Чужие берега

Время шло медленно, но за эти несколько насыщенных теплом и заботой дней, Тэхен впервые перестал вздрагивать от каждого шороха. Дети научились хорошо пользоваться не только палочками, но и вилкой, и ножом.       Сомин перестал просыпаться по ночам с криком. За эти несколько дней Чонгук похудел ещё на пару килограммов, перестал бриться и почти не выходил из квартиры. Но сегодня всё должно было измениться. Сокджин стоял у двери гостевой спальни, мял край фартука и не решался войти. За завтраком Тэхен был сам не свой — вертел палочки в пальцах, не доел кашу, а на вопрос «что случилось?» ответил коротко: «Сон плохой приснился». — Тэхен? — Сокджин тихонько постучал. — Можно войти? — Да. Омега сидел на подоконнике, обхватив колени руками. Дети возились в саду с Намджуном — его выходной! — и он вызвался понянчиться, чтобы дать Тэхену и Сокджину передышку. За окном было солнечно, пахло скошенной травой, но Тэхен смотрел в одну точку, и лицо его было бледным, осунувшимся. — Что случилось? — Сокджин сел рядом, на край широкого подоконника. — Расскажи. — Я вспомнил, — голос Тэхена был чужим, безжизненным. — Как он впервые ударил Соми. Ей было три месяца. Она плакала. Муж пришёл пьяный, велел замолчать. Соми не замолчала. Тогда он... — Тэхен судорожно сглотнул, — он схватил ее и швырнул в стену. Я успела поймать. Поймала за секунду до удара. А потом муж бил меня, жестоко и беспощадно. За то, что не дала убить, что посмела защищать… Сокджин молчал. Он не мог говорить — горло сдавило спазмом. Вместо слов он просто взял Тэхена за руку и сжал. — Я не понимаю, — Тэхен наконец повернул к старшему омеге лицо, и глаза его были сухими, но страшными — в них горело что-то похожее на безумие, — почему я не убила его? Почему не вонзила нож в горло, когда он спал? Почему я боялась? Почему я просто... терпела и надеялась, что он станет лучше? — Потому что ты хороший человек, — тихо сказал Сокджин. — Хорошие люди не убивают. Даже когда должны. — Тогда я — дура, — Тэхен отвернулся к окну. — Дура, которая подвергла своих детей опасности. — Ты — мать, которая сделала всё, что могла. И которая в конце концов сбежала, спасая себя и своих детей. Это главное. Тэхен замолчал. Долго смотрел, как Намджун качает на качелях Джимина, а Сомин собирает в формочку песок из песочницы. Маленький омежка что-то напевал — незнакомую мелодию, услышанную по телевизору. — Сокджин, — сказал омега внезапно. — Я хочу увидеть Чонгука. — Что?! Сокджин подскочил на подоконнике так резко, что чуть не свалился на пол. — Зачем? Ты уверен? Мы же договаривались — время, постепенно... — Это моё решение, — Тэхен говорил спокойно, даже слишком спокойно. — Я не могу больше прятаться. Я не могу каждую ночь просыпаться от мысли, что он стоит за дверью и ждёт. Я должен посмотреть ему в глаза. Здесь. В безопасном месте. С тобой. С Намджуном. Если я увижу в нём того монстра — я попрошу его уйти навсегда. А если... — он запнулся, — если нет... тогда, может быть, я смогу перестать бояться. Сокджин молчал. Потом кивнул. — Хорошо. Я поговорю с Намджуном. И с Чонгуком. Но на моих условиях. — Каких? — Встреча здесь, в доме. Детей в это время не будет — я попрошу Намджуна отвезти их в соседний парк. Где-то, на час. Ты и Чонгук будете в гостиной. Я останусь с вами. Если ты захочешь прервать — просто скажи «хватит». Он уйдёт. Я обещаю. Тэхен кивнул. — Когда? — Завтра. Я подготовлю его. И тебя.

