своих вещей, мягких, хлопковых, пахнущих домом. Тэхен не знал, как вести себя с альфой. Даже с этим — с ямочками на щеках, с громким смехом и неуклюжими жестами. — Здравствуйте, — сказал он тихо. — Привет, — Намджун улыбнулся своими ямочками и указал на стулья. — Садись куда удобно. Сокджин, тащи тарелки. Дети залезли на стулья с подушками — Сокджин предусмотрел все. Сомин устроился рядом с Намджуном и сразу потянулся к нему на руки. Намджун взял омежку, наклонил голову, позволяя маленьким пальчикам запутаться в прядях волос. —А ты знаешь пефни? — Хочешь, чтобы я спел песню! — улыбнулся Намджун. — Давай лучше попросим Джини. Он прекрасно поет. — Прекрати, Намджун! — Сокджин покраснел, замахал руками. — Пой! — захлопал Сомин. — Пой! И Сокджин запел. Тихо, чуть смущенно. Старую корейскую колыбельную о зайчике и луне. Тэхен не знал мелодии, но слова были похожи на те, что пела его бабушка.

Словно белый зайчик, белый зайчик,

В небесах плывет луна-полумесяц,

У нее на небе ни дорожек, ни следов,

Свет струится тихо над верхушкой гор.

Плыви, плыви, плыви вперед,

Плыви через облака, словно лодочка!

Через море звезд, над уснувшей землей,

Плыви, плыви, светлый лунный кораблик.

Сокджин пел, в сердце его разбивалось от воспоминаний.

