Чужие берега

Очередное воскресенье началось с тумана. Плотного, молочного, который окутал сад, спрятал забор, сделал мир маленьким и зыбким. Вокруг было тихо. Слишком тихо. Тэхен проснулся раньше всех. Дети спали, раскинувшись на огромной кровати — Сомин обнимал зайца, уткнувшись носом в мягкое ухо, Джимин сжимал в кулаке край футболки омеги и что-то бормотал во сне. Тэхен осторожно выскользнул из-под одеяла, боясь разбудить малышей. Накинул халат и вышел на кухню. Сердце стучало где-то в горле, хотя причина была неясна даже ему самому. Сокджин уже был там. Сидел за столом, обхватив кружку с чаем, и смотрел в сад — точнее, сквозь него, в никуда. Увидел Тэхена — кивнул, не улыбнувшись. Тэхен заметил, что Сокджин тоже не спал. — Не спалось? — Чувствую, что сегодня что-то случится, — Тэхен сел напротив, обхватил кружку с горячим травяным настоем. Горячий фарфор обжёг пальцы, но он не отпустил — боль помогала собраться. — Хорошее или плохое — не пойму. Внутри всё дрожит. Как перед грозой. — Может быть, и то и другое, — Сокджин отставил чашку. — Чонгук приедет к обеду. Я приготовлю курицу по-сеульски. Дети любят, — он помолчал, посмотрел на Тэхена с той щемящей нежностью, которая появлялась у него с появлением омеги и малышей. — Ты сам-то как? Не передумал? — Не передумал, — Тэхен провёл пальцем по краю кружки. — Но страшно. Не за себя — за детей…Он придёт не один, — омега посмотрел на собеседника в упор. — Я попросил Хосока быть рядом. На всякий случай. Просто чтобы кто-то был снаружи. Мало ли. — Хорошо, — Сокджин не стал спрашивать, откуда он знает Хосока. Вопросы сейчас были лишними. — Тогда я скажу Намджуну, чтобы он не уезжал сегодня. Он поймёт. — Скажи. Они помолчали, слушая, как за окном просыпается город — далёкие звуки машин, лай собак… Обычное утро. Но, обычное ли. — Ты боишься его? — спросил вдруг Сокджин. Голос был мягкий, но вопрос — слишком острый. — Не того, другого. Чонгука. — Боюсь, — честно ответил Тэхен и сам удивился тому, как легко признался. — Но уже не так, как раньше. Раньше я прижимала детей к груди и молилась, чтобы он исчез. Чтобы никогда не приезжал. А теперь... теперь я хочу, чтобы он был рядом. Потому что с ним я чувствую себя в безопасности, — омега зажмурился. — Боже, как это глупо звучит. — Это не глупо, — Сокджин накрыл его руку своей. Шершавая, тёплая ладонь старшего омеги, воспитавшего двух приемных близнецов. — Это много значит, Тэхен. Очень много. — Это значит, что я, возможно, схожу с ума, — Тэхен горько усмехнулся. — Доверять альфе с лицом своего мучителя. Каждый раз, когда он улыбается, у меня внутри всё переворачивается. Потому что та... тварь... тоже улыбалась. Также. Но глаза были другими. Сокджин сжал его пальцы. — Ты не сходишь с ума. Ты учишься отличать свет от тени. Это самое трудное. Тэхен кивнул. Впервые он смог принять эту мысль без внутреннего сопротивления, без того леденящего холода в животе, который обычно поднимался при упоминании Чонгука. — Я постараюсь, — выдохнул он. — Очень постараюсь. *** Чонгук не спал всю ночь. Вообще всю. Сидел перед монитором, следил за камерами, пил кофе — уже шестую чашку, язык стал горьким и шершавым, кусал губы до крови. В шесть утра, когда за окном начало светать, позвонил Хосоку. Пальцы дрожали, когда набирал номер. — Есть что-то? — голос сел, сорвался на хрип. — Тишина. Промзону обошли, склады