***

Чонгук сидел на балконе своей квартиры, смотрел на вечерний город и курил — хотя бросил два года назад. Рука дрожала, сигарета плясала в пальцах, густой дым щипал глаза, но Чонгук не замечал. Перед внутренним взором стояло лицо Тэхена, но не то — изможденное, испуганное, затравленное, которое он видел в парке, а то, настоящее, которое являлось ему в странном сне три ночи подряд. Или не во сне? Грань истончилась с тех пор, как Чонгук понял: разломы между мирами открываются, и Тэхен, этот омега с печальными глазами, перешёл черту с двумя детьми на руках. Но перешёл ли в этот мир и его муж?… Чонгук затянулся глубже. Запах сирени отпечатался где-то на подкорке и сейчас бередил душу. Господи, он не мог забыть этот запах. Он ворвался в его жизнь внезапно, в ту самую секунду, когда Чонгук только нашел омегу и двух плачущих малышей в прибрежном парке. Тэхен — худой, с тёмными кругами под глазами, и два маленьких, прижимающихся к омеге, малышей. Сирень тогда впервые ударила в ноздри, смешиваясь с чем-то тёплым, домашним — мёдом и молоком. Запах весны будоражил рецепторы альфы… А потом анализы ДНК подтвердили то, от чего Чонгуку хотелось разбить не только кулаки о стену: близнецы — его! В том мире, где мужем был не он, а его жуткая генетическая копия, которая Тэхена…       Чонгук не мог думать об этом без тошноты и ярости. Альфа потушил сигарету о перила, хотя раньше никогда не позволял себе таких свинств. Рука всё ещё дрожала. «Он мой!» — пронеслось в голове с первобытной, альфьей яростью. Не потому, что запах и дети, а потому, что когда он случайно коснулся плеча Тэхена, когда пытался привести его в чувства на берегу, омега вздрогнул, а потом — выдохнул. И в этом выдохе было столько облегчения, будто он всю жизнь ждал, когда кто-то тронет его бережно. Тэхен из параллельного мира, где мужчины не пахнут заботой и нежностью, а бьют. Где дети рождаются в поле в антисанитарии. Где омега однажды взял на руки своих детей и бросился в пропасть — только чтобы закончились издевательства… Нет, нет, так не должно быть…       Чонгук закрыл глаза. Внутри разрасталось жуткое, липкое понимание: если Тэхен исчезнет — вернётся в свой мир — он, Чонгук, не сможет дышать. Потому что теперь он знал, как пахнет дом, знал, что у него есть семья, впервые сердце разбивалось о любовь. Потому что он видел, с какой затаенной надеждой, близнецы смотрят на него… Альфа откинул голову назад, глядя на первые звёзды. — Что ты со мной сделал, — прошептал он в пустоту, обращаясь к омеге, который, наверное, сейчас баюкал малышей и тоже не спал. Запах сирени стал чуть сильнее и Чонгук вдруг отчётливо осознал — он не отпустит. Даже если весь мир будет против. Даже если сам Тэхен будет бояться и отказываться. Потому что иногда судьба плюёт на параллельные реальности и просто говорит: это твоё. Возьми, пока не поздно. Защити, позаботься. Не отпускай… Телефон, лежавший возле альфы, завибрировал — папа. — Да, — голос хриплый, как будто он не пил воду несколько дней. — Приезжай завтра в полдень, сынок. Домой. Тэхен хочет тебя видеть, — Сокджин очень переживал как за Тэхена, так и за сына. — Надеюсь ты кушаешь. Хосок сказал, что ты совсем сдался. Чонгуки, милый мой мальчик, пожалуйста, заботься о себе, пока мы заботимся о них. Сердце Чонгука пропустило удар. Затем ещё один. Затем забилось где-то в горле, бешено, хаотично. — Тэхен