Чужие берега

Тэхен проснулся от того, что кто-то дышал ему в лицо. Он не схватился — тело почему-то не включило сигнал тревоги. Может быть, потому что дыхание было теплым, с молочным запахом детской каши, и маленькие пальчики гладили по щеке с неуклюжей нежностью. — Мама, ты пишь? — прошептал Сомин, уткнувшись носом в подбородок. — А я плоснулся. — Проснулся, — автоматически поправил Тэхен, не открывая глаз. — А где твой брат? — Там, — Сомин махнул рукой куда-то в сторону. — Димин уфол с дядей сад смотлеть. Тэхен повернул голову, рядом, на второй половине огромной кровати, действительно никого не было — только скомканное одеяло и след маленького тельца. Сердце на секунду екнуло, но тут же из коридора донесся голос Джимина: — ...а тут куст. А мама знает? — Папа спит, Джимин. Папа — он тоже мальчик, только омежка, как Сомин, понимаешь? — сказал Сокджин мягко. — Давай не будем его будить, покажем потом. Хорошо? Но папу нужно называть папой. — Холошо, — важно согласился альфочка. Тэхен выдохнул. Дети в безопасности. Дети не плачут. Дети... доверяют чужому омеге. Это одновременно радовало и царапало где-то под ложечкой. — Сомини, — позвал он, — иди сюда. Дай тебя обнять. Омежка с радостью нырнул под одеяло, прижался всем телом, маленьким, горячим, пахнущим детским шампунем и солнцем. — Мама, а тут кусно пахнет, — сказал он. — Тут вседа кусно пахнет. А дома плохо. — У нас не было дома, — тихо ответил Тэхен. — У нас было…— Тэхен не нашел слов описать то, что они называли домом. — А тепель у нас есть дом? Тэхен замер. Он посмотрел на белый потолок, на бра с приглушенным светом, на занавески с вышитыми цветами. Сокджин сказал, что это льняные, ручная работа. На ковер, мягкий, пушистый, по которому приятно ходить босиком. — Не знаю, птичка моя. Может быть. — А дядя Содин казаль, что мофно фить колько хотим, — Сомин зевнул, устраиваясь поудобнее. — Он добый. И дядя Нами тоже добый. И они не бют. — Нет, не бьют, — эхом отозвался Тэхен. — А папа? — Сомин вдруг открыл глаза и посмотрел на омегу. В этом взгляде было что-то слишком взрослое, слишком понимающее. — Папа тоже добый? Тот, длугой, котолый куфать пинес? Тэхен не знал, как ответить. В груди что-то сжалось, как от удара. Другой. Не тот. Чонгук, который оставил пакет с едой у ржавого столба и ушел, не обернувшись. Чонгук, который не полез в вагончик. Чонгук, который, по словам Сокджина, плакал над мертвым щенком. — Я не знаю, — сказал омега тихо. — Мама пока не знает. Мне нужно время. — А Сомин подовждет, — кивнул ребенок. — Сомин умеет вждать. Тэхен сглотнул комок в горле и поцеловал сына в макушку, чуть улыбнувшись словарному запасу детей, который увеличивался день ото дня. День прошел также, как и предыдущий. Намджун уехал на работу утром. Близнецы весь день носились по саду, тормоша Сокджина, который только и успевал отвечать на огромное количество вопросов, при этом успевал приготовить и завтрак, и обед, и ужин.