проверили. Никого. Либо он ушёл, либо хорошо прячется, — в голосе Хосока слышалась усталость. Он тоже не спал. — Чонгук, может, тебе не стоит сегодня... — Твою мать, — Чонгук ударил кулаком по столу. — Нет, я поеду. Я обещал. — Но мы нашли кое-что другое, — голос Хосока стал жёстче. — Следы. Несколько пар обуви, свежие окурки, консервные банки. Кто-то там жил недавно. Не один. — Сообщники, — выдохнул Чонгук, и по спине пробежал холод. — Я же говорил. Он не дурак, он бы не прятался один. — Возможно. Мы отрабатываем все контакты бомжей в том районе. Кто-то мог видеть их. Но Чонгук... будь осторожен. Это уже не просто псих. Он сумел организовать людей. — Сегодня я буду у родителей, — Чонгук посмотрел на свои руки — они тряслись. От кофеина, от страха, от недосыпа. — Смотри в оба, Хо. Пожалуйста. — Ты же знаешь, я не могу официально... — начал Хосок, и в голосе была слышна вина. — Не официально. Просто будь рядом. Машина у дома, кофе в термосе. Я заплачу. Всё, что скажешь. — Ты идиот, — вздохнул Хосок, но вздох был тёплым, братским. — Ладно. Буду с Юнги, он в теме. Только ради тебя, придурок. Чонгук сбросил звонок, посмотрел на себя в зеркало — оттуда смотрел уставший, бледный, но решительный альфа. Глаза красные, под ними круги. «Вылитый зомби», — подумал он и горько усмехнулся. Он надел темную рубашку — ту, что погладил ещё вчера, застегнул пуговицы, поправил манжеты. Вышел из дома. В машине пахло кофе и паникой — резкий, кисловатый запах страха, который не выветривался. Он завёл двигатель и поехал. Сердце колотилось так, что начинало тошнить. Он сжимал руль крепче и ехал дальше. «Ради них. Ради Сомина. Ради Джимина. Ради него». *** Чонгук приехал ровно в двенадцать, как договаривались. Ни минутой позже. В руках — новый пакет: печенье (на этот раз удавшееся, он проверил лично — съел одно, не рассыпалось), воздушные шары (Сомин просил, и он объехал три магазина, чтобы найти с зайками и динозаврами), и большой плюшевый тигр для Джимина (потому что тираннозавра в магазине не было, и он чуть не расплакался от бессилия). Он стоял у центрального входа, переминаясь с ноги на ногу, и боялся нажать на звонок. — Заходи, сынок, — Намджун открыл калитку. Взгляд у него был напряжённый, но он улыбнулся — той улыбкой, которая говорила: «Я здесь, я с тобой, все будет хорошо». — Дети ждут. С утра спрашивали, когда дядя приедет. Чонгук кивнул отцу и прошёл в дом. В гостиной пахло курицей, имбирём, соевым соусом и чем-то сладким — ванилью, кажется. Сокджин хлопотал у плиты, покусывая губу — рецепт был сложный, он волновался. Тэхен накрывал на стол — расставлял тарелки, складывал салфетки треугольниками, поправлял вилки. Дети сидели на диване, держась чинно, но нетерпение выдавали блестящие глаза и то, как Сомин ёрзал, будто под ним были иголки. — Дядя! — Сомин спрыгнул первым, подбежал, повис на руке, чуть не сбив с ног. — Ты пинес шалики? — Принёс, — Чонгук опустился на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Руки дрожали, и он надеялся, что ребёнок не заметит. Достал из пакета пакет с разноцветными шарами. — Держи. Позже надуем их все. Все до одного. — Улаааа! — Сомин схватил пакет, прижал к себе, засмеялся — звонко, заливисто, — закружился по комнате, чуть не сбив вазу. — Дядя, ты самый хоёший! Самый-самый! Джимин подошёл медленнее. Руки в карманах, подбородок поднят — весь в Тэхена. Он