хочет меня видеть? — переспросил он. — Ты серьёзно? — Да. Но послушай меня, сынок. Очень тебя прошу. Не приближайся к нему, пока он не разрешит. Не касайся его. Не говори громко. Не смотри в глаза ему, смотри в пол. Сейчас он живёт у нас, и для меня безопасность омеги и малышей очень важна. Пожалуйста, Чонгуки, помоги Тэхену успокоиться и начать жизнь с чистого листа, не беспокоясь о будущем. — Да, папа, — выдохнул Чонгук. — Пап, я все понимаю и клянусь, я сделаю все, что скажешь. Спасибо и тебе и отцу, что заботитесь, пока я не могу. — И приведи себя в порядок, сынок, — добавил Сокджин жёстче. — Побрейся. Вымой голову. Надень чистую одежду. Не пугай его своим видом, он и так на грани. — Да, да, конечно. Спасибо. — В двенадцать. Не опаздывай. Пожалуйста. И выспись! Чонгук сидел с телефоном в руке, смотрел на погасший экран и не мог поверить. Он хочет его видеть. Сам. После всего. После его кошмарного лица, которое снится ему в страшных снах... Альфа вскочил, едва не споткнувшись, и побежал в ванную. Включил воду, содрал с себя грязную футболку. Посмотрел в треснутое зеркало — на себя, заросшего, с синяками под глазами. «Ужас ходячий… Как я в таком виде ему покажусь…» Вздохнул и начал бриться. Лезвие скользило по щеке, срезая щетину. Вместе с ней — слой отвращения к себе. Или нет? Может быть, это только иллюзия. Но он должен попытаться. Ради него. Ради детей.

***

Тэхен проснулся в пять утра. Не мог спать — желудок скручивало от напряжения, ладони потели, сердце выстукивало бешеный ритм. Дети ещё спали — Сомин обнимал плюшевого зайца, Джимин раскинулся звёздочкой. Он вышел в сад. Босиком по росе, по холодной траве. Вдохнул полной грудью — пахло утром, землёй, жизнью. — Не спится? — Намджун сидел на скамейке с чашкой кофе. Увидел омегу, подвинулся. — Садись. Тэхен сел рядом, на самый край. — Я боюсь, — признался он. — Очень. — Знаю, — Намджун говорил тихо, чтобы не разбудить дом. — Но ты сильный. Ты сможешь посмотреть в глаза одному альфе. Тем более, он не кусается. — Я не его боюсь. Я боюсь себя, — Тэхен спрятал лицо в ладонях. — А что, если я ударю его? А что, если закричу? А что, если, увидев его лицо, я снова превращусь в ту испуганную, затравленную женщину, которая лежала на соломе и молила о смерти? — Ты имеешь на это право, — сказал Намджун просто. — Ты имеешь право кричать, плакать, бить его. Но знаешь что? Ты не сделаешь этого. Потому что ты не хочешь быть похожей на того монстра. Тэхен поднял голову. Посмотрел на альфу — такого большого, неловкого, с вечно взлохмаченными волосами. И вдруг понял: он не боится его. Даже зная, что он альфа. Даже зная, что он мог бы быть опасен. — Почему ты не боишься меня? — спросил омега. — Я чужой, странный, не из вашего мира. Я мог бы украсть, обмануть, причинить боль. — Потому что ты не такой, — улыбнулся Намджун. — Ты омега, который перешёл море, чтобы спасти детей. Ты не способен на зло. Только на защиту. — Откуда вы знаете? — Я — врач, — усмехнулся Намджун. — Я за двадцать лет в больнице научился отличать хороших людей от плохих. Ты — хороший. Чонгук — хороший. Просто тебе досталось слишком много боли. Но это не навсегда, поверь. Тэхен хотел возразить, но не нашел слов. Вместо этого он просто остался сидеть рядом с Намджуном, слушая утренних птиц, и ждал. Ждал, когда солнце поднимется выше. Когда проснутся дети. Когда наступит полдень.

