Чужие берега

Первое воскресенье Чонгук ждал как приговор. Всю неделю он считал дни — зачёркивал их на настенном календаре. Пять чёрточек. Шесть. Семь. Каждая давалась с трудом. Он почти не спал: ложился в два, вставал в шесть, а в промежутках лупил по груше в зале, где парни уже начали шарахаться от него и никто не становился с ним в спарринг, видя неконтролируемую ярость альфы. Каждую минуту Чонгук прокручивал в голове сценарии. Что скажет? Как посмотрит? Не выгонит ли его омега сразу у калитки? В субботу вечером он перебрал весь шкаф с одеждой. Рубашки казались слишком официальными, футболки — неряшливыми. В итоге выбрал простую чёрную водолазку: она скрывала худобу и не выглядела вызывающе. И всё равно, глядя в зеркало, он увидел чужого — бледного, с тенями под глазами, с запавшими щеками мужчину. «Ты нужен Тэхену и деткам живым и здоровым», — сказал Сокджин в последнюю их встречу. Он запомнил эти слова. Чонгук приехал к десяти утра — слишком рано. Но альфа не мог больше сидеть в квартире. Стены давили, воздух казался чужим. Он стоял у калитки с пакетом в руках. Внутри — детские раскраски с крупными картинками, чтобы удобно было закрашивать; фломастеры на водной основе, которые не пахнут и легко отстирываются (он проверил на собственной руке), и коробка домашнего печенья, испечённого собственноручно. Две партии ушли в мусорное ведро. Первая сгорела дотла — он забыл про неё, уставившись в стену. Вторая расплылась, потому что он положил слишком много масла. Третья… третья получилась съедобной. Чуть кривобокой, но Сокджин по телефону сказал: «Хорошо, вези. Должно быть вкусно». Солнце только начинало пригревать. На траве ещё лежала роса — мелкая, холодная, она сверкала в лучах тысячами крошечных огоньков. Где-то лаяла собака, и этот обычный, мирный звук казался Чонгуку почти невозможным. Как будто весь мир живёт своей жизнью, а он застыл в ожидании. — Ты рано, сынок, — Сокджин открыл калитку бесшумно, так, что Чонгук вздрогнул. Папа окинул его оценивающим взглядом — быстрым, но внимательным. Сегодня Чонгук выглядел чуть лучше, но всё ещё худой. Сокджин шагнул вперёд и обнял его. Крепко, по-родительски — не чопорно, не формально, а так, чтобы Чонгук почувствовал тепло. От Сокджина пахло кофе и выпечкой, уютом и спокойствием. Чонгук на секунду замер, а потом закрыл глаза и выдохнул, затем первый глубокий вдох за последние дни. — Чонгуки, нужно кушать, — сказал Сокджин ему прямо в макушку, не отпуская. — Ты нужен Тэхену и деткам живым и здоровым. Не заставляй родителей волноваться. Непонятно, что ждёт впереди нас всех. Пожалуйста, сынок, возьми себя в руки. Хорошо? Дети ещё завтракают. Подожди пока в саду. — Прости, папа, я буду кушать, — прошептал он и впервые за последние дни его сердце перестало трепетать, будто испуганная птица. — Спасибо. Сокджин отстранился, заглянул в глаза, кивнул — и Чонгук прошёл на скамейку, сел, положил пакет рядом с собой и замер. Ветер обрывал последние листья со старой яблони, которые падали медленно, кружась. Один упал ему на ладонь — он не стряхнул, просто смотрел, как осень раскрасила листву. Красиво. Слишком красиво. Через большое панорамное окно гостиной была видна залитая солнцем комната, белые шторы, слегка колышущиеся от сквозняка, и семья за завтраком. Сомин карабкался на стул — животом вперёд, болтая ногами, как маленький утёнок. Футболка у него задралась, открывая круглый животик. Сокджин, проходя мимо, машинально поправил — омежка пискнул, но не обиделся. Джимин важно нёс свою тарелку к раковине — пластиковую, с динозавром на дне, и шёл так сосредоточенно, будто нёс хрусталь. Остановился на полпути, поправил сползающие штаны, пошёл дальше. Никто ему не помогал — он сам, уже взрослый. А потом в проёме появился Тэхен. Чонгук выдохнул — и забыл, как вдыхать снова. Омега был в простом мягком домашнем костюме. Волосы ещё мокрые после душа — русые, тяжёлые, они падали на плечи, оставляя на сером хлопке тёмные следы. Он заправлял прядь за ухо — машинально, не глядя — и что-то говорил детям, но Чонгук не слышал слов. Только видел, как двигаются его губы. Только видел, как солнечный свет падает на его шею, ключицы, на то место, где бьётся пульс. Тэхен мельком глянул в окно, заметил его… и не отвернулся. Просто кивнул. Коротко. Почти незаметно — движение головы на пару миллиметров. Но Чонгук увидел. Он бы заметил этот кивок даже сквозь бурю, сквозь толпу, сквозь конец света. Прошло пять минут. Десять. Чонгук не двигался, боясь спугнуть удачу. Он сидел, вцепившись пальцами в край скамейки — дерево было тёплым от солнца, шершавым, с мелкими заусенцами. Птицы щебетали в саду — не одна, целый хор, и среди этого щебета Чонгук вдруг отчётливо услышал своё сердце. Слишком громко. Слишком быстро. Будто оно пыталось выскочить. Солнце поднималось выше, припекая макушку. Чонгук зажмурился на секунду — и в тот же миг услышал топот. Частый, лёгкий, как дробь. — Дядя! Он не понял, кто закричал первым — Сомин или его собственное сердце, которое наконец-то прорвалось сквозь рёбра. Омежка выбежал из дома босиком, и Чонгук успел заметить, как сверкнули на солнце мокрые следы на крыльце, - наверное так торопился, что что-то пролил. На Сомине были шорты с котёнком — смешные, с ушками на карманах, и футболка с единорогом с радужной гривой. Омежка бежал, раскинув руки, как самолёт, и волосы — русые, как у Тэхена — развевались за ним. Следом, более степенно, но тоже быстро, вышел Джимин. В руке — игрушечный меч из ярко-оранжевого пластика, на поясе — пистолет. Полный боевой комплект. Шёл он с таким видом, будто патрулирует границу, и только в самом конце, заметив, что брат уже у цели, тоже прибавил шагу. Чонгук улыбнулся так широко, что глаза защипало от момента, пока ещё не до конца осознанного