остановился в шаге от Чонгука и долго смотрел на него снизу вверх, прищурившись. — А мне? — спросил он, и в голосе было столько достоинства, что Чонгук едва не улыбнулся. — Тигр, — Чонгук протянул мягкую игрушку. — Прости, динозавров не было. Я везде искал. Обещаю, в следующий раз привезу тираннозавра. Самого большого. Джимин взял тигра, повертел в руках, пощупал уши, нос, лапы. Потом прижал к груди — но сделал вид, что просто держит. — Тигл тоже сильный, — сказал он наконец, и Чонгук выдохнул. — Как я. Пасиба. — Пожалуйста, — Чонгук выдохнул. Тэхен наблюдал за этой сценой с края стола. В груди колотилось — не от страха, от какого-то огромного, непонятного волнения. Живот сжало, ладони вспотели. Он пришёл. С подарками. С улыбкой, которая была искренней — он чувствовал это, омега чует ложь за версту. С дрожью в руках, которую пытался скрыть, но Тэхен видел. — Садись, — сказал омега, и голос не дрогнул. Он сам себе удивился. — Обед готов. Чонгук сел на указанное место — напротив него, рядом с детьми. Сомин тут же придвинул свой стул поближе, практически вплотную. Джимин занял место с краю, чтобы всех видеть. Сокджин подал курицу — золотистую, хрустящую, — рис, овощи, закуски. Намджун разлил сок. Запах был такой, что у всех потекли слюнки, но никто не притронулся к еде. — За сто мы сеодня пём? — спросил Сомин, поднимая стакан, и посмотрел на Намджуна. — За воскресенье, — сказал Сокджин, улыбаясь, делая в уме пометку, что Сомину нужно срочно прекращать зависать в телевизоре — смотрит, что ни попадя, а потом тосты выдаёт. — За семью. За то, что мы вместе, — он посмотрел на Чонгука. — И за то, что сегодня все живы и здоровы. — За папу! — вдруг выпалил Сомин. Громко, на всю комнату. И замер, испуганно глядя на Тэхена, будто сам не понял, откуда это взялось. Тэхен побледнел — даже губы потеряли цвет. Чонгук замер с поднятыми палочками, не в силах ни пошевелиться, ни выдохнуть. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. — Сомин, — начал Тэхен, и голос его сорвался, — мы же говорили... — За дядю Чонгука, — мягко поправил Сокджин, и его голос был единственным тёплым в этой ледяной тишине. — За то, что он сегодня с нами. За то, что он приехал. — За дядю, — согласился Сомин, но посмотрел на Чонгука с такой надеждой, что у того сердце разрывалось. С таким взглядом смотрят на того, кто может спасти. Чонгук поднял стакан с соком. Рука не дрожала — странно. Будто всё лишнее, всё ненужное выгорело за эту секунду. — За вас, — сказал он, глядя по очереди на каждого. На Сомина — самого смелого. На Джимина, самого настороженного. На Тэхена, самого важного. — За то, чтобы вы всегда были в безопасности. Чтобы никто и никогда не посмел вас обидеть. Я сделаю для этого всё. Всё, что в моих силах. Они сделали пару глотков сока. Тэхен — маленькими глотками, не отрывая взгляда от Чонгука. Альфа заметил это и улыбнулся — одними глазами, краешками губ, но Тэхен увидел и почувствовал, как что-то оттаивает внутри. Совсем чуть-чуть. На миллиметр. Но оттаивает. — Дядя, а ты умеишь етать? — спросил Сомин, жуя курицу, и посмотрел на Чонгука так серьёзно, будто спрашивал о судьбах мира. — Нет, — также серьёзно ответил Чонгук. — А ты? — Я умею токо на качеях. Но это не етать, это качаться, — Сомин вздохнул с видом великого философа. — Совсем длугое. — Тогда мы оба не умеем. Значит, нам нужно учиться