***

Чонгук приехал на полчаса раньше. Стоял у ворот, не решаясь нажать кнопку звонка. В руке — маленький букет. Не роз — Сокджин предупредил, что чужие запахи пугают Тэхена. Полевые цветы. Ромашки, васильки, несколько веточек лаванды. Он побрился. Вымыл голову. Надел чистую светлую рубашку — мял её в руках десять минут, пытаясь разгладить невидимые складки. Выглядел он всё равно плохо — осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, похудевший настолько, что рубашка висела как на вешалке. Но лучше, чем неделю назад. — Ты будешь стоять или зайдёшь? — раздался голос из динамика над калиткой. Сокджин видел его через камеру. — Зайду, — хрипло ответил Чонгук. Калитка щёлкнула и открылась. Он вошёл в сад — тот самый, где Тэхен сидел на качелях, где Сомин собирал лепестки роз, где Джимин учился залезать на яблоню. Внутри было тихо. Детей не слышно — Намджун увёз их в парк, как и договаривались. Сокджин встретил его в прихожей, окинул быстрым взглядом. — Нормально, но могло быть лучше, — кивнул, улыбнувшись, омега, обняв сына. — Иди за мной. И помни: ни одного резкого движения, пожалуйста. — Я помню, пап. Гостиная была залита солнцем. Тэхен сидел в кресле у окна, спиной к свету — силуэт, почти чёрный на фоне ярких лучей. Он не встал при его появлении. Только пальцы вцепились в подлокотники, побелели. Чонгук остановился у порога, не делая лишнего шага. — Здравствуй, Тэхен, — сказал он тихо. Тишина. — Здравствуй, — ответил наконец омега. Голос его дрожал, но он смотрел. Прямо на него. На лицо, которое было лицом его мучителя. И не отводил взгляда. — Я принёс цветы, — Чонгук протянул букет. — Полевые. Они не пахнут сильно. Можешь выбросить, если не нравятся. Сокджин взял букет, поставил в вазу на столике между ними — нейтральная территория. — Садись, — сказал Тэхен, кивнув на стул напротив. Чонгук сел. Аккуратно, на самый край, сцепив пальцы в замок, чтобы не дрожали. — Ты изменился, — заметил Тэхен. — Похудел. — Не спал много. Не ел. — Из-за нас? — Из-за себя, — Чонгук опустил взгляд на свои руки. — Я видел сны. Ужасные. Я избивал там женщину... тебя. Я хотел продать детей. Просыпался в поту, с криком. И не знал, как с этим жить. — Это были не твои сны, — сказал Тэхен жёстче, чем хотел. — Это мои воспоминания. — Знаю. Но они стали моими. Я не могу от них избавиться, — Чонгук поднял голову. — Тэхен, я не прошу прощения за то, что сделал другой. Я даже не прошу тебя верить, что я не такой. Я просто хочу... я хочу, чтобы ты знал: я не буду приближаться без твоего согласия. Я не буду требовать прав на детей. Если ты захочешь уехать — я помогу. Если захочешь остаться здесь — оставайся. Если захочешь, чтобы я исчез из вашей жизни навсегда... я исчезну. — И ты сможешь? — Тэхен наклонил голову. В его голосе не было насмешки — только горькое любопытство. — Сможешь жить, зная, что где-то есть твои дети, которых ты никогда не увидишь? — Нет, — Чонгук не стал врать. — Не смогу. Но я буду жить. Потому что это лучше, чем мучить вас своим присутствием. Тэхен замолчал. Он смотрел на него — на этого чужого альфу с таким знакомым лицом. Искал в его глазах жестокость, холод, равнодушие. Но находил только боль. Такую же, как у него. Может быть, даже сильнее. — Я не знаю, что делать, — наконец признался он. — Я не умею доверять. Я не