Флешбэк

Это случилось в такую же осень. Шел ледяной дождь. Джину было тогда двадцать три года, он был на четвертом месяце беременности и знал, что это альфочка. Они с Намджуном даже имя выбрали — Хенджин... Они еще не были женаты — откладывали свадьбу до окончания интернатуры Джина, Намджун уже год как закончил ординатуру и работал хирургом в клинике родителей. В тот вечер Джин сидел на кухне родительского дома и заваривал себе чай с имбирем. Отец, как обычно, пил. Сидел в гостиной, включив телевизор на полную громкость, и смотрел какой-то старый боевик, время от времени наполняя свой стакан очередной порцией дешевого виски. Джин уже привык к этому запаху — перегара, сигарет и бессилия. Он вообще привык ко многому за те годы, что прожил в этом доме после того, как умер папа. Его телефон завибрировал на столе. Джин мельком глянул на экран — звонил Намджун. Он улыбнулся, принимая вызов, потому что Намджун всегда звонил в одно и то же время — когда заканчивал обход и перед тем, как идти в операционную. — Привет, — сказал Джин, прижимая телефон к уху. — Ты сегодня позже обычного. В трубке было молчание. Секунда. Две. Джин почувствовал неладное еще до того, как Намджун заговорил — по тому, как тяжело он дышал, как будто бежал или только что остановился, не в силах перевести дыхание. — Сокджини... — голос Намджуна звучал странно. Сдавленно. Так говорят, когда слова застревают в горле. — Джини, ты сидишь? — Что случилось? — Джин почувствовал, как что-то холодное расползается от груди к животу. — Намджун, ты меня пугаешь. — Енджи... твой брат... — Намджун запнулся. И Джин услышал, как он выдохнул, будто собрался нырнуть в ледяную воду. — Джин, их с Санхеном больше нет. Авария на трассе. Грузовик вылетел на встречную. Они погибли оба, на месте. Мне только что позвонили из приемного покоя, я... я как раз дежурил, когда их привезли. Джин не помнит, как упал со стула. Телефон выскользнул из его пальцев и со звоном ударился о кафельный пол. Он помнит только ужас — такой огромный, что он не мог дышать. В ушах гудело, в глазах потемнело, и на мгновение ему показалось, что он сейчас просто умрет, прямо здесь, на холодном полу родительской кухни, среди немытой посуды и запаха имбирного чая. Потом был голос Намджуна из динамика, далекий и встревоженный: «Джин! Джин, ответь мне!» Он поднял телефон дрожащими пальцами. Сказал почти беззвучно: — А дети? Хосоки... и Гуки... им же только два года... кто... кто с ними? — Их дедушка со стороны Санхена забрал, — быстро ответил Намджун. — Джин, послушай меня. Я сейчас приеду. Сиди на месте, никуда не уходи. Ты слышишь меня? — Да, — прошептал Джин. И тут же его вырвало — прямо на пол, обжигающей желчью и остатками чая. Он сидел на коленях, дрожа всем телом, и не мог остановить эту дрожь. Енджи. Его младший брат-омега. Тот самый, который плакал на его плече, когда ему было три года, и он упал с качелей. Тот, который пришел к нему, когда ему было шестнадцать, и сказал: «Хен, я встретил своего альфу». Тот, который родил двойню, несмотря на то, что врачи говорили, что его телосложение не предназначено для двойни, и улыбался, держа на руках двух маленьких альфочек. Енджи было всего двадцать один. Всего двадцать один год. Отец Джина услышал шум и вышел на кухню. Увидел сына на полу, в луже рвоты, и вдруг замер. В его помутневших от алкоголя глазах на секунду промелькнуло что-то человеческое — испуг, может быть. Но потом он просто повернулся и ушел обратно к телевизору, потому что так было легче. Так было всегда. Джин не помнил, как добрался до своей комнаты. Не помнил, как снял заблеванную футболку. Помнил только, что лег на кровать и свернулся в позу эмбриона, обхватив руками живот. И начал молиться. Он не был особенно религиозным — после смерти папы он разочаровался во всех богах, — но в тот момент он молился так, как будто от этого зависела его жизнь. Пожалуйста, только не ребенок. Только не это. Пожалуйста... Но боги не услышали. Сначала была боль терпимая. Джин пытался убедить себя, что это нормально, что такое бывает, что это просто... просто реакция на стресс. Но когда внизу живота боль стала острой, режущей, он понял. Он уже был врачом, почти — учился на последнем курсе медицинского, проходил интернатуру в клинике семьи Ким. Он знал, что такое выкидыш. Он знал все стадии, все симптомы, все необратимые последствия. Но знать и испытывать на себе — это две разные вселенные. Он позвонил Намджуну. Не помнил, что сказал. Помнил только, что Намджун кричал в трубку: «Не двигайся! Я почти приехал!» Намджун ворвался в дом через пятнадцать минут. Он ничего не сказал. Просто подхватил Джина на руки — омега был легкий, слишком легкий для своего срока, — и понес к машине. Отец Джина вышел на крыльцо с бутылкой в руке и что-то крикнул вслед, но Джин не расслышал что. Да и не хотел слышать. В больнице Намджун сам вел его прием. Он был хирургом, а не акушером, но он был альфой Джина, и никто не посмел бы ему перечить, когда он сказал: «Я остаюсь». Джин сжимал его руку так сильно, что, наверное, оставлял синяки, когда схватки скручивали его тело в узел, и Намджун не отнимал руки. Даже когда в комнату вошел бета с капельницей, даже когда врач-акушер — пожилой омега с седыми волосами мягко сказал: «Сокджин-щи, мне нужно осмотреть вас», — Намджун не отпустил его руки… Выкидыш случился в два часа ночи. Мальчик. Такой маленький, что помещался на ладони акушера. Джин заставил себя посмотреть — и потом жалел об этом всю оставшуюся жизнь. — Мне жаль, — сказал