***

— Он замыкается, — сказал Сокджин Намджуну вечером, когда дети уснули. — Тэхен сидит в саду часами, смотрит в одну точку. Он не плачет, не жалуется, но... и не живет. Скорее существует. — Ты думаешь, нужен специалист? — Намджун отложил ноутбук. — Я думаю, что мы, омеги, не всегда можем понять друг друга, даже если стараемся. А ему нужен тот, кто объяснит. Кто скажет: «Ты не сошел с ума, этот мир просто другой». — Пак Чимин, — сразу сказал Намджун. — Психиатр. У него свой кабинет в клинике. Он работает с пострадавшими омегами. Я слышал о нем только хорошее. — Я тоже, — кивнул Сокджин. — Но он... он странный. Говорят, очень резкий. Может послать пациента, если тот начинает жалеть себя. — Зато эффективный, — усмехнулся Намджун. — Позвони ему. Расскажи всю историю Тэхи. Хуже не будет. Сокджин позвонил на следующий день. Пак Чимин согласился приехать — для него это был выездной прием, редкая услуга, но он загорелся: «История интересная. Буду через два часа». Через два часа у ворот остановилось такси, и из него вышел молодой мужчина. Высокий, с прямой осанкой. Светлые, почти платиновые волосы опускались до лопаток, глаза с вечной насмешкой, на губах — легкая улыбка. Пахло от него дорогим коньяком — терпким, теплым, опасным. — Сокджин-щи? — он протянул руку. — Пак Чимин. Приятно познакомиться. Где пациент? — В саду, — Сокджин провел его в дом. — Но пожалуйста, будьте мягче. Он много пережил. — Я всегда мягок с теми, кто этого заслуживает, — Пак Чимин улыбнулся, и в улыбке его было что-то кошачье. — А с остальными... ну, вы же не хотите, чтобы я говорил неправду? — Хочу, чтобы вы помогли, — выдохнул Сокджин.

***

Тэхен сидел на скамейке у яблони, сжимая в руках листик, который ему принес Сомин. Рядом никого не было. — Тэхен? — Сокджин подошел, мягко коснулся плеча. — К тебе гость. Это доктор Пак Чимин. Он психиатр. Я подумал, что тебе нужно с кем-то поговорить. Тэхен поднял голову, увидел незнакомца — и напрягся. Альфа? Нет. Омега. Странный. Слишком уверенный. Слишком яркий. И запах... коньяк. Странный запах. Запах силы. — Здравствуйте, — сказал Тэхен. — Со мной что-то не так? Я не болен. — Я и не говорю, что вы больны, — Чимин сел на соседний стул без приглашения, закинул ногу на ногу. — Я говорю, что вы напуганы и запутаны. А это разные вещи. Напуганность лечится разговорами, запутанность — знаниями. Я умею и то, и другое. — Вы странно разговариваете, — заметил Тэхен. — Я странный, — согласился Чимин. — Ко мне привыкают. Или нет. Но я вам нравлюсь, я вижу. Вы еще не ушли. — Потому что это дом, в котором я живу, — ответил Тэхен. — Мне некуда идти. — Дом — это место, где вас не прогоняют, — сказал Чимин. — Так что давайте говорить. О чем хотите. О погоде. О детях. О том, почему вы смотрите на листья и не видите их. Тэхен замолчал. Сокджин тихонько ушел, оставив их вдвоем. — Я не понимаю этот мир, — наконец сказал омега. — Я не понимаю себя в этом мире. Здесь нет женщин. Совсем. А я была женщиной. Я родила детей. А теперь у меня... тело мужчины. Как это принять? — А вы не принимайте, — пожал плечами Чимин. — Вы просто живите. Тело — это инструмент. Важно то, что внутри. Вы — мать. Вы любите детей. Вы боитесь за них. Это не зависит от наличия груди или чего-то еще. — Но как... как мне называть себя? — Тэхен сжал книгу. — Я не мужчина. Но и не женщина в вашем