Чужие берега

Следующие три дня все жили в напряжении. Тэхен не мог отделаться от ощущения, что за ним следят. Он просыпался по ночам от любого шороха: ветки, хлестнувшей по стеклу, крика ночной птицы, похожего на детский плач, скрипа половицы в коридоре — хотя знал, что Сокджин уже два часа как спит. Днём, когда дети играли в саду, омега сидел на скамейке, вцепившись в деревянные подлокотники побелевшими пальцами, и сканировал взглядом каждую деталь: высокий забор с коваными навершиями, густые кусты у калитки, гравийную дорожку, где, казалось, застряла чужая тень. Он всматривался в просветы между досками, в щели забора заднего двора, в мутные окна соседского дома — и каждый раз его сердце пропускало удар, когда ветер колыхал ветку или бродячая кошка пересекала дорожку. Сокджин замечал состояние Тэхена — как он вздрагивает от звонка микроволновки, как замирает, прислушиваясь к шагам на крыльце, как автоматически придвигает детей ближе к себе на прогулке. Но не спрашивал. Боялся подтвердить худшие опасения. Вместо этого он просто был рядом. Готовил тёплое молоко на ночь с мёдом и корицей, хотя сам не выносил запах корицы. Накидывал плед на плечи, когда Тэхен долго сидел в саду. Зажигал ночник в прихожей, чтобы Тэхен, идя в туалет, не спотыкался в темноте. Ставил на тумбочку стакан воды, даже не спрашивая, хочет ли тот пить. — Ты очень добрый, — сказал как-то Тэхен, просыпаясь от того, что Сокджин поправляет одеяло на его ногах. Голос омеги был хриплым со сна, а в глазах стояла такая глубокая, вековая усталость, что Сокджину захотелось завыть. — Слишком добрый. Я этого не заслужил. — Перестань, — отрезал Сокджин с неожиданной резкостью, и его голос дрогнул. — Никто не заслуживает доброты. Её дают просто так. Бесплатно. Иначе это не доброта, а торговля. Тэхен хотел возразить, но не нашёл слов. В его мире всё было торговлей. Тело — за еду. Молчание — за побои. Там не было места для жестов, которые ничего не значат, не было тёплого пледа, накинутого на уставшие плечи, не было стакана воды у кровати. А здесь... здесь какой-то чужой омега, с которым его не связывали ни кровь, ни долг, укрывает его пледом и не ждёт ничего взамен. И эта беспричинная, нелогичная, невозможная доброта жгла сильнее, чем любое унижение в прошлом. — Я боюсь, — признался Тэхен тихо. — Не только Чонгука. Чего-то ещё. Как будто... кто-то ходит за мной по пятам. Но когда я оборачиваюсь — никого. Только стены. Только пустота. Но она дышит. Ты не чувствуешь? Сокджин побледнел. Он сглотнул и взял себя в руки, сжав кулаки под столом так, что ногти впились в ладони. — Это нормально после такой травмы, — голос его звучал ровно, но под рёбрами разрывалась паника. — Твоя психика ищет угрозу там, где её нет. Со временем пройдёт. Он солгал. И чувствовал себя от этого мерзко — как будто вливал в открытую рану йод. Но правда могла разрушить хрупкий мир, который они выстроили за эти дни: мир с завтраками на пятерых, с детским смехом в саду, с запахом чуть подгоревшего печенья с надеждой на воскресный обед. Сокджин не был готов смотреть, как этот мир рассыпается. Не сейчас.