вместе, — Чонгук наклонил голову. — Что скажешь? — Ага! — Сомин захлопал в ладоши, чуть не уронив стакан. — А покачаишь меня на качеях? Там, в саду? Чонгук посмотрел на Тэхена — разрешит ли? Омега кивнул, и Чонгук чуть не выдохнул с облегчением. — Конечно, покачаю. Сколько захочешь. Джимин жевал молча, но было видно, что он тоже хочет что-то спросить — весь напрягся, сжал палочки так, что они трещали. Тэхен видел, как сын собирается с духом, и у него самого сжалось сердце. — Дядя, — наконец выдавил Джимин, глядя в тарелку, и голос его был тихим, но твёрдым, — а ты синый? — Ну, наверное, да, — осторожно ответил Чонгук, чувствуя, что вопрос не простой. — А синее его? — Джимин так и не поднял головы, но все поняли, о ком речь. Тэхен замер, перестал жевать. Чонгук почувствовал, как внутри поднимается волна гнева — не на ребёнка, никогда на ребёнка, — на того, кто заставил альфочку задавать такие вопросы. — Не знаю, — сказал он честно. Голос сел. — Честно — не знаю. Но я буду тренироваться. Каждый день. Стану сильнее. Чтобы защитить вас. Всех, — он посмотрел на Тэхена. — Даже если придётся умереть. — Тада ладно, — Джимин поднял голову, и в его глазах была такая взрослая решимость, что у всех защипало в носу. — Тленилуйся. Я буду лядом. Помогу тебе. — Договорились, — кивнул Чонгук, и голос его дрогнул. — Ты будешь моим главным помощником. Намджун и Сокджин переглянулись через стол. В этом коротком диалоге было больше доверия и понимания, чем в сотне сказанных слов. *** После обеда Чонгук вышел с детьми в сад. Туман уже почти рассеялся, оставив после себя капли на листьях и влажную траву. Сомин уселся на качели, потребовал «высоко-высоко, как птичка!». Чонгук качал осторожно, боясь, что ребёнок вылетит, но Сомин только визжал от восторга, расставляя локти и крича: «Выше, дядя, выше! Я ечу!» Джимин сидел на скамейке с плюшевым тигром и наблюдал. Сначала хмуро, потом чуть расслабился, потом вообще начал покачивать ногой в такт качелям. — Дядя, — крикнул Сомин, взлетая вверх, так что ветер трепал его чёлку, — а ты плигонишь меня к себе в гости? У тебя дома? Я хочу посмотлеть. — Приглашу, — ответил Чонгук, чувствуя, как сердце замирает от нежности. — Когда мама разрешит. Обязательно. Я сделаю для тебя гору печенья. — Мама сколо лазлешит, — уверенно сказал омежка, раскачиваясь, и голос у него был такой взрослый, что Чонгук невольно улыбнулся. — Она уже не боится тебя. Я визу. Она на тебя смотлит. Чонгук не знал, правда ли это, но сердцу стало тепло. Так тепло, что захотелось закрыть глаза и просто слушать. Из окна гостиной за ними наблюдал Тэхен. Сокджин подошёл сзади, положил руку на плечо — тяжёлую, надёжную. — Смотри, — сказал он, и в голосе его была такая нежность, что Тэхен чуть не заплакал. — Твои дети счастливы. По-настоящему. И это — его заслуга. Ты видишь? — Частично, — ответил Тэхен, но голос не был жёстким. Он был мягким. — Частично — уже много, — Сокджин погладил его по плечу. — Ты молодец, что даёшь им шанс. И себе. *** Они не заметили, как туман рассеялся окончательно, открыв пустырь за забором. Всё было тихо. Спокойно. Слишком спокойно. Чонгук качал Сомина, тот уже начал уставать. Джимин встал со скамейки, подошёл ближе, наблюдая. И вдруг — замер. Весь превратился в слух и нюх. Ноздри затрепетали. — Дядя, — сказал он тихо, так тихо, что Чонгук едва расслышал, — там кто-то