понимании. Я — никто. — Вы — Тэхен, — твердо сказал Чимин. — Этого достаточно. А на слова не обращайте внимания. В этом мире есть альфы, беты и омеги. Омеги могут рожать. Некоторые из них выглядят сильными, некоторые — нет. Но все они — омеги. И вы — омега. Примите это как факт. Как то, что земля круглая, а вода мокрая. Вы не меняете правду, вы живете с ней. Тэхен молчал долго. Смотрел на свои руки — мужские руки, с тонкими пальцами, но уже без следов тяжелой работы. Руки, которые гладили детей, держали нож, когда он помогал готовить… Они говорили еще час. О чем? Тэхен даже не смог бы ответить, о чем конкретно. О погоде, о детях, о яблонях и цветах… Этот странный омега с запахом коньяка не пугал. Он заставлял думать… На следующий день Пак Чимин приехал снова, но на этот раз он вооружился книгами — анатомия, история, биология. — Сегодня, — сказал он, усаживаясь за стол в гостиной, — я расскажу вам, как устроен этот мир. Без женщин. Слушайте внимательно, потом будут вопросы. Тэхен кивнул, чувствуя себя странно. — В этом мире всегда были только три пола: альфы, беты и омеги. — Чимин постарался как можно подробнее рассказать омеге о анатомии людей, живущих в его мире, в мире запахов. — Запахи не лгут, но и не диктуют судьбу. Кто-то находит истинных, но многие живут с неистинными и счастливы. Кто-то избегает истинных, если те — уроды, — Чимин усмехнулся. — Истинность — это не приговор, это возможность. Но не обязательство. — А почему нет женщин? — Тэхен никак не мог это принять. — Потому что эволюция пошла другим путем, — Чимин раскрыл книгу. — В древности, десятки тысяч лет назад, были женщины. Но потом случилась мутация. Женщины исчезли, а омеги научились рожать. Это заняло тысячелетия. Сейчас — это норма. И вы — часть этой нормы. Ваше тело омеги умеет все то же, что и тело женщины в вашем мире. За исключением груди, которая есть у омег, но маленькая, не функциональная. Детей мы кормим смесями, как и вы. — Я кормила грудью, — тихо сказал Тэхен. — Своих детей. Долго. — В этом мире так не принято, — мягко сказал Чимин. — Но это не значит, что вы неправильный. Просто... вы из другого времени. И вам придется привыкнуть жить в этой реальности. Принять ее. — А как же отношения? — спросил Тэхен. — Альфы и омеги. Кто кому подчиняется? — Никто, — твердо сказал Чимин. — В цивилизованном мире — никто. Есть насилие, да, оно есть как и везде, к сожалению. Но закон на стороне омеги. Если альфа поднимает руку — он идет в тюрьму. Если омега не хочет секса — альфа не имеет права принуждать. Это называется согласие. Понятие, которого у вас, кажется, не было. — Не было, — эхом отозвался Тэхен. — Мое тело не спрашивали. — Ваше тело — ваше, — Чимин взял его за руку. — Запомните это. Никто не имеет права делать с ним что-то без вашего желания. Даже если этот человек — ваш муж. Даже если вы спите в одной кровати. Ваше тело — это ваша территория… Они говорили еще два часа. О законах, о правах, о том, что такое контрацепция, брачный договор, раздельное имущество. Тэхен слушал, раскрыв рот. В его мире омега не имел ничего. Ни права голоса, ни права на тело, ни права на детей. Здесь — было все. Но верилось, почему-то, с трудом. — Почему вы мне это рассказываете? — спросил Тэхен под конец. — Потому что знание — сила, — ответил Чимин. — Вы боитесь, потому что не знаете. А когда узнаете — страх