***

Чонгук не мог сидеть на месте и ждать воскресенья. Каждый день, каждый час бездействия казался предательством — не перед Тэхеном, перед самим собой. Он давно уже перестал нормально есть. Забыл, когда в последний раз спал больше трёх часов. Под глазами залегли лиловые тени, пальцы дрожали от переизбытка кофеина, но стоило ему закрыть веки — как он видел лицо. Своё лицо. С чужой, хищной улыбкой. — Хосок, — позвонил он брату вечером, стоя у окна своей пустой квартиры. Город внизу горел тысячами огней, равнодушный и огромный. — Тот окурок у больницы... ты нашёл что-то по камерам? — Нашёл, — голос Хосока был напряжённым — таким Чонгук не слышал его со времён работы над одним особо жестоким делом. — Двойник не скрывался. Он шёл по улицам как ни в чём не бывало, глазел на витрины, трогал стёкла так, как ребёнок, который впервые видит витрину. Люди шарахались от него — он был грязный, странно одетый, пахло от него за версту, но никто не вызвал полицию. Чёртово равнодушие. — Где он сейчас? — Пропал. Два дня назад камеры засекли его в промышленном районе, возле заброшенных складов. Дальше — тишина. Либо он там прячется, либо научился обходить камеры. Но, Чонгук... — Хосок запнулся, и в этом молчании было что-то зловещее. — Люди просто так не исчезают. Либо у него есть лёжка, либо он уже не один. — Уже не один, — мрачно повторил Чонгук, и мороз пробежал по его спине. — У него могли быть сообщники. В том мире — точно были. Он продавал людей, Хосок. Рабов. У таких всегда есть связи, хвосты, крысы, которые идут за ними по пятам. — Ты думаешь, он привёл с собой кого-то? — Не знаю. Но предположить могу, — Чонгук провёл дрожащей рукой по лицу. — Он не дурак. Он не сунется один против нас всех. Хосок помолчал. — Я подключу людей. Неофициально. Пара моих бывших сослуживцев, сейчас в частном секторе. Они могут проверить склады. — Сколько это стоит? — Я сам оплачу. — Нет, — Чонгук сжал телефон так, что пластик жалобно скрипнул. — Я оплачу. Это моя семья. Моя ответственность. Моя вина, что он здесь. — Твоя семья пока не признаёт тебя, брат, — в голосе Хосока не было жестокости, только усталая правда. — Но если хочешь — плати. Только не лезь туда сам. Договорились? И запомни: твоя семья - это и моя семья. Я не дам им тронуть ни волоска с нашей семьи. — Спасибо, хен. Чонгук сбросил звонок, откинулся на спинку дивана и уставился в потолок. На белой штукатурке ему мерещились лица. Где-то там, в темноте промышленных кварталов, пряталось чудовище с его лицом. Оно дышало тем же воздухом, возможно, смотрело на те же звёзды. И ждало. Знали бы они — чего именно.