есть. Воняет. Чонгук насторожился. Внутри всё оборвалось, похолодело. Он остановил качели. Повернулся к забору. И увидел его. Сквозь щель между досками — знакомое лицо. Своё лицо. Те же скулы, тот же подбородок, та же линия губ. Но глаза — пустые, злые, голодные, как у зверя, который не ел месяц. Человек стоял, опираясь руками на забор, и смотрел на детей. Улыбался — криво, мерзко, предвкушающе. — Сомин, — Чонгук завел ребёнка за себя, закрыл собой. — Джимин, беги в дом. Быстро. Не оборачивайся. — Но... — начал альфочка, и в голосе его был не страх, а злость. — БЕГОМ! — Чонгук не узнал своего голоса — это был рык, настоящий, рык альфы, от которого закладывает уши. Джимин рванул к дому так, что пятки сверкали, крича во весь голос: «Мама! Мама! Там…» Сомин заплакал, уткнувшись в ногу Чонгука, маленькие пальцы вцепились в штанину. А человек за забором рассмеялся. Тихо, хрипло, как будто камнями шуршал. — Привет, братец, — сказал он, и голос был такой же — тот же тембр, те же интонации, но насквозь фальшивые. — Это мои щенки. Ты ещё не понял? Отдай по-хорошему. И я, может быть, тебя не убью. — Тебе придется сильно постараться, чтобы убить меня, — прорычал Чонгук, прижимая Сомина крепче. — Убирайся. Слышишь? Убирайся, пока ещё можешь. — Я один не уйду. Я пришёл за своим, — человек дёрнул калитку — она была заперта. Дёрнул сильнее, и дерево затрещало. — Открой, и я, может быть, оставлю тебя в живых. И твою подстилку. Но щенки мои. По закону. По крови. Из дома выбежали Намджун и Тэхен. Намджун — с ружьём, тем самым, охотничьим, которое висело в прихожей для устрашения. Лицо у него было белое, но руки не дрожали. Тэхен — с ножом для хлеба, который схватил со стола, даже не глядя, на автомате. Пальцы побелели на рукоятке. — Чон, — закричал омега, и в голосе его было столько ненависти, что Чонгук вздрогнул. Так кричат, когда враг переступает последнюю черту. — Убирайся! Здесь больше нет ничего твоего. — Вы мои, сука, — человек усмехнулся, облизнул губы. Глаза у него бегали — от детей к Тэхену, от Тэхена к Чонгуку. — Ты моя. Дети мои. А это — твой новый любовник? — он кивнул на Чонгука, и в глазах вспыхнуло что-то похожее на безумие. — Смотрит на меня, как в зеркало. Ты решила найти новое, как я посмотрю. Не выйдет. — Убирайся, или я стреляю, — Намджун взвёл курок, и звук этот прозвучал как приговор. — Полиция уже едет. Всё кончено. — Полиция? — человек склонил голову набок, как любопытная собака. — Это те, которые в синем? Я их не боюсь. В моём мире такие дохли как мухи, — он шагнул к калитке. — Я не один, придурки. Вы очень плохо меня знаете. Он рванул калитку — и она поддалась. Хлипкий замок не выдержал, доски треснули. Человек шагнул во двор. Чонгук рванул вперёд, загораживая собой детей и Тэхена. Сокджин забрал Сомина и увел в дом. Намджун и Чонгук встали стеной. Намджун выстрелил в воздух — грохот оглушил, птицы с криком взлетели с деревьев, с соседней стройки залаяли собаки. Человек на секунду замер, но потом снова двинулся, не обращая внимания на выстрел. — Стой! — закричал Тэхен, и голос его сорвался на визг. — Стой, или я убью тебя сама! Клянусь! У меня нож! — Этим? — он усмехнулся и покачал головой, как ребёнку. — Ты даже курицу им не зарежешь, Тэхи. Ты слабая. Всегда была слабой. Ни на что не способна. Только ноги раздвигать. Он шагнул вперёд, и в этот момент сзади на пустыре взвыла