счастья. Он не улыбался так уже… он не помнил, когда вообще улыбался в последний раз. — Привет, — голос сел, пришлось откашляться. — Я принёс вам подарки. — Что?! — Сомин подбежал первым, вцепился в пакет обеими руками. — Дими, смотли! Каляски! — Да, раскраски, — у Чонгука внутри всё дрожало. — И фломастеры. Хочешь, нарисуем что-нибудь? — Хочу! Сомин уже приседал на корточки прямо на траву, не дожидаясь разрешения. Он раскрыл первую раскраску — там был кролик с огромными ушами — и прижал ладошку к странице, словно боялся, что картинка улетит. Джимин подошёл медленнее. Остановился в трёх шагах. Скрестил руки на груди — так, как делают взрослые, когда хотят показать, что их не купишь за красивые обёртки. Игрушечный меч он держал наготове, чуть выставив вперёд — в любой момент готов отразить атаку. — А мне? — спросил он с вызовом. — И тебе. Чонгук достал из пакета вторую коробку — такую же, но с динозаврами на обложке. Там был тираннозавр с распахнутой пастью — зелёный, зубастый, каким его рисуют все дети на свете. Фломастеры с блёстками внутри — синие, красные, золотые — переливались в лучах солнца, как драгоценности. — Ты же любишь динозавров? Сокджин сказал. — Юбью, — Джимин не сдавал позиций — стоял всё также, скрестив руки, но подбородок чуть опустился, и в глазах мелькнуло то самое детское, которое не умеет притворяться. — Тианазавл самый сильный. — Самый сильный и самый глупый, — вставил Чонгук совершенно серьёзно. — У него лапки маленькие — видишь, на картинке? — он ткнул пальцем в раскраску. — Вот такие. А вот стегозавр — круче. — Нет, не глупый! — обиделся Джимин, и щёки его порозовели — то ли от солнца, то ли от возмущения. — Тианазавл клуче всех! Он всех кусал! — Ладно, сдаюсь. — Чонгук поднял руки. — Тираннозавр — король. А ты, значит, его главный рыцарь? Джимин подозрительно сощурился. Секунду он смотрел на Чонгука так, будто решал, не оскорбление ли это. Потом перевёл взгляд на пакет, на сверкающие фломастеры, на раскраску, где тираннозавр стоял на скале и рычал на луну. — Мофет быть, — сказал он наконец, и это «мофет» было сказано с таким королевским величием, что Чонгук едва не рассмеялся. — Тогда возьми свои раскраски и защити их от драконов. Джимин не удержался. Шагнул вперёд — совсем близко, так что Чонгук почувствовал запах ребёнка: солнце, мыло, что-то сладкое, детское. Схватил пакет, заглянул внутрь. Фломастеры блестели, раскраски шуршали — и в этом шорохе было что-то до невозможного счастливое. — Пасиба, — буркнул альфочка и, развернувшись, понёс добычу к скамейке — важно, неся пакет перед собой, как священную реликвию. Сел на самый край, положил раскраску на колени, открыл на первой странице — и замер, разглядывая тираннозавра с явным благоговением. Чонгук перевёл дух. Один — ноль. Не в его пользу — нет, счёт здесь был совсем другим, непредсказуемым, сложным. Но хотя бы не проигрыш. — Дядя, исуй зайку? Сомин уже сидел на траве — точнее, лежал на животе, подперев щёку кулачком, и болтал босыми ногами в воздухе. Раскраска лежала перед ним, кривобоко, на первой странице — тот самый кролик с длинными ушами. Чонгук опустился на колени рядом, взял фломастер — зелёный, потому что зайцы бывают разными — и придвинулся ближе. Плечо Сомина пахло детством. — Смотри, сначала круг — это голова. Потом уши — длинные такие, чтобы слышать, где морковка. Он рисовал медленно, специально делая линии неровными — потому что не хотел, чтобы его рисунок был лучше, чем у ребёнка. Сомин следил за каждым движением фломастера, открыв рот, и иногда вздыхал — от восторга или нетерпения, непонятно. — А гласки? — спросил омежка, когда голова с ушами была готова. — А глаза — вот так. Две точки. — Клуглые? — Круглые. Смотри, как у тебя. Сомин хихикнул и вдруг прижался плечом к его руке. Просто — словно это было самым естественным делом на свете. Чонгук замер. Рука застыла в воздухе. Дыхание остановилось. Он чувствовал тепло маленького тела через ткань водолазки, чувствовал, как Сомин чуть покачивается, устраиваясь поудобнее. От омежки пахло Тэхеном — молоком, мёдом, чем-то неуловимо родным, как запах дома, в который ты вернулся после долгих лет. Мой сын. Он касается меня. Он не боится. — Дядя, а ты будишь папой? — спросил Сомин, не поднимая головы от раскраски. Голос был спокойным, будничным, как будто он спрашивал, будет ли завтра солнце. Чонгук поперхнулся воздухом. Фломастер выпал из пальцев, упал в траву. Чонгук не заметил. В голове звенело — как будто кто-то ударил в колокол. — Я... — голос сел. Он откашлялся. — Я хотел бы. Если мама разрешит. — Мама боится, — серьёзно сказал омежка — и поднял голову, и посмотрел на Чонгука своими большими, тёплыми, до невозможного чистыми глазами. — Я знаю. Она боится пап. Длугой папа. Но ты — дядя. Ты не бёшь. — Никогда не ударю, — пообещал Чонгук тихо-тихо, почти одними губами. — Ни тебя, ни брата, ни маму. Никогда. Слышишь, Сомин? Никогда в жизни. — Тогда ты будишь папой, — Сомин поставил жирную точку фломастером — такую жирную, что фломастер, кажется, чуть не сломался. Поднял голову. Улыбнулся.— Я так ишил. Чонгук не нашёлся, что ответить. Он только погладил сына по волосам — осторожно, кончиками пальцев, боясь нарушить хрупкое доверие. Волосы были мягкими, чуть влажными на макушке — наверное, Тэхен не досушил после мытья. Сомин не отстранился. Наоборот — придвинулся ближе, так, что его голова легла Чонгуку на колено. И Чонгук закрыл глаза. Трава пахла землёй и утренней свежестью. Яблоня роняла листья, и один опустился на руку Сомина. Омежка подул на него, листок перевернулся в воздухе и упал на раскраску, прямо на нарисованного зайца. — Смотли, — прошептал Сомин, — зайка шьяпу надел. — Красивая шляпа, — сказал Чонгук, срывающимся голосом от нервного напряжения.