***

В четверг, за три дня до воскресенья, Чонгук не выдержал. Съел себя изнутри. Приехал к дому после очередной тренировки в зале, где старый тренер положил ему руку на плечо, сказав: - Чтобы с тобой не происходило сейчас, мы все будем рядом. Просто скажи. Чонгук не нашел, что ответить тогда, лишь кивнул головой и вновь рванул к дому родителей. Не заходить, нет — просто постоять у калитки, вцепившись в холодный металл пальцами, посмотреть на окна, убедиться, что там всё спокойно. Его машина стояла в двух кварталах — не хотел привлекать внимание. Но ноги сами принесли его сюда, по росистой траве, мимо спящих домов с погашенными огнями. — Дядя Чонгук! — раздался звонкий голос сверху, с яблони. Джимин сидел на нижней ветке, свесив босые ноги в синяках от лазанья, и размахивал игрушечным мечом — пластмассовым, с потёртой рукояткой. — Ты яно! А я тебя пельвый заметил! Чонгук растерянно улыбнулся, хотя внутри всё сжалось от умиления и страха одновременно. — Я просто проходил мимо. Решил проверить, как у вас дела. — У нас холошо! — Джимин спрыгнул с дерева, приземлившись на четвереньки, тут же вскочил и подбежал к калитке. Его глаза сияли той безотчётной радостью, какую дети чувствуют только к тем, кто приносит с собой обещание праздника. — Мама, тут дядя Чонгук! Тэхен вышел на крыльцо медленно, словно каждый шаг давался ему через силу. На нём был простой льняной домашний костюм цвета топлёного молока. Волосы распущены, падают на плечи мягкими волнами. Босиком, пальцы ног сжимают доски крыльца. Чонгук сглотнул — омега был прекрасен той красотой, от которой болит в груди. Не броской, не кричащей, не накрашенной — а тихой, как предрассветное небо над морем, когда звёзды уже погасли, а солнце ещё не взошло. — Ты говорил «по воскресеньям», — сказал Тэхен. Но голос его не был злым. Скорее усталым. Словно он уже пережил все возможные разочарования и теперь только проверяет — будет ли ещё одно. — Знаю. Прости. Я не хотел нарушать. Просто... — Чонгук опустил глаза на гравийную дорожку, не в силах смотреть на эту красоту, которая не принадлежала ему. — Просто хотел убедиться, что вы в порядке. Я уйду. — Подожди. Омега сошёл с крыльца — босиком по прохладной утренней траве, не чувствуя холода. Прошёл к калитке, и каждый его шаг отдавался в сердце Чонгука глухим ударом. Остановился, не доходя двух метров до металлической ограды, словно между ними была невидимая стена. — Джимин, отойди от забора, — сказал омега, не оборачиваясь, и в его голосе прозвучала сталь. — Дай нам поговорить. Альфочка надул губы, но нехотя отошёл к яблоне, однако наблюдать не перестал — присел на корточки, обняв колени, и в его детских глазах читалось что-то слишком взрослое. Понимание. — Ты не спал, — заметил Тэхен, глядя на тёмные круги под глазами Чонгука. Глаза омеги скользнули по его лицу — осунувшемуся, с воспалёнными белками. — Не очень. — Из-за нас? — Из-за себя, — Чонгук не врал, и это было больно. — Я ищу его, Тэхен. Того человека. Чтобы вы были в безопасности. — Нашёл? — Пока нет. Но я найду, — он произнёс это с такой убеждённостью, словно клялся на чём-то святом. Тэхен молчал. Ветер шевелил его волосы, и до Чонгука донёсся запах сирени — такой отчаянно родной, что у него заныло в груди, словно кто-то сжал сердце ледяной рукой. — Если найдёшь — не убивай, — сказал он вдруг, и его голос дрогнул на последнем слоге. — Не становись таким, как он. — Я не собираюсь его убивать, — голос Чонгука охрип от напряжения. — Я хочу, чтобы он ответил за свои преступления. По закону. В тюрьме. — В моём мире нет тюрем для таких, как он, — Тэхен усмехнулся — горько, сломанно. — Их просто... казнят. Или изгоняют в пустошь. Но это одно и то же. Смерть или смерть. — В этом мире есть. И я добьюсь, чтобы он оказался там. Клянусь. Тэхен посмотрел ему в глаза — долго, пристально, так, что Чонгук почувствовал себя прозрачным. Омега искал ложь, искал намёк на обман, на жалость, на пустые обещания. Но находил только усталость. И страх. И что-то ещё — тёплое, живое, что так и не решилось выйти на свет. — Хорошо, — сказал омега наконец. — Я хочу тебе верить. Он развернулся и пошёл к дому. Но на полпути обернулся — рывком, словно передумал уходить. — В воскресенье приходи к обеду. Сокджин готовит суп. Детям будет приятно. И улыбнулся. Маленькой, робкой улыбкой, похожей на первый подснежник после долгой зимы — хрупкой, почти невидимой, но такой живой. Эта улыбка согрела что-то внутри Чонгука, что заледенело много лет назад. Чонгук стоял у калитки, вцепившись в ржавый металл, смотрел ему вслед и не мог дышать. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. В ушах шумело — то ли ветер, то ли собственная кровь. Он улыбнулся ему. Он улыбнулся... — Дядя, ты пачешь? — раздался голос Сомина. Омежка выглянул из-за угла дома, держа в руках плюшевого зайца — за ухо, волоча по траве. В его больших, удивительно серьёзных глазах, отражалось небо. — Нет, — выдохнул Чонгук, быстро вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Просто... солнце в глаза. — Ага, — Сомин не поверил — это было написано на его лице, — но спорить не стал. Дети из мира, где слишком рано взрослеют, знают, когда лучше не задавать вопросов. — Ты в воскесение плиходи. Я тебе зайца своего покажу. Он новый, с бантиком. Я емю сам бантик завязал. — Приду, — голос Чонгука сорвался на хрип. — Обязательно приду. Чонгук пошёл к машине, чувствуя спиной взгляд Сомина. Шаги были нетвёрдыми, как после долгой болезни. Руки дрожали, ноги подкашивались, но на душе было светло — впервые за много недель. Светло и больно одновременно, как бывает, когда долго сидишь в темноте и вдруг видишь солнце. Он улыбнулся. Он сказал «я хочу тебе верить». Он позвал на обед. Чонгук сел в машину, отъехал за угол — подальше от детских глаз — и позволил себе расплакаться. Беззвучно, сотрясаясь всем телом, уткнувшись лбом в руль. От облегчения. От надежды. От того, что, возможно, когда-нибудь всё будет хорошо. Плакал так, как не плакал с детства — горько, взахлёб, не стесняясь слёз.