сирена. Полицейская машина Хосока влетела на пустырь на скорости, проблесковые огни резанули по глазам, взметнулась пыль. Из машины выскочили Хосок, Юнги и ещё двое в форме. У всех наготове пистолеты. — Стоять! — заорал Хосок так, что, наверное, в соседних домах услышали. — Руки за голову! Мордой в землю, быстро! Человек с лицом Чонгука обернулся, посмотрел на полицейских, на их пистолеты, прицелившиеся в него, — и вдруг нырнул обратно в заросли за забором, в сторону складов, петляя между ржавыми бочками и кучами мусора. — За ним! — крикнул Хосок, и полицейские рванули в погоню. Джимин и Сомин подбежали к Чонгуку. — Это был... это был папа? — спросил Сомин, всхлипывая, и в глазах его было столько боли, что Чонгук едва сдерживал слёзы. — Длугой папа? Злой? Котолый бил маму? — Да, — ответил Чонгук, и слово это было горьким, как яд. — Но он больше не тронет тебя. Никогда. Я обещаю. Слышишь? Никогда. Он посмотрел на Тэхена — тот стоял всё ещё с ножом в руке, бледный, как полотно, но прямой. Не согнулся, не упал. В глазах — не страх, а ярость. Чистая, выжигающая всё на своём пути. И благодарность. — Ты не испугался, — сказал омега, и голос его был тихим, но твёрдым. — Испугался за вас, — ярость разливалась в глазах Чонгука. — Неизвестно, что от него можно ждать, но за детей готов умереть. Детей не отдал бы. Ни за что. Тэхен медленно опустил нож — пальцы разжались, и лезвие со звоном упало на землю. Сделал шаг вперёд. Ещё один. Посмотрел на Чонгука — долго, изучающе, будто видел впервые. И вдруг — обнял его. Прямо при всех, прижался щекой к груди, всхлипнул, уткнулся носом в воротник рубашки. Запах омеги ударил в голову. Чонгук замер, не дыша. — Спасибо, — прошептал Тэхен, и слова эти обожгли кожу. — Спасибо, что был здесь. Что не сбежал. Что не испугался за себя. Чонгук не дышал. Не верил. Руки Тэхена обнимали его — живые, тёплые, дрожащие, пальцы вцепились в рубашку на спине. Он не боялся. Он сам к нему прижался. Сам. — Я всегда буду рядом, — выдохнул Чонгук, и голос его сорвался, стал хриплым и чужим. — Я всегда буду здесь. Чтобы ни случилось. И медленно, боясь спугнуть, поднял руки и обнял в ответ. Осторожно — так обнимают самое дорогое. Сомин заплакал уже тихо, снова уткнувшись в ногу Чонгуку. Джимин стоял в дверях, сжимая тигра, и смотрел, не моргая. А где-то за спиной Намджун выдохнул и опустил ружьё, а Сокджин тихо заплакал, прикрыв рот ладонью. *** Хосок, Юнги и ещё пару их товарищей гнались за человеком по пустырю больше часа. Тот, как оказалось, знал местность лучше — все лазейки, все щели, все подвалы. Он скрылся в лабиринте складов, петлял как змея, и в конце концов исчез в какой-то дыре, куда полицейские не могли пролезть. Через час поисков, взмокшие и злые, они вернулись ни с чем. — Ушёл, — зло сказал Хосок, заходя в дом, и бросил кепку на стул. — Как сквозь землю провалился. Но мы его найдём. Теперь знаем, где искать. — К тому же, он оставил отпечатки на калитке, — добавил Юнги, вытирая лицо. — Это дело времени. Недель. Может, дней. — Сколько? — спросил Намджун. Голос его был спокоен, но пальцы, сжимающие кружку, побелели. — День, два, неделя. Но он не уйдёт. — Хосок посмотрел на Чонгука. — Мы перекроем все выходы из промзоны. И соседние районы. Найдём. Тэхен сидел на диване, обняв детей. Сомин уснул у него на коленях, иногда вздрагивая во сне и хныча. Джимин сидел рядом, прямой