***

В доме, у стеклянной двери, стоял Тэхен. Он прижал ладонь к холодному стеклу — и на мгновение ему показалось, что он чувствует тепло, идущее из сада. Тепло от солнца, от травы, от двоих, сидящих на траве — большого и маленького. Тэхен смотрел, как Чонгук рисует с Сомином. Как альфа поправляет омежке футболку, сползающую с плеча — быстро, осторожно, не прижимаясь лишний раз. Как убирает руку сразу же, как только футболка становится на место. Как Джимин, притворяясь независимым, подсел к ним и тоже взял фломастер — красный, как кровь. Как Чонгук посмотрел на его рисунок и сказал что-то — Джимин фыркнул, но не отвернулся. — Страшно? — Сокджин подошёл сзади, положил ладонь на плечо Тэхена. — Очень, — признался омега. Голос дрожал, но он не пытался это скрыть. — Но смотрю и не вижу монстра. Только... мужчину, который очень старается. — Потому что он не монстр. Он просто человек, который любит своих детей. — И меня? — вырвалось раньше, чем Тэхен успел подумать. Он замер, испуганный собственными словами. Но Сокджин не рассмеялся, не удивился. Он мягко улыбнулся — той улыбкой, которая появляется, когда видишь что-то очевидное для всех, кроме того, кто находится в центре событий. — Этого он пока не говорит. Слишком боится спугнуть. Но посмотри на него, Тэхен. Посмотри внимательно. Тэхен смотрел. Чонгук действительно украдкой бросал взгляды на окно. На силуэт омеги. Каждый раз — быстро, почти незаметно, словно воровал секунды, на которые не имел права. И каждый раз, встречаясь взглядом, опускал глаза — не из страха... Из уважения. Как будто говорил: «Я знаю своё место, и я рядом. Я просто здесь. Просто забочусь. Вижу тебя и детей, и этого мне достаточно». — Можно я выйду? — спросил Тэхен. — Делай что считаешь нужным. Это твоя жизнь и никто не имеет права решать за тебя, — Сокджин убрал руку.