уйдет. Или уменьшится. И вы сможете жить. — Вы хороший психиатр, — сказал Тэхен. — Я лучший, — усмехнулся Чимин. — И очень скромный. Не говорите никому. На следующий день Чимин позвонил заранее и предложил: — Надоело сидеть в четырех стенах. Сокджин, Тэхен, поехали в торговый центр. Купим вам приличную одежду. А то вы ходите в чужих свитерах, так не должно быть. Сокджин рассмеялся и поддержал идею Чимина, тем более и детям необходима нормальная одежда, обувь, игрушки. Тэхен замялся — он еще не привык к большим скоплениям людей. — Я не могу. Там люди. Много людей. Мужчины, — голос его дрожал, но омега старался держаться. — Я не смогу. — Я буду рядом, — успокаивал Сокджин. — Все время. Держать за руку, если хочешь. Намджун поедет с нами — он большой и страшный, но он будет охранять нас снаружи. А внутри — только ты, я, дети и доктор Пак. Никаких чужих альф. Обещаю. — Ты не можешь обещать такое, — прошептал Тэхен. — В мире полно мужчин. — В этом мире — да. В этом мире все мужчины, и мы с тобой тоже. Но в торговом центре, там где мы будем, никого не будет — я договорился, — Сокджин улыбнулся, и в улыбке его была уверенность. — У моего мужа есть связи. Менеджер знает, что омеге с детьми нужна приватность. Нам выделят отдельную примерочную и помогут без лишних глаз. Тэхен не знал, что такое «менеджер» и как можно «договориться» с целым зданием. Но в голосе Сокджина звучала такая спокойная уверенность, что он кивнул. — Только быстро. И если я захочу уйти — мы уходим. — Сразу, — согласился Сокджин, подмигнув Чимину. Машина была огромной, темно-синей, с мягкими креслами, которые нагревались, когда нажимаешь кнопку. Дети визжали от восторга, пристегнутые в специальные кресла. Намджун сидел за рулем, молчал, изредка бросая в зеркало заднего вида короткие взгляды — не на Тэхена, на детей. И улыбался. Торговый центр оказался стеклянным монстром, который сверкал на солнце тысячами бликов. Тэхен замер на парковке, не в силах сделать шаг. Ноги приросли к асфальту — холодному, твердому, враждебному. Но Чимин вел себя в торговом центре как ребенок в парке аттракционов. Затащил их в магазин нижнего белья, заставил Сокджина мерить кружевные комплекты: «Тебе идет, ты должен радовать мужа!», а Тэхену — мягкие хлопковые вещи без косточек: «Твое тело привыкло к свободе, не надо его сковывать». — Мама, дем! — Джимин тянул ее за руку. — Там илюшки! — Иглушки, — поправил Сомин, который вдруг решил, что он выговаривает слова лучше — видимо, от постоянного общения с Сокджином. Тэхен перевел дыхание. Сделал шаг. Второй. Сокджин взял его под руку — легонько, не сжимая, просто поддерживая. — Дыши, — сказал он. — Я рядом. Внутри было прохладно, пахло кофе, ванилью и... чистыми вещами. Тэхен не знал этого запаха — в его мире одежда пахла дымом, травой и потом. Здесь ткань пахла цветами и свежестью. — Тебе не нравится? — спросил Сокджин, заметив, как он морщится. — Нет, все... просто непривычно. Слишком... сладко. — Возьмем что-нибудь без запаха. Хлопок, лен. Я знаю магазин, где огромный выбор таких вещей. Они проходили мимо витрин — сверкающих, разноцветных, полных странных вещей. Тэхен смотрел на манекены в огромных стеклах и не понимал, как в такие узкие штаны можно засунуть ноги и зачем женщинам (омегам) носить туфли на таких высоких каблуках, что они похожи на ходули. — Мама, смотли! — Сомин