***

В тот же вечер, когда Чонгук уехал от дома Кимов, на другом конце города, в тёмном, сыром подвале заброшенного склада, зажглась спичка. Жёлтый огонёк высветил стены в чёрной плесени, битые кирпичи, лужи на бетонном полу. Запах стоял такой, что можно было резать ножом. Человек с лицом Чонгука сидел на корточках у импровизированного костра — куча досок и обрывки газет, взятых из мусорного бака. Пламя освещало его лицо снизу, делая черты хищными, звериными. Рядом валялись пустые консервные банки с острыми краями, пластиковые бутылки, грязная одежда, скомканная в угол. Он не смотрел на огонь. Он смотрел на мутное зеркало, которое нашёл среди мусора — треснутое, в серых разводах. — Нашёл, — прохрипел он своему отражению. Голос был низким, с металлической ноткой. — Живут в большом доме. Сытая жизнь. Чужие мужики заботятся о моей бабе. О моих щенках. Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой, злой. — Думаешь, я не знаю, как тебя достать? — спросил он у зеркала. — Ты, с моим лицом. Думаешь, они твои? Нет, сука. Мои. Я их сделал. Я. Понял? — он ударил кулаком по стене, и штукатурка осыпалась белой пылью на его грязные пальцы. Он встал, подошёл к стене, где на ржавом гвозде висела карта города — украденная где-то его новым знакомым, бомжом, с которым он познакомился в одну из ночей, ночуя под мостом. На ней красным фломастером новый знакомый отметил дом Кимов, больницу, где Тэхен лежал в первый день, и полицейский участок. — Придётся подождать, — прошептал он, и шёпот его прозвучал как шипение змеи. — Подобраться ближе. Найти слабое место. А слабые места есть у всех. Даже у таких правильных, как этот твой.... Особенно у них. Он не знал, что в этом мире есть камеры. Что его уже засёк Хосок. Что совсем скоро за ним начнётся охота. Но пока он был в тени. И его тень становилась всё длиннее.