***

Тэхен отодвинул стеклянную дверь — она скользнула бесшумно, легко — и шагнул в сад. Босиком. Как всегда. Трава под ногами давала привычное ощущение. Ступни чуть холодило, но это было приятно — как напоминание о том, что он здесь, что это не сон, что земля под ногами настоящая. Солнце уже поднялось выше, и тени стали короче. Воздух был прозрачным, до звона чистым, и в нём смешивались запахи: осени, мокрой травы, детского шампуня — и его. Чонгука. Тяжёлый, глубокий, альфа-запах, который почему-то больше не пугал. Который хотелось вдохнуть глубже. — Мама! — Сомин поднял голову, и лицо его светилось. — Смотли, заяц! У него усы! Тэхен подошёл — медленно, чтобы не спугнуть — и сел на траву рядом с сыном. Не глядя на Чонгука. Пока не глядя. Сосредоточился на рисунке — фломастер действительно вышел за край, но заяц получился весёлым, с огромными ушами и круглыми глазами, в которых читалось всё мировое спокойствие. — Красивый, — сказал омега. — Ты молодец. — Это дядя помогай, — Сомин ткнул пальцем в Чонгука — прямо в грудь, твёрдо, уверенно. — Он умеет исовать, да? Чонгук растерянно заморгал. На щеке у него было зелёное пятно — он, наверное, вытер лицо рукой с фломастером. Ресницы дрожали. — Не очень, — сказал он честно. — Но зайцы у меня получаются. — У мамы ючше, — заявил Джимин. Голос был громкий, уверенный, но в нём не было злости. Просто констатация факта. — У мамы всё ючше. — Спорить не буду, — улыбнулся Чонгук. И тут же перевёл взгляд на Тэхена — ищущий, осторожный, полный надежды. Спрашивал разрешения — можно ли ему вообще улыбаться в его присутствии? Можно ли дышать? Можно ли быть? Тэхен кивнул. Чуть-чуть. Почти незаметно — только уголки губ дрогнули, только голова наклонилась. Но Чонгук увидел. И замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. — Ты печенье принёс? — спросил Тэхен, чтобы нарушить тишину — и потому что ему вдруг захотелось попробовать, какое оно - печенье, которое этот странный альфа пёк сам. Сжег две партии. - Сокджин сказал, - но приехал с третьей. — Да. Домашнее. Я сам... — Чонгук запнулся, полез в пакет. Руки дрожали — заметно, крупно. — Ну, пытался. Папа помогал по телефону, потому что первая партия сгорела, вторая была тоже похожа на уголь. Третья... вроде съедобная. — Надо пробовать, - улыбнулся уголками губ омега. Чонгук дрожащими пальцами достал коробку. Обычную картонную коробку, перевязанную бечёвкой — бантик вышел кривым, и он пытался его поправить трижды, но всё равно криво. Открыл крышку. Внутри лежали печенья — неровные по краям, но пахли они очень вкусно. Ванилью, маслом, чем-то ещё — может быть… надеждой. Тэхен взял одно. Осторожно, кончиками пальцев. Надкусил — печенье хрустнуло в утренней тишине достаточно громко. — Суховато, — сказал он. — Прости, — Чонгук тут же сник. Плечи опустились, голова наклонилась, и он стал похож на мальчишку, которого отругали за несделанные уроки. — Но вкусно, — продолжил Тэхен, и в его голосе вдруг проступило что-то тёплое — улыбка? насмешка? нежность? — Очень вкусно. Тэхен передал коробку Сомину. — Поделись с братом, мой хороший. — Уя! — Сомин схватил печенье — сразу два, засунул оба в рот, и щёки его раздулись, как у хомяка. Глаза стали круглыми от счастья. — Кусно, дядя! Джимин, поколебавшись (весь вид говорил: «Меня так легко не купить, я вообще-то главный рыцарь тираннозавра»), всё же слез со скамейки, подошёл — медленно, важно — взял одно печенье. Откусил маленький кусочек. Прожевал. Прожевал ещё раз. И нехотя кивнул — один раз, резко, как будто делал одолжение. — Номайно, — сказал он. «Нормально» в его исполнении прозвучало как высшая похвала. Чонгук чуть не заплакал от счастья. Он сидел на траве, в саду дома родителей, под яблоней, которая с детства кормила их с братом сочными яблоками, рядом с омегой, который боялся его. Или уже нет? Они ели сухое печенье собственного производства альфы — и это было лучшее воскресенье в его жизни. Ветер снова шевельнул ветки, и листья посыпались дождем. Сомин, наевшись, откинулся на траву, раскинув руки и ноги, и уставился в небо. Небо было синим — таким глубоким, чистым, что, казалось, — в него можно было нырнуть. — Дядя, — сказал он мечтательно, указывая пальчиком в небо. — А там есь зайцы? — Есть, — ответил Чонгук, глядя на облака. — Вон тот, похож? — он показал пальцем на пушистое облако чуть в стороне. — Похоф! — закричал Сомин. — У него уши как у моего! — Уши — да. А хвост — как у ёжика. Джимин поднял голову, прищурился. — А тианазавлов нет, — сказал он с сожалением. — У них лапки маленькие, они не доплигнут. — Допрыгнут, — серьёзно возразил Чонгук. — Просто они спят днём. Там же наверху солнце близко — жарко. Вот они и прячутся. Джимин задумался. Потом кивнул — аргумент его убедил. Тэхен смотрел на них, и в груди у него разливалось что-то тёплое, большое, похожее на… он боялся даже в мыслях произнести это слово — на счастье?