ткнул пальцем в витрину с игрушками. — Мякий зайка! Большой плюшевый кролик сидел на полке, смешной, с длинными ушами и бантом на шее. Стоил, наверное, как неделя еды в старом мире — но Тэхен не знал цен. Он только видел, как у Сомина загорелись глаза. — Купим, — сказал Сокджин, заметив его взгляд. — И Джимину что-нибудь. — Не надо, — запротестовал Тэхен. — Вы и так слишком много для нас делаете. Мы не можем... — Ты ничего мне не должен, — перебил Сокджин мягко, но твердо. — Это подарок. Детям. Позволь мне сделать им подарок. Тэхен хотел отказаться снова, но посмотрел на детей — они уже прилипли к витрине, как мухи к меду, — и сдался. — Спасибо, — прошептал он. В магазине одежды Тэхен чувствовал себя так, будто его раздели догола и выставили на всеобщее обозрение. Слишком много вещей. Слишком много цветов. Слишком много выбора. — Вот это, — он ткнул пальцем в простые серые штаны и такую же толстовку, без рисунков, без надписей, без блесток. — И детям — что-то теплое и мягкое. Сокджин вздохнул, но спорить не стал. Принес несколько вариантов детской одежды — яркие цвета, аппликации с динозаврами и единорогами. Джимин тут же выбрал футболку с тираннозавром, а Сомин — свитшот с котенком, держащим сердечко. — Ты главный папа, — сказал Сомин Сокджину, когда тот помог ему застегнуть молнию. Сокджин замер. Покраснел. Выдохнул. — Я не папа. Я скорее... Дедушка. — Дедуфка, — поправил Сомин. — Добый дедуфка. Тэхен смотрел на эту сцену, и у него разрывалось сердце. С одной стороны — тепло, благодарность, почти забытое чувство, что кто-то заботится не из корысти. С другой — страх. Страх, что дети привяжутся. Что эти добрые люди когда-нибудь устанут от них. Что придется снова бежать. «Не думай об этом», — приказал он себе. — Думай о сегодня. Только о сегодня». — Вы когда-нибудь устаете? — спросил Тэхен Чимина, когда они вышли из третьего магазина, нагруженные пакетами. — Нет, — бодро ответил Чимин. — Шопинг — мое хобби. Могу бесконечно. — Это потому, что ты не даешь себе отдыхать, — заметил Сокджин. — Ты работаешь по шестнадцать часов, Чимин. — Работа — лучшее лекарство от тоски, — отмахнулся омега. — Пошли, тут кафе с макарунами. Угощаю. За столиком они пили кофе и ели разноцветные печенья. Тэхен впервые попробовал макарун — розовый, с начинкой из малины. У него округлились глаза. — Это... это божественно, — прошептал он. — Видишь? — усмехнулся Чимин. — В этом мире есть не только страхи, но и макаруны. Запомни этот день. Они шутили, смеялись. Сокджин рассказывал, как Намджун впервые попробовал приготовить ужин и чуть не поджег кухню. Чимин парировал историями о пациентах, которые влюблялись в него и приносили цветы. — И что вы делали? — спросил Тэхен. — Говорил: «Цветы поставьте в воду, а любовь оставьте при себе. Вы платите за терапию, а не за свидания», — отрезал Чимин. — Один альфа обиделся и нашел другого психиатра. Я пережил. Они хохотали так, что люди за соседними столиками оглядывались. Когда Сокджин отошел в туалет, Чимин вдруг стал серьезным. — Тэхен, — сказал он, — ты заметил, что я никогда не снимаю футболку с длинным рукавом? — Заметил, — кивнул Тэхен. — Ты прячешь шрамы? — Не совсем, — Чимин отхлебнул кофе. — Я прячу блокаторы. Это пластыри, которые подавляют запах омеги. Делают его нейтральным. Я их ношу постоянно с восемнадцати лет. — Зачем? Чимин