***

Сокджин не хотел говорить. Но случайность не спросила его разрешения. После обеда Тэхен зашёл в кабинет Намджуна, чтобы взять детскую раскраску, которую тот обещал распечатать. На столе, рядом с принтером, лежала фотография — распечатка с камеры наблюдения. Глянцевая бумага, чёрно-белое изображение. Человек на пирсе. Ночью. В свете уличного фонаря. С лицом Чонгука. То же лицо, но другая осанка — хищная, напряжённая. Другие глаза — пустые. — Что это? — спросил Тэхен, и голос его стал чужим, металлическим, незнакомым даже для себя самого. Намджун, вошедший следом с кружкой кофе, замер на пороге, как вкопанный. Кружка дрогнула в его руке, и горячая жидкость плеснула на пальцы — он не заметил. — Что… это, — повторил омега, медленно, по слогам, и взял фото в руки. Пальцы дрожали крупной дрожью, но не выпускали бумагу — вцепились в неё, как в последнюю нить. — Это не Чонгук. Это... он. Тот, другой. Он здесь. Тэхен поднял глаза на Намджуна, и в этом взгляде было столько холода, что альфа невольно сделал шаг назад. — Да, — Намджун не стал врать. Бесполезно. Бессмысленно. Опасно. — Мы не хотели тебе говорить, потому что... — Потому что думали, я сломаюсь? — Тэхен поднял на него глаза, и вдруг стало видно — откуда в детях столько силы. Слёз не было. Только холодная, жёсткая решимость, которая делает из жертвы охотника. — Вы ошиблись. Я не сломаюсь. Я мать. Мои дети в опасности. Где он? — Мы не знаем точно. Но мы ищем, — Намджун подошёл ближе, оставляя за спиной безопасное расстояние. — Чонгук ищет. Хосок ищет. Частные детективы, которых нанял Чонгук. Он не подойдёт к вам. Мы не допустим. — Вы не можете этого обещать, — Тэхен отрезал каждое слово. — Вы не знаете его. Он хитрый, как змея. Он найдёт лазейку. Он всегда находил. Там, — он махнул рукой куда-то в сторону, словно указывая на другой мир, — он выживал там, где другие дохли за неделю. Не надо меня успокаивать. — Дом охраняется круглосуточно. — Не надо, — Тэхен положил фото на стол, но сделал это осторожно, почти бережно — словно это была бомба. — Если он увидит охрану — спрячется ещё глубже. А если будет думать, что мы беззащитны — вылезет. И тогда... тогда мы его поймаем. — Ты хочешь использовать себя как приманку? — Намджун ужаснулся так, что побледнел. — Нет. Ни за что. Я не позволю. — Это не вам решать, — спокойно сказал Тэхен, и это спокойствие было страшнее любого крика. — Это моя жизнь. И жизнь моих детей. Я знаю, на что иду. И знаю, чем это может закончиться. В дверях кабинета появился Сокджин — бледный, с заплаканным лицом, с красными веками, с дрожащими губами. Он слышал всё. Или почти всё. — Я слышал, — прошептал он, и голос его предательски сорвался на детский, испуганный фальцет. — Тэхен, пожалуйста, не делай этого. — А что мне делать? — Тэхен обернулся к нему резко, и впервые в его глазах горел не страх. И не боль. Гнев. Чистый, неразбавленный, праведный гнев, раскалённый добела. — Сидеть в этом уютном доме и ждать, пока он прирежет вас всех во сне? Он не остановится. Вы не знаете его, а я знаю. Он будет преследовать нас до конца своих дней или до конца наших. А ваши жизни? Он убьёт любого, кто встанет между ним и нами. Вы этого хотите? Сокджин закрыл лицо руками — и плечи его затряслись в беззвучных рыданиях. Намджун обнял его, прижал к себе, чувствуя, как дрожит его омега — его спокойный, рассудительный, никогда не плачущий омега. — Что ты предлагаешь? — спросил Намджун поверх головы Сокджина, глядя на Тэхена. В его голосе больше не было снисхождения. Только уважение. — Поговорите с Чонгуком. И Хосоком. Придумайте план. А я... — Тэхен выпрямился, расправил плечи, и в этот момент стал похож на воина. Не того, что в доспехах, а того, кто прошёл сквозь огонь и воду, и остался стоять. — Я буду делать вид, что ничего не знаю. Буду гулять с детьми в саду. Буду улыбаться. Пусть он думает, что мы лёгкая добыча, которую можно взять голыми руками. — Это безумие, — прошептал Сокджин из-под ладони Намджуна, но в его голосе уже слышалась не паника, а смирение. — Это война, — ответил Тэхен. — И я не намерен её проиграть.