***

Когда дети увлеклись раскрасками — Сомин рисовал второму зайцу морковку, Джимин раскрашивал тираннозавра в розовый, потому что «сийный значит къясивый» — Тэхен заговорил. Тихо, чтобы не слышали маленькие уши. — Ты хотел спросить что-то, — сказал он, не глядя на Чонгука. Чонгук помолчал. Собрался с духом. Жёлтый лист упал ему на руку — он не стряхнул. — Тот человек... он бил тебя каждый день? — Почти. — Чем? Вопрос прозвучал глухо. Чонгук не поднимал глаз — боялся, что Тэхен увидит в них то, что не должен видеть. Тёмное. Бешеное. — Руками, — ответил Тэхен ровно, будто перечислял список покупок. — Ногами. Ремнём. Палкой. Всё, что под руку попадётся, — он провёл пальцем по траве, выдирая травинки — одну, вторую, третью. — Однажды толкнул с лестницы. Чонгук закрыл глаза. — А детей? — Детей реже, — Тэхен сорвал травинку, покрутил в пальцах, бросил. — Боялся, что если покалечит, то не продаст. Но пару раз досталось. Сомин упал с крыльца — не сам, он его толкнул. Джимина ударили по голове, когда он заслонил брата. Тишина стала вдруг очень тяжёлой. Казалось даже птицы замолчали. Яблоня замерла. Облака на небе остановили свой бег. Чонгук сидел, сжимая и разжимая кулаки. Внутри него поднималось что-то огромное, тёмное, страшное — но он сдерживал его, заталкивал обратно, потому что не имел права показывать агрессию рядом с омегой, который и так боится. Он дышал медленно — вдох на четыре, выдох на шесть — и смотрел на траву. На муравья, который полз по травинке, ничего не замечая. — Я найду его, — сказал он наконец. Голос был ровным — слишком ровным, как натянутая струна. — Не для того, чтобы... сделать что-то... Чтобы он больше никогда не причинил вам боль. В этом мире. В любом из миров. — Зачем? — Тэхен поднял на него глаза. И Чонгук впервые за всё утро посмотрел на него в ответ — прямо, открыто, не отводя взгляда. В глазах омеги была усталость. Такая глубокая, какая бывает у людей, которые слишком долго жили в страхе. Но была и надежда — маленькая, слабая, как росток на пепелище. Она пряталась в глубине, боялась показаться, но Чонгук её увидел. — Он уже причинил, — сказал Тэхен. — Ничего не исправить. — Я знаю. Но если он здесь, если он перешёл в этот мир — он может найти вас. Я должен быть уверен, что вы в безопасности. — Ты не должен ничего. Ты не обязан… — Обязан, — Чонгук твёрдо встретил взгляд омеги. — Потому что ваша безопасность — единственное, что имеет для меня значение. Я не претендую на роль мужа или отца. Я даже не прошу прощения — я знаю, что его недостаточно. Но я могу быть вашим щитом. Позволь мне хотя бы это. «Щит». Слово повисло в воздухе — тяжёлое, простое. Тэхен долго молчал. Где-то в ветках яблони снова запела птица — сначала робко, потом увереннее, и вскоре к ней присоединились другие. Сомин захихикал, рисуя фломастером на руке Джимина синие точки — тот терпел с видом мученика, но не отнимал руку. — Щит, — повторил Тэхен. — Ты хочешь быть моим щитом? — Вашим. Твоим и детей. — А если я попрошу тебя уйти и никогда не возвращаться? — Тогда я уйду, — не раздумывая, ответил Чонгук. — Но буду следить издалека, чтобы с вами ничего не случилось. — Это называется «сталкинг», — на губах Тэхена мелькнуло подобие улыбки — маленькое, робкое, похожее на солнечный зайчик. — Сокджин говорил. Это плохо. — Я буду делать это незаметно, — серьёзно ответил Чонгук. — Ты даже не узнаешь. Тэхен вздохнул — и это был не тяжёлый вздох усталости, а скорее... смирение? принятие? Или просто усталость другого рода. От борьбы, от страха, от необходимости постоянно быть начеку. — Ты странный, — сказал омега. — В моём мире мужчины не просят разрешения защищать. Они просто... берут. — Я не из твоего мира, — тихо ответил Чонгук. — Знаю, — Тэхен посмотрел на его руки — сильные, крупные, с длинными пальцами и выступающими венами, безвольно лежащие на коленях. Красивые руки. Такие, которыми можно убить. И такими же — уберечь. — Дай мне время, Чонгук. Я не могу обещать, что когда-нибудь перестану бояться. Но я могу обещать, что буду пытаться. — Этого достаточно, — выдохнул Чонгук. — Более чем достаточно. Альфа хотел взять омегу за руку. Просто взять — чтобы он почувствовал его тепло, его обещание, его клятву. Но не посмел. Вместо этого он положил ладонь на траву — рядом с рукой Тэхена, на расстоянии одного вздоха. Не касаясь. Тэхен посмотрел на ладонь альфы. На то, как близко она была. И не отодвинулся.

