Чужие берега

В этом шумном мире

ты

моя

тишина.

Лунный свет просачивался сквозь тонкие занавески, превращая спальню в акварельный рисунок — размытый, серебристый, едва дышащий. Тишина была такой глубокой, что, казалось, слышалось, как за окном опадает осенняя листва. Чонгук не мог уснуть. Он смотрел в потолок и вспоминал каждый шаг, каждое движение омеги, каждый взгляд — будто перебирал драгоценности, которым нет цены. Внутри него цвело что-то огромное, необъятное — любовь, которая не помещалась в груди, распирала рёбра, заставляла дышать чаще, острее, словно каждый вдох мог стать последним. Альфа хотел любоваться всю жизнь этой красотой. Любить. Целовать. Быть рядом. Раствориться в ней без остатка — до последней клетки, до последнего удара сердца...

***

Чонгук провёл рукой по рассыпавшимся волосам омеги. Красивая россыпь тёмно-русых прядей струилась у него под пальцами, будоража страсть, но не ту, что жжёт и разрушает, а ту, что заставляет благоговеть. Он наклонился к прекрасному лицу Тэхена, нежно касаясь — так касаются святыни, боясь осквернить своим дыханием. Коснулся подушечками пальцев нежной кожи щек, провёл большим пальцем от виска до линии челюсти, не веря, что омега позволяет касаться себя без страха. Чонгук нежно коснулся медовых губ Тэхена. Поцелуй был лёгким, будто невесомым, но альфа постепенно углублял его — словно погружался в тёплое море, зная, что обратной дороги нет… да ему и не нужно. Он очень осторожно проник языком в рот омеги, затягивая того в страстный поцелуй, услышав лёгкий стон — тихий, почти испуганный, но такой искренний, что у Чонгука перехватило дыхание. Омега отвечал на ласку и нежность. Казалось, Тэхен плавился в руках альфы, отдаваясь всем существом — каждой клеткой, каждым вздохом. Чонгук раздвинул коленом стройные ножки омеги, нависая над своей парой. Его левый локоть был согнут, ладонь лежала под головой Тэхена, ощущая шёлк волос — таких живых, таких настоящих. Вторая рука оглаживала всё тело истинной пары: от скул опускалась ниже — шея, острые ключицы, худенькие плечи. Чонгуку казалось, что он может пересчитать каждое ребро, и от этой мысли сердце сжималось от нежности и страха — как омега можно быть таким хрупким и в тоже время таким сильным? Рука скользнула к тонкой талии, съехала чуть ниже, впиваясь в мягкое бедро. Тэхен всхлипнул и выгнулся навстречу — всем телом... беззащитно и доверчиво, как цветок поворачивается к солнцу. Чонгук медленно опускался поцелуями за рукой. Выцеловывал шею, утопая в запахе сирени — не просто аромате, а в самом существе Тэхена, в его сути, которая теперь навсегда вплелась в ДНК альфы. Прикусывал нежно запаховую железу, зализывал её — снова и снова, не в силах оторваться, словно боялся, что этот вкус исчезнет, как утренний туман. Чонгук не мог оторваться от сладости тела, продолжая опускаться ниже. Красивая линия плеч — такая хрупкая, что хотелось укрыть её от всего мира. Тонкие ключицы — два полумесяца, созданные для поцелуев. Горошинки сосков, требующие внимания — такие маленькие, такие отзывчивые, трепещущие под его губами. Впалый живот, на котором Чонгук задержался дольше, чем планировал, целуя каждый миллиметр, потому что даже пустота под рёбрами — была частью того, кого он любил до безумия. Небольшой красивый член омеги требовал внимания. Капелька предэякулянта выступила на вставшем члене, и Чонгук слизал её — попробовал на вкус, как пробуют надежду. Вобрал член в рот: сначала головку, потом и весь. Тэхён прогнулся под непривычными ласками, задержав дыхание, и в этом мгновении было что-то первозданное — встреча двух душ, которые наконец узнали друг друга сквозь тысячелетия разлуки. Чонгук больше не сдерживался. Нежность не означала терпение. Он раздвинул ноги омеги и проник в маленькую дырочку, истекающую смазкой, одним пальцем — медленно, нежно. Омега вздрогнул, но не отстранился. Доверился. Полностью. Безоговорочно. Чонгук начал медленно двигаться внутри сначала одним, потом двумя и в конце тремя пальцами — готовя, лаская, растягивая то место, где они станут единым целым. Тэхён метался под Чонгуком, впервые испытывая такое острое наслаждение — настолько сильное, что слёзы выступили на длинных ресницах, но он не просил остановиться. Он просил больше. А потом Чонгук вошёл в омегу одним толчком до основания. Тэхён задохнулся — то ли от острого наслаждения, то ли от слабой боли, которую не ожидал, то ли от осознания: это случилось. Я твой. Навсегда. Альфа дал время привыкнуть. Замер. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, сжимающих бёдра омеги. И только через несколько секунд начал двигаться. Сначала медленно, нежно — так двигаются по тонкому льду, зная, что под ним — целая вечность. С каждым разом увеличивая темп, а в конце вбиваясь в податливое тело, растворяясь в нём, теряя себя, находя себя заново… …Чонгук смотрел на Тэхёна так, будто видел его впервые. Омега спал, утомлённый ласками, и его длинные волосы разметались по подушке рекой — мягкой, шелковистой, пахнущей чем-то родным и сладким. Альфа осторожно, кончиками пальцев, отвёл прядь от его виска. Коснулся. Боже. Тэхён вздохнул во сне, и Чонгук почувствовал, как что-то сжимается у него в груди — огромное, необъятное, почти болезненное. Та любовь, о которой пишут в стихах, но которую невозможно передать словами. Она не имела ни формы, ни веса, но заполняла каждую клетку тела, заставляя дышать чаще, осторожнее. Он опустил взгляд на лицо омеги. В полумраке родинки на лице Тэхёна казались звёздами — маленькими, едва заметными созвездиями, которые Чонгук хотел целовать вечность. Каждая из них была целым миром… тайной. Одна под глазом — он коснулся её губами, слыша, как Тэхён выдыхает во сне, и этот выдох был слаще любой сладости. Вторая на щеке, такая соблазнительная, что Чонгук улыбнулся, чувствуя, как сердце замирает от нежности. — Ты даже не знаешь, какой ты красивый, — прошептал он, не надеясь быть услышанным. — Ты даже не знаешь, как я боюсь за тебя. Взгляд скользнул ниже. Тонкая талия Тэхёна была прикрыта простынёй, но Чонгук помнил каждый её изгиб — ту линию, что заставляла его терять дар речи. Он провёл ладонью по боку омеги, чувствуя под пальцами тепло живой, родной плоти. Тэхён был хрупким в своих изгибах — и бесконечно сильным в том, как он любил. Как отдавал себя. Как доверял, даже не зная, заслуживает ли этот альфа его доверия. — Мой… — одно слово, сорвавшееся с губ Чонгука, было и вопросом, и ответом, и клятвой, и мольбой одновременно. Запах сирени — сладкий, весенний, дурманящий — исходил от запястий Тэхёна, от ложбинки между ключицами, от спутанных волос. Чонгук вдыхал этот аромат, и ему казалось, что он пьянеет. Не от вина — от любви. От того, как Тэхён прижимался к нему во сне, как его длинные ресницы дрожали, как губы чуть шевелились, шепча что-то невнятное и родное — такое родное, что Чонгук готов был разрыдаться от счастья. И глаза. Боже, эти глаза — цвета тёмного мёда, с золотыми искрами, которые зажигались, когда Тэхён улыбался. Сейчас они были закрыты, но Чонгук помнил их взгляд — глубокий, доверчивый, говорящий «ты мой дом» без единого звука. Альфа наклонился и поцеловал уголок глаз Тэхёна. Потом — родинку на кончике носа. Потом — мягкий изгиб верхней губы. Каждый поцелуй был обещанием. Каждое прикосновение — молитвой. — Я так тебя люблю, — выдохнул Чонгук в этот поцелуй, и его голос дрожал — не от слабости, от полноты. — Что мне делать с этой любовью? Она больше меня. Она больше всего, что я знал. Она не помещается в моём теле, она льётся из глаз, когда я смотрю на тебя. Тэхен чуть пошевелился, и простыня сползла ниже, открывая ещё одну родинку — на груди, там, где билось сердце. Альфа осторожно коснулся её губами. Поцеловал. Замер. В груди росло что-то огромное — не страх, нет. Трепет перед тем, что это счастье — реально. Как можно дышать? Как можно лежать рядом с этим человеком в лунном свете — и знать, что завтра он тоже проснётся в твоих объятиях? Что его сердце забьётся быстрее от одного твоего взгляда? Что он будет улыбаться спросонья, и эта улыбка станет твоим рассветом? — Обещаю, — прошептал Чонгук в рассыпавшиеся волосы Тэхёна, вдыхая сирень, вжимая ладонь в изгиб талии, чувствуя, как омега доверчиво прижимается ближе во сне. — Обещаю беречь тебя. Каждую твою родинку. Каждую слезу. Каждую улыбку. Я жизнь отдам, я разорву любого, кто посмеет причинить тебе боль. Даже если это буду я сам — я убью в себе всё, что может тебя ранить. Ночь обнимала их своей бархатной тишиной, и в этой тишине, в этом запахе сирени и лунного света, Чонгук понял — он никогда не был настолько живым. Никогда не был настолько наполненным. Никогда не знал, что любовь — это не только свет, но и готовность сгореть в нём за другого… …И вдруг все исчезло. Тэхен растворился, словно и не было. Словно его выдернули из реальности, оставив только пустоту — такую зияющую, такую ледяную, что Чонгук захлебнулся ею. Он услышал раскатистый смех того, кто был как две капли воды похож на него — отражение в кривом зеркале, тень, которая всегда ждала за спиной. Ладони сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в кожу, оставляя кровавые полумесяцы. — Убирайся. Я никого тебе не отдам, — закричал альфа, и голос его сорвался на рык — первобытный, животный, отчаянный. — Он мой! Слышишь?! Только мой! Я убью за него. Я умру за него. Я горло перегрызу за них. Убирайся! Он ринулся во тьму — безоружный, беззащитный, готовый разорвать горло голыми руками тому, кто посмел отнять у него свет...