***

Чонгук примчался через час после звонка Намджуна. Не ждал воскресенья, не думал о запретах — просто сел на свой Ducati Panigale V4 S и поехал, выжимая из двигателя всё, на что тот был способен. Нарушая все мыслимые правила дорожного движения. Тормозил на красный, сжигал резину, обгонял по встречной. В голове стучало одно: он знает. Они в опасности. — Ты зачем приехал, сынок? — встретил его Намджун у ворот, и в его голосе звучала усталость много повидавшего человека. — Мы же решили — завтра. — Тэхен узнал. Он в опасности. Я должен быть рядом. — Он не хочет тебя видеть. — Он хочет поймать монстра, — отрезал Чонгук, и в его глазах зажглось что-то незнакомое — то самое, что чувствует вожак, когда его стае угрожают. — И для этого я ему нужен. Не ты, отец, не папа, не Хосок. Я. Они смотрели друг на друга — два альфы, отец и сын, не по крови, но по праву общей заботы. Намджун первым опустил взгляд. — Заходи. Но тихо. Дети спят. Чонгук прошёл в гостиную. Тэхен сидел там же, где и в прошлую встречу — в кресле у окна, лицом к темнеющему небу, на котором уже загорались первые робкие звёзды. Увидел его, не встал. Только пальцы сжали подлокотники. — Садись, — сказал омега, кивнув на стул напротив. Он сел. Расстояние — как в прошлый раз. Три шага ожидания. Три шага до пропасти. — Я хочу, чтобы ты знал, — начал Тэхен, не глядя на него, глядя куда-то в темноту за окном, — я не прошу тебя рисковать жизнью. Я не прошу тебя убивать. Я прошу только одного: помоги нам быть в безопасности. Ты знаешь этот мир лучше меня. У тебя есть брат в полиции. Используй это. — Я уже использую, — сказал Чонгук, и его голос прозвучал глухо, как из бочки. — Но я буду делать больше. Я буду охранять вас. Каждый день. Каждую ночь. Каждый час. — Ты не можешь быть здесь постоянно. — Могу, — Чонгук посмотрел на омегу в упор, и в этом взгляде было столько всего, что слова стали лишними. — На работе мои ребята справятся без меня. Перееду в машину, если надо, но буду рядом. В палатке во дворе. На дереве. Не важно. Я не позволю ему приблизиться. Ни на шаг. Тэхен наконец повернулся к нему — всем телом, медленно, как солдат на фронте, который готовится принять удар. — Зачем тебе это? — спросил омега, и в голосе его слышалась такая глубокая, вековая боль, что Чонгук на секунду забыл, как дышать. — Мы тебе никто. Я тебе никто. Чужие дети. Чужой омега. Ни прав, ни обязательств. — Ты — папа моих детей, — сказал Чонгук тихо, но твёрдо, как отчеканил. — Даже если ты никогда не станешь моим омегой. Даже если ты выйдешь замуж за другого. Даже если ты прогонишь меня и прикажешь не приближаться. Ты останешься папой моих детей. И я буду защищать вас, пока дышу. — Это не любовь, — возразил Тэхен, и его губы дрогнули. — Это долг. Чувство вины. Жалость. — А если я скажу, что люблю тебя? — вырвалось у Чонгука, и он сам не ожидал этих слов. Они пришли откуда-то из глубин, из той части души, которую он сам не знал. — Если я скажу, что люблю тебя с того самого момента, как увидел на берегу — без сознания, рядом с детьми, с синяками под глазами? Что люблю тебя за твою силу, за твою ярость, за то, что ты не сдался и не сломался? Что люблю тебя за то, как ты смотришь на детей, за то, как улыбаешься, за то, как кусаешь губу, когда злишься? Тэхен молчал. Молчал долго, и в этой тишине Чонгук слышал, как бешено колотится его собственное сердце. Слышал, как тикают часы на стене. Слышал, как где-то наверху пошевелился во сне Джимин. — Не говори так, — наконец попросил омега, и голос его был похож на плач. — Не сейчас. Я не могу... я не умею отвечать на любовь. Я умею только бояться. Бояться, что это отнимут. Бояться, что это сломают. Бояться, что это окажется ложью. — Тогда не отвечай. Просто знай. Они сидели в полумраке гостиной, два человека, которых свела вместе чудовищная случайность. И в этой тишине, в этом общем молчании, между ними начало рождаться что-то хрупкое, нежное, похожее на первый снег — который может растаять от одного прикосновения или превратиться в лёд, который не разобьёшь. — В воскресенье, — сказал Тэхен, и в его голосе впервые за этот вечер появилась жизнь. — Ты придёшь к обеду. Как я и говорил. А потом... потом мы поговорим с Хосоком. Вместе. Составим план. План охоты. — Хорошо, — кивнул Чонгук, чувствуя, как с плеч падает каменная плита. Он встал, но не ушёл сразу. Сделал шаг к двери, остановился, обернулся. — Тэхен? — Ммм? — Ты очень красивый, когда злишься. И даже когда не злишься. И вышел, не дожидаясь ответа, потому что боялся, что не выдержит и вернётся. Тэхен сидел в кресле и смотрел на закрытую дверь. Где-то в груди, там, где долгие годы жила только боль, пульсировало что-то новое. Тёплое. Живое. Пока ещё страшное. — Идиот, — прошептал омега в пустоту, и голос его дрожал. — Красивый идиот... и добрый. И улыбнулся. Не заметив этого. Не заметив, как слёзы текут по щекам сквозь улыбку.