***

Дети, утомлённые рисованием, подползли ближе — как птенцы, которые нагулялись и теперь ищут тепло. Сомин привалился к боку Тэхена, положил голову ему на колени и закрыл глаза. Фломастер так и остался в руке — зелёный, с уже откушенным колпачком. Джимин после короткой внутренней борьбы — она читалась на его лице также ясно, как написанное — сел на траву рядом с Чонгуком. Не касаясь. Но близко. Очень близко. Как кот, который хочет тепла, но делает вид, что просто так устроился рядом. Чонгук замер. Боялся дышать. Боялся повернуть голову — вдруг Джимин поймёт, что его заметили, и убежит. — Дядя, — сказал Джимин, глядя в сторону — на яблоню, на забор, куда угодно, только не на Чонгука. — А ты умеешь сажаться? — Немного, — осторожно ответил Чонгук. — А научишь меня? Чтобы я зашишал маму и Соми. Чонгук посмотрел на Тэхена — тот молчал. По крайней мере, не выглядел испуганным. Наоборот — в его глазах промелькнуло что-то удивлённое, почти благодарное. — Научу, — кивнул Чонгук. — Но сначала — правила безопасности. Главное — не лезть в драку, если можно уйти. — А если низя? — Джимин нахмурился, и на лбу его пролегла маленькая морщинка — совсем как у Чонгука, когда он сосредоточен. — Тогда бей первым и беги. Но только если совсем нельзя. Джимин обдумал это. Долго — секунд десять, что по детским меркам вечность. Потом кивнул — сурово, как маленький воин, принимающий боевое крещение. — Ядно. В слеющее восклесение начом. Чонгук не знал, смеяться ему или плакать. Он просто пообещал себе — там, глубоко, в самом сердце: этот ребёнок никогда не узнает, что такое настоящий бой. Никогда не увидит, как бьют его маму, брата. Никогда не будет голодным или напуганным. Никогда. Он обещал это молча, без свидетелей — но крепче, чем если бы клялся на крови.