акушер. — У вас будет еще. Но Джин уже знал, что не будет. Он знал это с абсолютной, болезненной ясностью, как знал, что солнце встает на востоке. После таких травм, в таком состоянии... он читал сотни историй болезни. Шансы были низкими. Очень низкими. Джин заплакал только когда Намджун остался с ним наедине. До этого он держался — из последних сил, из осколков своего разбитого сердца, но держался. А потом Намджун обнял его, и Джин разрыдался так, как не плакал даже на похоронах папы. Он колотил кулаками в грудь Намджуна и причитал, захлебываясь слезами: «Я убил его, я убил нашего сына, я не смог удержать его, это я во всем виноват». Намджун держал его, укачивал, как ребенка, и молчал. А когда Джин выдохся, Намджун прошептал ему в макушку: — Ты ни в чем не виноват. Слышишь меня? Ни в чем. Джин не поверил ему. И решил тогда, что Намджун уйдет. Что он найдет другого омегу — молодого, здорового, способного родить ему здоровых детей. Потому что так поступали все альфы в его окружении. Его собственный отец оставил папу, когда тот заболел. Он ошибался. Через три дня Джин выписался из больницы. Намджун был рядом все это время — спал на жестком диване в палате, ел больничную еду, ходил на смены и возвращался. Джин молчал. Он не знал, что сказать. Он чувствовал внутри себя пустоту — не только физическую, там, где рос сын, но и душевную. Енджи умер. Мальчик умер. Он умер. Все, кого Джин любил, умирали. Папа. Брат. Ребенок. Когда они вернулись в дом отца, близнецы уже были там. Дедушка со стороны Санхена — старый, больной омега, который не мог заботиться о двух двухлетних альфах, — привез их накануне и буквально умолял Джина взять их. «Ты их дядя, — сказал он, вытирая глаза. — Ты их кровь. У меня нет ни сил, ни денег. А у тебя есть образование, ты сможешь...» Джин посмотрел на мальчиков. Хосок — старший на семь минут, серьезный не по годам, с темными волосами и глазами, точь-в-точь как у Енджи. И Гуки — младший, с огромными испуганными глазами, который цеплялся за брата и тихонько всхлипывал. Им было всего два года. Они не понимали, почему родители больше не приходят. Они не понимали, что такое смерть. Они не знали, что их привычный мир разрушился. Джин опустился перед ними на колени. Его тело все еще болело после выкидыша, внутри все ныло и кровоточило, но он улыбнулся. Как улыбался его папа, когда он был маленьким и падал с велосипеда. — Здравствуйте, — сказал он тихо. — Я ваш дядя Сокджин. Я теперь буду с вами. Гуки заплакал, Хосок просто смотрел на Джина своими взрослыми глазами, и в них не было ни слез, ни надежды — только настороженность зверька, который уже понял, что жизнь небезопасна. Джин взял их обоих на руки — больно, тяжело, но он взял — и отнес в свою комнату. Ту самую, где вырос сам. Узкую, но светлую, с письменным столом, заваленным медицинскими учебниками. Он уложил их на свою кровать, и они уснули мгновенно — две маленькие копии его умершего брата и его альфы, два ребенка, которые теперь были его ответственностью… А потом пришел Намджун. Джин услышал его шаги в коридоре — уверенные, тяжелые. Услышал, как он поздоровался с отцом Джина и как отец ответил невнятным пьяным бормотанием. Потом дверь комнаты открылась, и Намджун вошел. Он был в черной водолазке и джинсах, с влажными после душа волосами — видимо, приехал прямо из спортзала. И он смотрел на Джина, скорчившегося на полу у кровати, где спали близнецы, и в его глазах была такая боль, что Джину захотелось исчезнуть. — Ты заберешь их, — сказал Намджун. И это был не вопрос. Джин кивнул, не поднимая головы. — Они мои племянники. У них больше никого нет. — У них есть ты, — сказал Намджун. — И отныне я. Джин поднял голову. Посмотрел на Намджуна снизу-вверх — такой красивый, такой сильный, такой... чужой. В его мыслях Намджун уже был в прошлом. Намджун, который уйдет, потому что Джин больше не может дать ему детей. Намджун, который достоин лучшего. — Ты не обязан, — сказал Джин тихо. — Я знаю, что я... что мы... что ребенок... — его голос дрогнул. — У тебя еще будет семья. С кем-то, кто сможет родить тебе здоровых детей. Я не буду держать тебя. Намджун стоял над ним, и вдруг его лицо исказилось. Джин не понял сначала — гнев? Отвращение? Но потом он увидел — альфа плакал. Его альфа, его сильный, несгибаемый Намджун стоял и плакал, и слезы катились по его щекам, а он даже не пытался их вытереть. — Как ты можешь так говорить? — спросил Намджун глухо. — После всего? Ты думаешь, я уйду? Ты думаешь, дети — это единственное, что меня держит? — Но я... я больше не смогу...наверное… — Джин запнулся. — У меня был выкидыш, Намджун. — Мне нужен ты, — Намджун опустился перед ним на колени и взял его лицо в ладони. — Ты слышишь? Мне нужен ты. Только ты. Даже если у нас не будет своих детей, даже если мы никогда... — он замолчал, сглатывая. — Эти мальчики — теперь наши. Я хочу, чтобы ты знал. Я забираю вас всех. — Намджун, но моя интернатура, я не смогу... у меня еще год... — У нас обоих интернатура, — перебил Намджун. — Я не прошу тебя бросать медицину. Я прошу тебя позволить мне быть рядом. Мои родители уже знают. Папа приготовил комнату. Большую, с двумя кроватями. Он сказал, что близнецам нужно много места, чтобы бегать. Джин замер. Родители Намджуна? Патриархальная семья Ким, владельцы частной клиники, где Джин проходил интернатуру. Они... они согласны? Они согласны принять в свой дом омегу с двумя чужими детьми, омегу, который только что потерял их внука? — Твои родители... — прошептал Джин. — Они не будут против? — Они