умею прощать. Я умею только бояться и защищать. — Тогда не прощай, — сказал Чонгук. — Не верь. Просто... позволь мне быть рядом. На расстоянии. Где ты скажешь. День за днём, месяц за месяцем. Я докажу, что я — не он. — А если я не поверю? — Тогда, — Чонгук сглотнул, — тогда я буду жить с этим шрамом на сердце. Как ты живёшь со своими шрамами. Сокджин, до сих пор молчавший, тихонько вышел из комнаты — оставил их вдвоём. Это был риск, но он чувствовал: сейчас им никто не нужен. Только они двое — омега и альфа, разделённые стеной из чужой жестокости и общей надеждой. — Дети, — сказал Тэхен после долгой паузы, — они спрашивают о тебе. Иногда. — Правда? — голос Чонгука дрогнул. — Сомин называет тебя «добрый дядя, который принёс еду». Джимин молчит, но я вижу, что он хочет тебя узнать, — Тэхен провел рукой по лицу, устало, как после долгой работы. — Я не могу запретить им думать о тебе, надеяться. Но я не могу и позволить тебе приблизиться. — Я понимаю. — Нет, не понимаешь, — Тэхен встал. Подошел к окну, спиной к нему. — Ты не понимаешь, как это — смотреть на ребёнка и видеть в его улыбке лицо того, кто тебя избивал… лицо, от которого тебя тошнит. — Скажи, что мне сделать? — Я не знаю, — Тэхен резко обернулся. В его глазах блестели слёзы, но он не плакал. — Дело в том, что ты — это он. Другой — но с тем же лицом, теми же руками, тем же голосом. И когда я закрываю глаза, я не вижу разницы. Чонгук медленно поднялся. Сделал шаг назад — не вперёд, а назад, к двери. — Тогда я уйду. Пока ты не откроешь глаза и не увидишь меня настоящего. — Стой, — Тэхен сам не понял, почему сказал это. — Не уходи. Я... я хочу попробовать. Посмотреть на тебя без страха. Хотя бы одну минуту. Чонгук замер. Сердце его колотилось так, что он боялся — Тэхен услышит. Они стояли друг напротив друга — несколько шагов разделяло их. Тэхен смотрел ему в глаза, и Чонгук не отводил взгляда, хотя каждый нерв кричал: «Опусти глаза, ты пугаешь его, ты альфа, ты опасен». — Твои глаза, — сказал Тэхен. — Другие. У того были пустые, мёртвые. А у тебя... у тебя они болят. Как будто ты смотришь в пропасть. — Потому что я смотрю на тебя, — прошептал Чонгук. — И вижу всю боль, которую причинил... не я. И не знаю, как её убрать. — Никак, — Тэхен шагнул вперёд. Один шаг. Самый маленький. — Её нельзя убрать. Её можно только залечить. Временем. Поступками. — Я готов ждать, — сказал Чонгук. — Знаю, — кивнул Тэхен. И вдруг улыбнулся — едва заметно, уголками губ. Впервые. — Сокджин сказал, что ты умеешь ждать. Чонгук не знал, плакать ему или смеяться. В груди разрывалось что-то огромное, горячее. — Можно мне... — он запнулся, — можно мне иногда приходить? Не в дом, а в сад? Посидеть на скамейке? Просто побыть рядом? Тэхен посмотрел в окно. Там, на качелях, ветер колыхал пустое сиденье. — Раз в неделю, — сказал он. — По выходным. Если дети будут хотеть — я выведу их. Ты можешь с ними поиграть. — Спасибо, — выдохнул Чонгук. — Не благодари, — Тэхен снова стал серьёзным. — Я делаю это не для тебя. Я делаю это для них. Чтобы они не выросли с мыслью, что у них не было отца. — Я буду лучшим отцом, — сказал Чонгук. — Клянусь. — Докажи, — ответил Тэхен и отвернулся к окну. Это был не конец страха. И не начало доверия. Это был крошечный, хрупкий мостик через пропасть, по которому они могли