***

Солнце поднялось уже высоко, и тени под яблоней стали густыми, прохладными. Трава нагрелась, и от неё ещё пахло уходящим летом — тем самым, настоящим, которое бывает только в детстве. Сомин уснул на коленях у Тэхена, посапывая в две дырочки. Джимин, убаюканный теплом, сидел, привалившись к стволу яблони, и уже не притворялся — глаза слипались, фломастер выпал из руки. Чонгук смотрел на них — и боялся моргнуть, чтобы не пропустить ни секунды. — Тебе пора, — тихо сказал Тэхен. — Да, — ответил Чонгук также тихо. — Спасибо. — За что? — Что позволил остаться. Что позволил... — он не договорил. Тэхен понял. Он осторожно переложил голову Сомина на траву — омежка сморщил нос, но не проснулся — поднялся. Чонгук поднялся следом. Они стояли друг напротив друга — в двух шагах, в уходящем солнечном свете, в воздухе, наполненном ранней осенью и тишиной. — В следующее воскресенье? — спросил Чонгук. Это был не вопрос — мольба. — В следующее воскресенье, — ответил Тэхен. И, прежде чем Чонгук успел развернуться, омега сделал то, чего не планировал. Протянул руку и коснулся его плеча. Легко — только кончиками пальцев. На секунду. Чонгук замер. Пальцы омеги были тёплыми — от солнца, от травы, от спокойной жизни. Он чувствовал это прикосновение сквозь ткань водолазки, сквозь кожу, сквозь все миры, которые их разделяли. — Приходи вовремя, — сказал Тэхен. — Не рано. Не поздно. Вовремя. — Хорошо, — выдохнул Чонгук. Омега убрал руку, взял на руки Сомина, повернулся и ушел в дом — босиком по траве, и Чонгук смотрел ему вслед, пока стеклянная дверь не закрылась. Он стоял в саду пока Сокджин не вышел на крыльцо за Джимином. — Иди, Чонгуки. Он не передумает за час. Но если ты упадёшь в обморок от голода, передумает…И, сынок, прошу тебя, начни заботиться о себе. Не разбивай нам с отцом сердце. - Спасибо, папа. Я буду делать все, что ты скажешь. - Чонгук кивнул, будто подтверждая свои слова и пошёл к калитке. Уже у выхода он обернулся. В окне — в том самом, большом, панорамном — стоял Тэхен. И смотрел ему вслед. Не прячась. Не отворачиваясь. Чонгук улыбнулся и вышел за калитку.

***

Чужая тень у забора была незаметна в опустившихся сумерках. Никто не заметил — ни Тэхен, увлечённый разговором, ни Чонгук, смотревший на детей, ни Сокджин, возившийся на кухне и напевавший старую песню, ни Намджун, читавший в кабинете. Мужчина стоял за забором, на пустыре, примыкавшем к саду в зарослях кустарников. Идеальное место для того, кто не хочет, чтобы его видели. Он смотрел сквозь щель между досками — узкую, в палец толщиной. Но этого хватало. Его одежда была грязной, рваной, не по погоде тёплой — мешковатые штаны, куртка на овчине, которую в этом мире не носили уже тысячу лет. Ткань пропиталась потом и грязью, пахла так, что даже бродячие собаки обходили его стороной. Лицо — как у Чонгука. То же самое лицо, та же линия скул, тот же изгиб бровей. Но глаза — другие. Пустые. Хищные. Голодные — не по еде. Он нашёл их. Мужчина не знал, как здесь оказался. Он помнит как он вернулся домой после хорошей посиделки с Ханылем, где тот обещал хорошие деньги за троих. Они хорошо обмыли это дело. Помнил как еле дотащился домой и сказал Тэхи собираться, так как утром за ними придет хозяин борделя. Он не помнит как отрубился прямо на полу. Смутно помнит как в дом вошла соседка, которою он заставил следить за женой, чтобы не сбежала, грозя расправой. Помнит как эта старая карга, растормашив его, сказала, что Тэхи с малышами ушла к обрыву. Помнил как поднялся и пошел, шатаясь, за Тэхи. Он помнил как в отблесках молний видел, как Тэхи берет детей на руки и делает шаг. Он помнил как сделал рывок в её сторону - схватить, удержать, не допустить... Но, поскользнувшись, также упал с обрыва в пучину бушующих волн. Он до сих пор не понимает, как здесь оказался. Не понимает этих странных повозок без лошадей, этих стеклянных домов, этих людей в странной одежде, которые смотрели сквозь него, как сквозь пустое место. Но он нашёл их. Свою собственность. Сбежавшую женщину и щенков. Он видел, как она — странно изменившаяся, с распущенными волосами, в мужской одежде — сидит на траве с каким-то мужчиной с его лицом. Видел, как дети доверчиво жмутся к чужому мужику. Видел, как тот гладит его детей по голове. Как его баба — его! — смотрит на чужого без страха... Почти без страха. Кулаки сжались сами собой. Челюсть заскрипела — зубы скрипнули так громко, что в тишине пустыря это показалось выстрелом. — Моё, — прошептал он одними губами. — Ты моя, сука. И дети мои. Никому не отдам. Он хотел перелезть через забор. Прямо сейчас. Схватить её за волосы, уволочь, заставить подчиниться, как раньше. Он помнил, как она кричит. Помнил, как её тело становится мягким от страха, как она перестаёт сопротивляться, когда понимает, что бесполезно. Но что-то остановило его. Может быть, инстинкт самосохранения. Может быть, страх перед этим миром, который он ещё не понимал. Миром, где повозки ездят сами, где в домах горит свет без свечей, где люди смотрят в маленькие блестящие прямоугольники и смеются… Он отступил в тень. Скользнул между ржавыми бочками и строительным мусором, как змея. Бесшумно. Невидимо. И исчез в сумерках также незаметно, как появился. Но Тэхен, сидя на траве, вдруг передёрнул плечами, как от сквозняка. По коже пробежали мурашки — крупные, болезненные. Сердце на секунду сбилось с ритма. — Холодно? — спросил Чонгук, заметив движение омеги. — Нет, — Тэхен оглянулся на забор. Доски на заднем дворе были старыми, кое-где щербатыми. За ними — темнота и тишина. — Показалось. Он не знал, что на пустыре, в куче осенней листвы, кто-то оставил окурок. С фильтром, надкусанный, с остатками чужой слюны. Если бы кто-то нашёл его и сравнил ДНК — результат был бы таким же, как у того окурка, который доктор Ким нашёл у больницы. Но никто не искал. Пока никто.