уже подписали документы на опеку, — сказал Намджун спокойно. — Временную, до тех пор, пока мы не поженимся и не оформим все официально. Отец сказал, что если я собираюсь жениться на тебе — а я собираюсь, — то и дети твои будут нашими детьми. Джин разрыдался снова. Он уже не помнил, сколько раз плакал за эти дни — ему казалось, что его слезы должны были уже закончиться, но нет. Они лились и лились, и он не мог их остановить. В этот момент проснулся Чонгук. Младший близнец заворочался, открыл глаза и, увидев плачущего Джина, тоже расплакался — тоненько, по-щенячьи, хватаясь за брата. Хосок проснулся следом, сел на кровати и посмотрел на Намджуна. Посмотрел долгим, оценивающим взглядом, как будто решал, можно ли этому альфе доверять. — Ты кто? — спросил Хосок хриплым со сна голосом. Намджун посмотрел на него. Взрослый взгляд встретился с детским, и Джин увидел, как что-то изменилось в лице Намджуна. Он улыбнулся — мягко, тепло, совсем не так, как улыбался в больнице пациентам или коллегам. — Я Намджун, — сказал он. — Я буду мужем вашего дяди. И если вы позволите, я буду заботиться о вас. Хосок поджал губы. Потом спросил: — А ты будешь нас бить? Джин вздрогнул — Хосок запомнил, как отец Джина встретил их, когда омега сказал, что берет опеку над племянниками. Пьяный отец бросился на сына с кулаками. Джин сжался от стыда и обиды. — Нет. Никогда. Обещаю. — Намджун смотрел прямо в глаза альфочки. — Тогда холосо, — сказал альфочка. И лег обратно, притянув к себе плачущего брата. — Не пачь, Гуки. Тут тепей этот дядя. Он говоит, не бёт. Гуки всхлипнул, сунул кулачок в рот и уснул снова. Хосок тоже закрыл глаза, но его рука осталась на плече брата — собственнически, защищая, как настоящий альфа, который уже в два года знал, что он должен оберегать слабых. Джин смотрел на них и чувствовал, как его сердце разрывается на части. Потом посмотрел на Намджуна. Тот протянул ему руку. — Пойдем, — сказал он. — Я заберу вас отсюда. Сегодня же. — Но отец... — Твой отец выбрал бутылку, — голос Намджуна стал тверже. — А ты выбираешь жизнь. Идем. Джин взял его за руку. Встал на подкашивающихся ногах. Потом бережно поднял спящих близнецов — одного на руки, второго — и, шатаясь под тяжестью, пошел к выходу. В дверях комнаты он обернулся. Джин знал, что больше никогда не вернется сюда. И знал, что это правильно. Отец стоял в коридоре — трясущийся, с красными глазами, сжимающий в руке бутылку. — Ты уходишь? — спросил он. В его голосе не было злобы. Только усталость. — Да, — сказал Джин. — Прощай. Отец кивнул. Потом перевел взгляд на Намджуна. — Ты будешь заботиться о нем? — Всю жизнь, — сказал Намджун. — Тогда забирай, — отец повернулся и ушел в гостиную, к телевизору, к виски, к своему одиночеству. Намджун обнял Джина за плечи и вывел на улицу. Шел снег — первый снег в том году, крупный, пушистый, какой бывает только в начале зимы. Машина Намджуна стояла у подъезда, и в ней, Джин заметил, уже стояли два детских кресла. Намджун все продумал заранее. Он всегда все продумывал заранее. — Джин, — позвал Намджун. — Садись, ты замерзнешь. Джин сел на переднее сиденье. Намджун включил печку, и теплый воздух окутал лицо. Сзади Хосок уже спал, уронив голову на плечо брату. А Гуки вдруг открыл глаза и спросил сонным голосом: — Дядя Джини... а папа пидет? Джин закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. — Нет, Гуки, — сказал он так тихо, как только мог. — Папа не придет. Но мы с Намджуном теперь будем с вами. Всегда. Обещаю. Гуки кивнул и снова уснул. А Намджун взял руку Джина в свою, поднес к губам и поцеловал костяшки пальцев. Не спрашивая разрешения. Не ожидая благодарности. Просто потому что он был альфой Джина, и Джин был его омегой, и ничто — ни смерть, ни выкидыш, ни чужие дети, ни пьющий отец, ничто в этом мире не могло этого изменить. — Поехали домой, — сказал Намджун. И завел мотор... Джин смотрит в окно и новые воспоминания бередят сердце омеги. ...Джин лежит в кровати, прижимаясь спиной к теплу спящего Намджуна, и слушает, как за стеной возятся Хосок и Чонгук. Им уже почти двенадцать. Хосок — высокий и серьезный. А Чонгук — Гуки, как все его называют, — все такой же худой и гибкий, но руки у него теперь в боксерских бинтах, и под левым глазом — свежий синяк после вчерашнего спарринга. Джин улыбается в темноте. Ничего. Гуки у него крепкий. Гуки у него выживет. Потому что это его сын. Такой же, как Енджи — упрямый, бесстрашный и совершенно невыносимый, когда ему что-то в голову ударит. Рядом шевелится Намджун, сонно притягивает Джина ближе и бормочет: — Опять не спишь? — Вспоминал, — шепчет Джин. — Опять тот день? — Ммм. Намджун молчит. Потом его рука находит руку Джина и переплетает пальцы. Также, как в машине десять лет назад. Также крепко. Также навсегда. — Я никуда не ушел, — говорит Намджун. И это не вопрос и не напоминание. Это просто факт. Как то, что земля круглая. Как то, что после ночи всегда приходит утро. Джин прикрывает глаза. За стеной слышен приглушенный смех — кто-то из близнецов снова не спит и, кажется, играет в телефоне под одеялом. Джин решает, что утром сделает им замечание. А сейчас — можно и не заметить. Можно просто лежать здесь, в тепле, в безопасности, в семье, которая не разбилась вдребезги, а сложилась заново, по кусочкам, по живому, по-настоящему. — Я люблю тебя, — шепчет Джин так тихо, что Намджун, возможно, не слышит. Но Намджун слышит. Он всегда слышит. — Я знаю, — отвечает он. — Я тоже. Спи. И Джин засыпает. Впервые за долгое время — без снов.