***

Чонгук распахнул глаза. Сердце билось где-то в горле — огромное, обезумевшее, готовое разорвать грудную клетку изнутри. Он резко сел на постели, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Сон. Это был всего лишь сон. Но почему тогда руки дрожали? Почему внутри, под рёбрами, всё ещё пульсировала та самая нежность — такая острая, будто он держал в ладонях расплавленное стекло? Почему на щеках — влага? Он озирался по сторонам, не узнавая собственной спальни. Простыни сбились, подушка хранила тепло... и запах сирени. Реальный. Живой. Его. Чонгук замер. В груди что-то взорвалось — та тонкая нить, что удерживала его страх на привязи, лопнула с глухим, почти физическим звуком. И хлынуло. Всё... сразу. Ярость. Дикая, беспомощная, звериная — на мир, в котором можно потерять того, кто дороже всех сокровищ мира. На собственное бессилие удержать каждую секунду, каждое дыхание, каждый взгляд. На время, которое текло сквозь пальцы, как вода — и он не мог, не мог сделать его вечным. И страх. Ледяной, липкий, затаившийся в самой глубине души. Тот страх, от которого сводило челюсти и хотелось выть — долго, отчаянно, до хрипоты. Не за себя — никогда за себя. За него. За Тэхёна. За их детей — тех, кто спал сейчас в родительском доме, чьи маленькие сердечки бились так же хрупко, как сердце их отца. За тех, кто ещё мог родиться. За тех, кто был частью его души... Чонгук провёл дрожащей ладонью по лицу, чувствуя, как горячо под веками. Слёзы. Настоящие. Мужские. Те, которые он не позволял себе никогда — даже когда было больно, даже когда его мир рушился. — Только не это, — прошептал он в тишину, и голос его был чужим — надломленным, испуганным. — Только не их. Пожалуйста. Забери что угодно. Забери меня. Но только не их. Чонгук никогда не был трусом. Он занимался боксом с детства, но никогда не дрался на ринге — потому что драться по правилам, когда внутри живёт зверь, невозможно. Он мог защитить друзей, рычал на каждого, кто смел обидеть слабого, заслонял собой тех, кто не мог дать сдачи. Но сейчас, в этой ночной тишине, когда сон отступил, оставив после себя солёный привкус потери, Чонгук понял главное — то, чего не понимал раньше. Есть страх, который не лечится силой. Не лечится деньгами. Не лечится чужими жизнями. Тот, что живёт в сердце, когда ты любишь так сильно, что терять — значит перестать дышать. Когда один человек становится всем твоим кислородом, и если его не станет — ты просто задохнёшься, медленно, мучительно, в полном сознании. — Прости, — прошептал альфа в ночь. — Прости, что я такой. Прости, что боюсь. Прости, что не могу быть сильным всегда. И где-то глубоко, там, где ярость встречалась с нежностью, где страх сплетался с любовью в тугой, болезненный узел, выросло то же самое чувство, что было во сне — только теперь острее, до крови, до дрожи в коленях, до разрыва аорты, до желания разорвать кого-то голыми руками. Не ради себя. Никогда ради себя. Ради того, чтобы каждое утро просыпаться рядом с этим запахом. Чтобы видеть, как Тэхен улыбается детям — той улыбкой, которая зажигает звёзды на небе. Чтобы гладить пальцами каждую родинку, каждый изгиб, каждую ресницу — снова и снова, до конца времён. Чтобы стареть вместе, держась за руки, и знать: я отдал бы всё. Всё! Каждый удар своего сердца. Каждый вдох. Каждый сон. Просто чтобы ты жил... Чонгук закрыл глаза. Сон отступил, оставив в душе странный осадок — горький и сладкий одновременно. Благодарность. За то, что это был всего лишь сон. И за то, что он напомнил: любовь не обещает лёгкости. Она не обещает, что всё будет хорошо. Она не обещает, что завтра не случится того, отчего остановится сердце. Любовь обещает — быть всем. Даже когда страшно. Даже когда внутри всё кричит от ужаса. Даже когда сердце готово выпрыгнуть из груди, чтобы убежать от неизбежности. Даже тогда. Просто быть рядом. Дышать одним воздухом. Чувствовать, как бьётся его сердце у твоего виска. Защитить — от всего мира, от себя, от времени. Не позволить тьме даже приблизиться... Убить. Если придётся — убить. Не задумываясь. Не сомневаясь. Потому что есть вещи, которые важнее собственной жизни. Есть люди, ради которых можно стать чудовищем... — Ты у меня один, — прошептал альфа в пустоту, и голос его был твёрдым, как клятва на крови. — Один на весь мир. И я тебя никому не отдам. Никому. Даже смерти.