замолчал. Долго смотрел в окно на прохожих. Потом заговорил — тихо, с болью, которую явно не показывал никому. — Когда мне было семнадцать, я пошел на школьную вечеринку. Там был альфа на год старше — Мин Юнги. Гений, красавчик, всеобщий любимец. Я был влюблен в него с тринадцати лет. По уши, — Чимин усмехнулся. — Мы оба напились. Он — коньяк, я — виски. В итоге... мы переспали. И это было... невероятно. Я почувствовал, что он — мой истинный. Запах, тело, все совпало. — И что же? — спросил Тэхен, замирая. — А то, что утром я проснулся первым. Испугался. Убежал. Решил, что в школе расскажу все при всех. Сделаю предложение. Буду счастлив, — Чимин горько усмехнулся. — Но в школе я услышал его разговор с друзьями. Он рассказывал, как вчера «напился в хламину и переспал с каким-то то ли альфой, то ли омегой, который вонял коньяком». И добавил: «Ужасное ощущение. Никогда больше не пейте так много. С таким же успехом можно трахнуть винный погреб». У Тэхена перехватило дыхание. — А потом один из друзей спросил: «А если этот омега — твой истинный? Ты же всегда балдеешь от запаха коньяка» — продолжил Чимин. — Юнги засмеялся и сказал: «Значит, буду пить блокаторы до конца жизни. Не хочу связываться с таким». Чимин закрыл глаза. Когда открыл — они были сухими, но красными. — Я не пошел на занятия. Пошел в аптеку, купил блокаторы, налепил на предплечья. И решил... что не хочу жить. Дома, в ванной, я взял лезвие. Но папа заметил, что я слишком долго не выхожу. Выломал дверь. Увидел. Забрал лезвие. И молча обнял меня. Не ругал, не спрашивал. Просто обнял. — И что потом? — прошептал Тэхен. — Потом папа отвел меня к психологу. Я ходил туда полгода. А после школы поступил в медицинский. Сказал себе: «Я буду помогать тем, кому также плохо, как мне». И вот я здесь, — Чимин посмотрел на Тэхена. — А Мин Юнги... он до сих пор не знает. Но знаешь что? Он полицейский и иногда приходит ко мне на прием — у него бессонница. И я лечу его. Спокойно. Профессионально. А когда он уходит, я иду в туалет и плачу. Потому что внутри все еще ноет, ведь он даже не узнал меня. Он до сих пор ничего не знает и не помнит… Тэхен взял его за руку. — Ты сильный, — сказал он. — Сильнее меня. — Нет, — покачал головой Чимин. — Мы оба сильные. Мы выжили. А выживание — это уже победа. Сокджин вернулся, заметил их заплаканные лица, но ничего не спросил. Только сел рядом и положил руку на плечо Чимина. — Ты хороший, — сказал он. — Очень хороший. — Я знаю, — ответил Чимин, вытирая глаза салфеткой. — Ладно, хватит соплей. Пошли по магазинам. Я хочу тебе купить платье, Тэхен. Да, ты омега-мужчина, но платья сейчас носят все, кому не лень. Стиль — это свобода. — Какое платье? — испугался Тэхен. — С блестками! — заявил Чимин. — Идем, я научу тебя быть красивым. Они пошли дальше, смеясь и толкаясь, покорять этот мир. Тэхен впервые за долгое время чувствовал себя не чужим, не ущербным, не сломанным. Он чувствовал себя... своим. Среди таких же, как он.

***

Дети уснули рано, набегавшись по торговому центру. После ужина они едва донесли головы до подушек. Тэхен сидел на краю кровати, поправлял одеяла, гладил по спинам. Джимин что-то пробормотал во сне — наверное, про тираннозавра. Сомин прижимал к груди плюшевого зайца и улыбался. — Спите, мои птички, — прошептал он и впервые его мысли были спокойны, а сердце перестало болеть.