Конец флешбэка.

И вот сейчас, через столько лет, история повторяется… К концу песни Сомин уснул, положив голову чуть ли не в тарелку с пиццей, предварительно ее съев. Джимин клевал носом, но боролся со сном, потому что недоел торт — «а вдруг больше такого не дадут». Тэхен перевел взгляд с одного ребенка на другого, потом на Сокджина и Намджуна. Альфа и омега сидели рядом, плечом к плечу, не пряча рук. Они не боялись показывать привязанность. Они не боялись... ничего. «Может быть, — подумал омега, — может быть, в этом мире можно не бояться. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы здесь, в этом доме». — Спасибо, — сказал он вслух. — За ужин. За... все. Сокджин улыбнулся, и в его глазах снова блеснули слезы. — Добро пожаловать домой, Тэхени. Насколько бы долгим ни был этот дом.

***

За окном темнело. В саду зажглись фонарики — теплые, золотистые, похожие на светлячков. Где-то далеко, в двадцати минутах езды, в пустой квартире сидел Чонгук, смотрел на треснутое зеркало и ждал — ждал, когда время сработает на него. Он еще не знал, что вечером того же дня его папа, отправил ему фотографию: дети спят возле Тэхена, укрытые одним одеялом, а рядом — пустое место, застеленное свежей простыней: «Когда будешь готов, я покажу ему твое лицо без страха», — подписал Сокджин. Чонгук смотрел на фото час. Потом бережно положил телефон на стол, лег на диван и впервые за последние дни он спал без кошмаров. Ему приснился сад, яблоня и маленький омежка с дырявыми карманами, который собирал упавшие плоды в подол рубашки. «Дядя, — сказал во сне Сомин, протягивая яблоко, — от тебя пахнет мамой. Ты кушать будешь?» Чонгук проснулся от того, что плакал. Но впервые — не от боли, а от призрачной надежды.