как палка, и сжимал тигра так, что у того, казалось, вот-вот вылезут глаза. Чонгук — рядом, на расстоянии вытянутой руки, но не касаясь, боясь нарушить хрупкое равновесие. Сокджин разливал успокоительный чай с мятой и мелиссой. — Он вернётся, — сказал Тэхен, и голос его был мёртвым. — Я знаю его. Он не успокоится. — Вернётся, — согласился Хосок, не стал врать. — И мы его поймаем. Но пока — я оставлю у вас охрану. Круглосуточно. Два человека снаружи, один внутри. Без вариантов. — Нет, — вдруг сказал Чонгук. Громко, твёрдо, так, что все обернулись. — Не надо. Я сам буду охранять. Здесь. В доме. Все посмотрели на него. Тэхен — особенно пристально. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, недоверие, и ещё что-то тёплое. — Ты хочешь жить здесь? — спросил Сокджин, медленно ставя чайник на стол. — В гостевом домике, папа. В саду. — Чонгук посмотрел на отца, потом на мать. — Я не буду вам мешать. Я просто буду рядом. На случай, если... — Он не жилой, сын, — предупредил Намджун. — Там даже воды нет. Конечно, его можно привести в порядок... — Я приведу. Своими руками, — Чонгук снова посмотрел на Тэхена. Взгляд — молящий, решительный, отчаянный. — Если ты разрешишь. Тэхен молчал. Дети притихли, чувствуя важность момента. Даже Сомин сквозь сон затих, будто ждал ответа. В гостиной стало тихо-тихо, только часы тикали на стене. — Мои дети хотят, чтобы ты был рядом, — сказал омега наконец. Слова давались ему с трудом. — Они спрашивают о тебе каждое утро. Они тебе доверяют. А я... я устала быть одна, — он посмотрел на Сокджина и Намджуна. — Даже если рядом есть добрые и заботливые люди. Ты — их отец. Не тот, другой. Ты. И пусть я не готова... пусть я боюсь... ты нужен им. И мне, наверное, тоже. Хотя я сама в это не верю. Чонгук не верил своим ушам. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело. — Ты правда хочешь, чтобы я остался? — переспросил он, боясь, что ослышался. — Я хочу, чтобы мои дети были в безопасности, — Тэхен посмотрел ему прямо в глаза — в первый раз без страха, без желания отвернуться. — А безопасность — это когда их отец рядом. Настоящий отец. Не тот, кто их зачал. А тот, кто их защитит. Чонгук кивнул, боясь спугнуть словами этот хрупкий момент. Кивнул, сглотнул, вытер глаза — незаметно. — Я останусь, — сказал он. — И я их защищу. Даже если придётся умереть. Сомин, который на самом деле не спал, открыл один глаз и захлопал в ладоши. — Ула-а-а! — закричал он, спрыгивая с колен матери. — Дядя будит жить с нами! Мы будим качаться на качеях каый день! Джимин важно кивнул, прижимая к груди плюшевого тигра. Посмотрел на Чонгука с той взрослой серьёзностью, от которой у всех щипало в носу. — Ула, — сказал он. — Теперь печение будет кадый день. И ты будешь учить меня быть сильным. И все — даже Тэхен, даже уставшие и злые Хосок с Юнги, даже заплаканный Сокджин — рассмеялись. Смех был нервный, на грани истерики, но это был смех. Живой. *** Хосок и Юнги уехали через час, оставив по периметру пару полицейских в гражданском — молодых, но с быстрыми глазами. Чонгуку постелили в их с Хосоком детской спальне — старая кровать, синее одеяло, выцветшие наклейки на стенах, но альфа не спал. Сидел на крыльце, завернувшись в плед, и смотрел на звёзды. Думал о Тэхене, который сейчас укладывал детей спать. Он думал о том, что сегодня произошло. О том, что впервые увидел