***

— Мама, — спросил Сомин утром, пока они завтракали за большим деревянным столом, залитым солнцем, — а почему у тебя газа светятся? — Не светятся, — ответил Тэхен, наливая ему сок из кувшина. Рука не дрожала. — Светятся, — упрямо повторил омежка, тыча пальцем. — Как у зайки, когда он моковку нашёл. Очень яйко. — Ты сравниваешь маму с зайцем? — Ты касивая, как зайчик, — серьёзно сказал Сомин, глядя на неё своими огромными, не по-детски мудрыми глазами. — Только без уфек. Джимин фыркнул в кашу так, что молоко брызнуло на стол. — Мама, а дядя Чонгук пидёт завтла? — Да, — Тэхен поставил чашку на блюдце, и фарфор тихо звякнул. — На обед. — Нафсегда? — спросил Джимин, стараясь выглядеть равнодушным, но его маленькие пальцы сжимали деревянные палочки очень сильно. — Пока нет, — мягко ответил Тэхен, чувствуя, как сжимается сердце. — Но... может быть, когда-нибудь. — Холошо, — кивнул альфочка, и в его голосе прозвучало что-то очень взрослое, почти мужское. — Он умеет делать печение. А дядя Джин умеет только суп. — Я всё слышал! — раздалось из кухни, где Сокджин мыл посуду. — И я очень обиделся! Суп — это искусство! Печенье — это так, детский сад! — Не обизайся, — крикнул Джимин в сторону кухни, но в его голосе уже звучала улыбка. — Суп тоже холоший. Но печение — лучше. Тэхен рассмеялся. Впервые за долгое время — не сдерживаясь, не зажимая рот рукой, не оглядываясь на дверь. Просто рассмеялся, запрокинув голову, глядя на своих детей, которые ссорятся из-за печенья и супа. Смех вырвался из груди — светлый, звонкий, настоящий. Сомин посмотрел на него, серьёзный, как маленький профессор, и сказал: — Мама, не боися. Мы тебя зафитим. Я и Дзими. И дядя Чонгук. И дядя Дзини. И дядя Нами. Нас мого. А он один. А один — это мало. Даже если он бошой и злой. — Ты прав, птичка моя, — Тэхен погладил сына по голове, чувствуя, под пальцами мягкие, пахнущие солнцем волосы. — Нас много. А он один. Но Тэхен не знал, что тот, другой, давно уже не один. Что у него появились союзники — такие же отбросы этого мира, готовые за деньги или за обещание власти пойти на всё. Люди без имени, без прошлого, без совести. Но сегодня он не хотел об этом думать. Сегодня он хотел просто быть мамой. Просто быть.