***

— Он был здесь, — сказал Намджун Хосоку по телефону, когда Чонгук ушёл, а дети уснули. Альфа стоял у окна кабинета и смотрел в сад — на яблоню, на скамейку, на траву, примятую там, где сидели они. Свет от лампы падал на его лицо, делая его резче, старше. — Я чувствовал запах на пробежке. Тяжёлый, смердящий как гнилое мясо. Сокджин побледнел. Он только что вошёл в кабинет с чашкой чая в руках — фарфоровой, тонкой, с синими цветами. Руки дрогнули, чай плеснулся на блюдце. — Ты уверен? — голос Хосока в трубке был напряжённым. — Нет. Может быть, показалось. Не знаю, — Намджун потёр переносицу — жест усталости, который Сокджин знал много лет. — Нужно усилить охрану. Камеры по периметру, датчики движения. Я завтра же вызову установщиков к вам домой, - Хосок принимал решение быстро, понимая, что времени у них может не быть. — А Тэхен? — Сокджин посмотрел в сторону гостевой спальни, откуда не доносилось ни звука. Дверь была прикрыта, но не заперта — омега никогда не запирал дверь, с тех пор как переехал. Слишком привык быть начеку. — Ему нельзя знать. Он сломается. — Знаю. Поэтому молчим. Но ты приглядывай за ним. Если заметишь что-то странное, любой страх без причины — говори мне. — Он вернётся, — прошептал Сокджин. — Тот, другой. Он вернётся за ними. — Не вернётся, — жёстко сказал Намджун. — Потому что мы найдём его первым. Намджун не сказал, что произойдет тогда. Но в его глазах, обычно мягких и смешливых, застыло что-то холодное и твёрдое. То, что бывает у альф, когда их семье угрожает опасность. Сокджин знал этот взгляд — видел его дважды: когда они узнали, что не могут иметь детей, и когда Намджун забирал его с близнецами из дома отца Сокджина. Тогда он тоже смотрел так — и Сокджин молился, чтобы никогда не увидеть этого взгляда, обращённого к нему.

***

Тэхен лежал между детьми, смотрел в потолок и не мог прогнать странное чувство. Слева посапывал Сомин — рука под щекой, колено задралось на живот Тэхена, футболка закрутилась вокруг пояса. Справа, отвернувшись к стене, спал Джимин — обнимал игрушечного тигра и иногда вздыхал во сне. Кто-то смотрел на него сегодня. Не Чонгук — его взгляд он уже научился отличать: осторожный, почтительный, полный боли. Чонгук смотрел так, будто боялся, что он исчезнет, если отвести глаза. Но мягко. Тепло. Почти ласково. Нет, другой взгляд. Липкий, жадный, злой. Он чувствовал его спиной — тем местом, которое много лет училось распознавать опасность раньше, чем она становилась явной. — Мама, — Сомин заворочался во сне, лицо исказилось, кулачки сжались. — Папа... не надо... — Тш-ш-ш, — Тэхен прижал сына к себе, погладил по спинке — медленно, как когда-то гладила его собственная мать. — Спи, птичка моя. Мама рядом. Никто не придет. Сомин выдохнул и расслабился. Пальцы разжались. На щеке выступило розовое пятно от подушки. Но сам Тэхен не спал до самого утра. Он лежал, вслушиваясь в шорохи за окном — в скрип веток, в далёкий лай собак, в шум машин на улице. Смотрел, как луна ползёт по небу, меняя тени на стене. Как светлеет за окном — сначала едва-едва, потом всё больше. И когда на рассвете запели первые птицы — робко, неуверенно, пробуя голоса, — он выдохнул с облегчением. Ночь позади. Что-то надвигалось. Он чувствовал это нутром, той самой частью себя, которая отвечала за выживание. За много лет страха он научился узнавать опасность за версту — по запаху, по дрожи в воздухе, по тому, как вдруг холодеет в груди. — Я не отдам вас, — прошептал омега в темноту. — Никому. Даже если придётся убить. За окном, в кустах давно отцветшей сирени, хрустнула ветка. А в небе догорала последняя звезда.