своего двойника — живого, настоящего, опасного. О том, как дети не испугались — ну, испугались немного, но не отшатнулись. О том, как Тэхен выбежал с ножом — бледный, дрожащий, но не сломленный. Об объятиях, от которых до сих пор горела грудь. О слове «останься». О том, что он сказал: «Ты — их отец. Настоящий отец». Настоящий. Не тот. Не чудовище… Настоящий. Чонгук закрыл лицо руками и заплакал. Тихо, чтобы никто не услышал. В первый раз за много лет — не от боли, не от отчаяния. От надежды. Он услышал скрип двери — Тэхен вышел на крыльцо, босиком, в том же домашнем костюме, с влажными волосами — видимо, только что из душа. Подошёл к альфе, помедлил секунду, потом сел рядом на ступеньку. Не глядя на него. — Не спится? — Тебе тоже, — ответил Чонгук, быстро вытирая глаза. — Дети уснули. Джимин держал тигра, прижимал к груди. Сомин — шарик, который не лопнул, и обнимал зайца, — Тэхен помолчал. — Они сказали: «Спокойной ночи, дядя Чонгук». Оба. В первый раз. — Хорошо, — голос Чонгука сел. Помолчали. В саду стрекотали сверчки — деловито, спокойно, будто ничего не случилось. Где-то далеко лаяла собака. Небо было чёрное, звёздное, бесконечное. — Чонгук, — сказал Тэхен, и голос его дрогнул. — Я не готова к отношениям. Не готова к мужу, к... всему этому. К поцелуям, к ночам, ко всему, что должно быть между альфой и омегой. Я боюсь. До сих пор. Каждую ночь мне снится его лицо, глаза. Но я готова попробовать. Жить рядом. Видеть тебя каждый день. Учиться не бояться. По чуть-чуть. По одному дню. — Я подожду, — ответил Чонгук, и голос его был твёрдым, несмотря на дрожь. — Сколько нужно. Год. Десять лет. Всю жизнь. Я никуда не уйду. — Глупый, — омега улыбнулся — впервые за этот долгий, страшный день. Улыбка была кривой, усталой, но настоящей. — Альфы разве так говорят? Они же собственники. Им нужно всё и сразу. Чонгук посмотрел на звёзды. — Этот альфа понял, что настоящее — оно не берётся силой. Оно приходит, когда ему доверяешь. Тэхен вдруг взял его за руку. Просто положил свою ладонь на его, переплёл пальцы. Пальцы у омеги были холодные, тонкие, с маленькими, старыми шрамами на костяшках. Чонгук замер, боясь дышать. — Спасибо, что не испугался сегодня, — повторил Тэхен, и в голосе его была такая глубина, что у Чонгука перехватило дыхание. — Ты мог убежать. Спрятаться. Но ты встал между ним и нами. — Я испугался за вас, — ответил Чонгук, сжимая его пальцы в ответ. Осторожно, будто стекло. — За себя — нет. Себя мне не жалко. А вас — жалко. Больше всего на свете. — А мне жалко тебя, — тихо сказал Тэхен, и в голосе его проступили слёзы. — Мне почему-то тебя жалко. Даже если ты не хочешь, чтобы тебя жалели. Чонгук не знал, что ответить. Он просто сидел, сжимая руку омеги в своей, и смотрел на звёзды. Впервые за много лет — без отчаяния. С надеждой. С чем-то тёплым и огромным внутри. За их спиной, в доме, спали дети. Спал Сокджин в обнимку с Намджуном — он всегда так спал, даже в жару, прижимался и не отпускал. А где-то там, в промзоне, прятался человек с лицом Чонгука, злой и голодный, и строил новые планы. Но сегодня это не имело значения. Сегодня было воскресенье. И маленькая семья — странная, сломанная, израненная, но живая — сделала первый шаг к тому, чтобы стать настоящей. Чонгук поцеловал пальцы Тэхена — в темноте, неслышно, почти невесомо. И омега не отдёрнул руку. Наверное, это тоже был шаг.