бы пойти — если захотят. Очень медленно. Очень осторожно. Чонгук вышел из дома с лёгкой дрожью в коленях. Солнце светило в глаза, и он щурился, как слепой крот, вылезший на свет. На скамейке у ворот сидел Намджун с детьми — они уже вернулись из парка. Сомин держал на коленях плюшевого зайца, Джимин размахивал игрушечным мечом. — Дядя Чонгук! — закричал Сомин, увидев его. — Ты плинёс что-то вкусное? Чонгук растерянно улыбнулся, полез в карман и нашёл мятную конфету — единственное, что было. — Вот, — протянул он. — Поделитесь с братом. — Пасиба, — Сомин схватил конфету, разорвал обёртку, сунул в рот. — Дядя, а ты будешь к нам плиходить? Мама казала, что ты будешь. — Если мама разрешит, — осторожно ответил Чонгук. — Она лазрешит, — уверенно заявил Джимин, не глядя на него. — Я поплосю. Чонгук посмотрел на Намджуна — тот улыбнулся и пожал плечами, мол, дети есть дети. — До свидания, малыши, — сказал Чонгук и, не оглядываясь, пошёл к калитке. — Спасибо, отец. Сердце его плакало и смеялось одновременно. Позади остался дом, где жила его семья — чужая, напуганная, но его. Впереди — неделя ожидания. И воскресенье. Первое воскресенье, когда он сможет просто посидеть в саду и посмотреть, как его дети играют на траве. Этого было мало.       Но это был первый шаг

***

Тэхен кормил детей ужином. Сомин уплетал рис с омлетом и овощами, Джимин ковырял брокколи, отодвигая его на край тарелки. — Я видел папу, — сказал вдруг Джимин. — В саду. Он пишёл. Тэхен замер с палочками в руке. — Он не папа, — поправил он. — Он просто... дядя Чонгук. — У него ицо как у папы, — упрямо сказал альфочка. — Но он дугой. Он не бёт. — Пока не бьёт, — вырвалось у Тэхена, и он тут же пожалел. Джимин поднял на омегу серьёзные глаза. — Мама, если он удалит — я его сам удалю. У меня меч есть. Я тебя застистю. Тэхен не знал, плакать или смеяться. Он просто обнял сына, прижал к себе, вдыхая запах его волос — детский шампунь, солнце и что-то неуловимо родное. — Не надо никого бить, — прошептал он. — Мама сама разберётся. — А ты слабый, — сказал Джимин, не в упрёк, а констатируя факт. — Тебя все бют. Я буду бошой — никто не посмеет. — Спасибо, мой защитник, — Тэхен поцеловал его в макушку и посмотрел на Сомин — тот уже съел всё и теперь рисовал пальцем в остатках риса на тарелке какого-то зайца. — А я буду доблый, как дядя Чонгук, — объявил омежка. — И буду линосить вкусности. — Носить, — автоматически поправил Тэхен. — И это... это хорошее желание. Он убрал тарелки, вытер стол. За окном темнело. Где-то там, в своей пустой квартире, сидел Чонгук и, наверное, тоже смотрел в окно. — Мама, — позвал Сомин, зевая, — а ты его юбишь? — Кого? — не понял Тэхен. — Дядю Чонгука. Ты его юбишь? Тэхен долго молчал. Вспоминал его растерянное лицо, дрожащие руки, слова: «Я не прошу прощения за того, другого». И свои — «Я не умею прощать». — Я не знаю, птичка моя. Но, может быть, когда-нибудь... — А мы подофдём, — кивнул Сомин. — Мы умеем фдать. Тэхен улыбнулся. Впервые за долгое время — не горько, не через силу. Просто улыбнулся, потому что дети — его дети — учили его жить заново.Тэхен улыбнулся. Впервые за долгое время — не горько, не через силу. Просто улыбнулся, потому что дети — его дети — учили его жить заново. И возможно, когда-нибудь, он научится и примет эту новую жизнь.