***

А в то время, пока Тэхен с детьми, Сокджином и Чимином выбирали вещи, Чонгук сидел в участке у Хосока и смотрел на экран компьютера. — Вот, — брат ткнул пальцем в застывший кадр с камеры наблюдения. — Набережная Онсан. Запись за две ночи до того, как ты нашел Тэхена на пляже. Чонгук прищурился. Изображение было зернистым, но фигура человека, стоящего на краю пирса, была четкой. Высокий, широкоплечий, в темной одежде. И когда этот человек повернулся к камере — у Чонгука перехватило дыхание. — Это... это я. — Это не ты, — сказал Хосок. — Потому что в эту ночь ты был у меня дома. Мы смотрели футбол, пили пиво. Ты уснул на диване, я тебя укрыл пледом. Есть свидетели, мы были втроем — я, ты и Юнги. — Тогда кто это? — Я увеличил лицо, — Хосок нажал несколько клавиш, изображение приблизилось, стало чуть четче. — Смотри. Те же черты. Та же форма бровей, носа, губ. Но одежда — странная. Как будто из другого времени. Мешковатая, грубая. И он босиком, Чонгук. Он стоит на бетоне босиком, смотрит на море, а потом... потом просто шагает в воду. — И что? Утонул? — Не знаю. Камера больше его не зафиксировала, — Хосок откинулся на спинку стула. — Брат, я не знаю, как это объяснить. Но я точно знаю, ты не сходишь с ума. По крайней мере, не в этом вопросе. Чонгук молчал. Он смотрел на застывшее лицо своего двойника — чужое и одновременно до боли знакомое. В груди поднималась волна чего-то темного, липкого. Не гнева. Не страха. Отвращения. — Это он, — сказал он наконец. — Тот, кто избивал Тэхена и детей. Тот, кто хотел их продать. Я чувствую это. — Ты не можешь знать наверняка. — Могу, — Чонгук поднял на брата глаза — красные, воспаленные, но горящие странным огнем. — Потому что, когда я смотрю на это лицо, меня тошнит. Физически. Я хочу разбить экран. Я хочу найти этого человека и убить его голыми руками. Это не ревность. Не злость на себя. Это... — он запнулся, подбирая слово, — это праведная ненависть, монстру, который носит мое лицо. Хосок долго смотрел на брата. Потом протянул руку и сжал его плечо. — Мы найдем его, — уверил Хосок. — Если он жив. Если он тоже перешел в этот мир — мы найдем. И ты докажешь Тэхену, что ты — не он. — А если не докажу? — Тогда будешь жить с этим. Но хотя бы будешь знать правду. Чонгук убрал руку брата и снова уставился в экран. — Сделай распечатку. Я хочу показать отцу.

***

Вечером того же дня, когда дети уже спали, а Тэхен сидел в саду на качелях, глядя на закат, Хосок позвонил отцу. — Отец, — сказал он, отойдя в кабинет. — Я нашел запись. Это двойник. Стоит на пирсе там же где нашли Тэхена. Намджун молчал долго. Так долго, что Хосок подумал — связь прервалась. — Я знаю, — наконец сказал отец. Голос его был усталым, почти сломленным. — Я видел этого человека. В ту ночь, когда Тэхен убежал из больницы. Он стоял у входа в парк. Смотрел на здание. И улыбался. — Что?! — Хосок вскочил со стула. — И ты молчал? — Я не знал, кто это. Мне показалось, что у меня обман зрения. Сказал бы полиции — меня бы сочли сумасшедшим. Сказал бы тебе — ты рванул бы его искать и наделал глупостей, — Намджун тяжело вздохнул. — Я провел ДНК-тест, сын. Той ночью, когда этот человек стоял у парка, я... я взял окурок, который он выбросил. И сравнил с ДНК Чонгука. — И? — Совпадение практически сто процентов. Это не близнец, не двойник. Это... генетическая копия. Или он сам, но из другого времени. Я не знаю. Я не ученый, я врач, черт возьми! Хосок закрыл глаза. В голове шумело. Картина складывалась чудовищная — и одновременно все объясняющая. — Отец, — сказал он твердо. — Ни слова Тэхену. Пока. Он не выдержит. — Я знаю. — И Чонгуку пока не говори. Он и так на грани. — Понимаю. — Мы найдем этого человека. И мы разберемся. Без крови. Без самосуда. — А если он найдет их первым? Намджун посмотрел на дверь кабинета, за которой в гостиной Сокджин поил Тэхена чаем с мятой, а дети сопели в спальне, укрытые мягким одеялом. — Не найдет, — сказал Хосок. — Потому что я не дам.