***

Чонгук не спал. Он сидел в машине, припаркованной в двух кварталах от дома родителей, и смотрел на камеры — Хосок подключил его к системе наблюдения. Три монитора, ночь, пустынные улицы, освещённые тусклыми фонарями. Рамки захвата, временные метки, красные индикаторы записи. Кофе остыл уже давно, но Чонгук всё равно подносил кружку к губам, отхлёбывая горькую, холодную жижу. Глаза слипались, но он моргал, тёр их кулаками, щипал себя за бедро, чтобы не уснуть. Ничего. Ни души. Но он чувствовал. Инстинкты альфы, дремавшие годами под слоем городского комфорта, проснулись и выли в голос. Затылок ломило. Кожа покрывалась мурашками. В воздухе пахло серой и озоном. — Где ты? — прошептал он в темноту, вглядываясь в зеркальный боковой обзор. — Где ты прячешься, ублюдок? Ответа не было. Только ветер шуршал листьями сухой листвы да где-то вдалеке выла сирена — то ли скорая, то ли полиция. В доме Кимов, в гостевой спальне, Тэхен тоже не спал. Омега лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к дыханию детей — ровному, спокойному, безмятежному. Сомин посапывал, уткнувшись носом в живот плюшевого зайца. Джимин лежал на спине, раскинув руки, готовый вскочить в любую секунду. И вдруг — на секунду — Тэхену показалось, что кто-то стоит за окном. Не тень. Не ветка. Кто-то живой. Тэхен резко сел, сжимая одеяло в кулаке, посмотрел в окно. Никого. Только отражение — его собственное, испуганное, бледное, с распущенными волосами, похожее на привидение. — Показалось, — прошептал омега, но голос не слушался. Рука уже тянулась к телефону, который дал ему Намджун — маленький, старенький, без интернета, только для звонков. На экране — контакт «Чонгук». Тэхен нажал вызов. Трубку взяли после первого гудка. — Да? — он ответил так быстро, словно сидел с телефоном в руке. В его голосе слышалась такая же напряжённая, звенящая тишина, как в воздухе перед ударом молнии. — Ты не спишь? — Нет. Слежу за камерами, — пауза, шум дыхания. — Что случилось? — Мне показалось... кто-то был у окна. Я... — Тэхен запнулся, чувствуя себя глупо. — Я испугался. — Я сейчас приеду, — голос Чонгука стал жёстким, металлическим. — Не выходи из комнаты. Закрой дверь на замок. Окно проверь. Не включай свет. — Нет, не надо, — Тэхен взял себя в руки, хотя сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — Наверное, просто нервы. Извини, что разбудил. — Ты не разбудил. Я и не ложился. И не лягу, — в его голосе появилась странная, почти пугающая нежность. — Спи. Я здесь. За забором. В машине. Никто не пройдёт. Повисла пауза. Тэхен слышал, как он дышит — ровно, тяжело. — Спасибо, — сказал омега. — Что ты есть. — Всегда, — одно слово, в котором было всё. — Звони в любое время. Хоть в три ночи. Хоть каждые пять минут. Тэхен сбросил вызов, лег, обнял детей. Сомин прижался крепче, что-то бормоча во сне про морковку. Джимин, даже во сне сохранивший позу защитника, лежал с краю, положив руку на игрушечный меч. — Завтра будет воскресенье, — прошептал Тэхен в темноту. — Завтра будет хороший день. Он не знал, что в нескольких кварталах от дома, в заброшенном подвале, человек с лицом Чонгука улыбался в темноту. Улыбался, глядя на потрескавшийся потолок, на котором не было ни звёзд, ни неба. — Завтра, — прошептал он, и в его шёпоте было обещание. — Завтра я начну забирать своё. Тэхен не знал, что Чонгук сидит в машине с тремя мониторами, шестым по счёту стаканчиком остывшего кофе и дрожащей зажигалкой в руке. Что Хосок и Юнги уже выехали на патрулирование в старом, невзрачном седане без опознавательных знаков. Что Намджун спит, с ружьём под кроватью — старым охотничьим, незарегистрированным, с истёртым прикладом, но в крайнем случае — всегда под рукой. Заряженным. Завтра будет воскресенье. И никто не знал, чем оно закончится. Никто.