***

Следующие дни были практически похожи друг на друга. С утра приезжал доктор Пак, после визитов которого Тэхен становился более активным и расслабленным. Днем Тэхен и Сокджин занимались домом и садом. Дети носились весь день как угоревшие и только в обеденный перерыв с горем пополам Тэхену удавалось уложить их на дневной сон. Сокджин сказал, что так необходимо делать, так как они еще маленькие и нужно давать отдохнуть детской нервной системе. Вечером дети уснули рано — утомились от новых впечатлений, от мороженого, которое купил Намджун, от плюшевого зайца, с которым Сомин не расставался даже в ванной. Тэхен посидел с ними, погладил по спинкам, послушал ровное дыхание — и вышел в коридор. Сокджин сидел в гостиной, вязал что-то розовое — маленькое, детское. Увидел омегу, отложил спицы. — Не спится? — Привык просыпаться каждые полчаса, проверять, живы ли дети, — Тэхен сел на диван, поджав ноги. — А здесь... тихо. Безопасно. Я не умею быть в безопасности. Сокджин понимающе кивнул. — Первое время я тоже не спал. Когда мы с Намджуном только поженились, я каждую ночь просыпался в холодном поту. Мне казалось, что он... что он ударит. Потому что мой отец бил моего папу. И я вырос с мыслью, что все альфы такие. — А он? — тихо спросил Тэхен. — Он никогда не поднимал на меня руку. Даже голос не повышал. Самое страшное, что он сделал — накричал на меня, когда я потерял ключи от машины в сугробе. А потом извинялся три дня, — Сокджин улыбнулся воспоминанию. — Они есть, Тэхен. Хорошие альфы. И их много. — Чонгук — хороший? — вопрос вырвался раньше, чем Тэхен успел его остановить. Сокджин помолчал. Провел рукой по вязанью, разглядывая розовую пряжу. — Мой сын — хороший человек, — сказал он наконец. — Но я не могу заставить тебя в это поверить. Это ты должен увидеть сам. Когда будешь готов. — А если я никогда не буду готов? — Тогда он будет ждать, — Сокджин поднял глаза, и в них была такая глубокая, выстраданная уверенность, что у Тэхена перехватило дыхание. — Он может быть нетерпеливым, импульсивным, иногда глупым. Но ждать он умеет. Ради тех, кого любит — умеет. Тэхен опустил голову, рассматривая узор на ковре. — Я не могу простить его за то, что он не делал, — прошептал он. — Но я не могу и простить себя за то, что боюсь его. — Не надо себя винить. Твои чувства — это не преступление. Это защита. Ты выжил, потому что боялся. А теперь... теперь у тебя есть роскошь бояться чуть меньше. — Роскошь? — горько усмехнулся Тэхен. — Да. Роскошь безопасности. Пользуйся ей. Пока не научишься верить. Сокджин протянул руку. Тэхен посмотрел на нее — на тонкие пальцы, теплые, без единого намека на угрозу — и вложил свою. Ладонь к ладони. Омега к омеге. — Спасибо, — сказал омега. — За то, что не требуешь. — Я тоже умею ждать, — повторил Сокджин. — Мы все здесь умеем ждать. За окном догорал закат. Где-то в саду зажглись фонарики. И впервые за многие годы Тэхен подумал: «А может быть, когда-нибудь я перестану ждать удара. И просто... буду жить». — Можно я посижу здесь? — спросил он. — С тобой. Немного. — Сиди сколько хочешь. И они сидели — два омеги, разделенные веками, но объединенные общим страхом и общей надеждой — пока за окном не погасли последние лучи солнца, а в небе не зажглись первые звезды. Чужие звезды. Но все равно прекрасные.