Чужие берега

Чимин вернулся домой поздно вечером. Налил бокал коньяка, сел в глубокое удобное кресло и смотрел на старую фотографию со школьных лет. Мин Юнги на выпускном. Улыбается. Не ему — камере. — Дурак, — прошептал Чимин, непонятно кому, и убрал фото в ящик. — Был бы умнее — сейчас был бы счастлив. Он заменил блокаторы на руках новыми, лёг спать. И приснилась ему та самая вечеринка — запах виски, горячие губы и чувство, что мир рушится и строится заново… Но утром он проснулся как и всегда, надел костюм, выпил кофе и поехал в клинику. Потому что он — Пак Чимин, доминантный омега, психиатр, который не сдаётся. И который, возможно, однажды встретит своего альфу снова. Но уже другим. Сильным. Готовым. А пока — жизнь продолжается.

***

Телефон Чимина завибрировал, и на экране высветилось имя — Чон Хосок. Омега понимал, что это значит, но ему ужасно не хотелось ехать в полицейский участок. Однако Хосок звонил трижды, голос его был напряжённым: — Чимин-ши, у нас тут омега, хотя это больше вероятно, что она женщина. Она не говорит, не ест, только смотрит в стену. Вы нужны, срочно. — Я не выездной психолог, — отрезал Чимин. — Пусть привозят в больницу. — Она не может идти. Сломана нога. И боится выходить из кабинета. Женщина в возрасте. Пожалуйста. Я знаю, вы работали с такими. Но как только мы прикасаемся — она кричит на непонятном языке. Чимин выругался про себя, собрал сумку и поехал. В участке его встретил Хосок — уставший, но как всегда подтянутый. — Спасибо, что приехали. Она в третьем кабинете. Я подожду снаружи. — Мгу, — Чимин поправил сумку на плече. — И кофе мне потом, двойной, с молоком. — Будет, — устало улыбнулся Хосок. Чимин вошёл в кабинет. Узкое помещение с облупившейся местами краской на батареях, казённый стол и пластиковый стул. Женщина сидела на этом стуле, обхватив здоровой рукой разбитое колено. Вторая рука висела плетью — возможно, вывих. Лицо — сплошной синяк, запёкшаяся кровь под носом и в уголке губ. Очень пожилая. Настолько пожилая, что возраст невозможно определить: семьдесят? Восемьдесят? Больше? Она не плакала. Не двигалась. Только смотрела в стену перед собой. Чимин вздохнул. Снял пальто, повесил на спинку стула и сел напротив — не за стол, а так, чтобы быть на одном уровне. Чтобы не возвышаться. — Здравствуйте, — сказал он мягко. — Я Пак Чимин. Я психиатр. Не полицейский. Не врач. Просто человек, который умеет слушать. Расскажете, как вас зовут? Молчание. Женщина даже не моргнула. Чимин не торопил. Он знал эту тишину — тягучую, как смола, пронизанную иголками боли. В ней можно утонуть, если начать давить. Он просто сидел, сложив руки на коленях, и ждал. Иногда тихо говорил: — Вы в безопасности. Здесь никто вас не тронет. Я никуда не ухожу. Прошло десять минут. Пятнадцать. Женщина медленно перевела взгляд со стены на его лицо. Глаза — тёмные, глубокие, как колодцы без дна. В них не было страха. Было что-то другое. Усталость. И ещё — слабый, почти угасший огонёк надежды. — Ты... — её голос был сухим, хриплым, как шорох гравия. — Ты пахнешь... спокойно. Чимин чуть улыбнулся. — Стараюсь. Она замолчала снова. Чимин ждал. И тогда она заговорила. — Я не помню, когда пришла, — начала женщина тихо, срываясь на шёпот. — Мне было... может, месяц. Может, два. Мать держала меня на руках, и мы... мы упали. Прямо из воздуха. Я не помню этого, но мать рассказывала потом. Она говорила: "Мы с тобой из другого места, дочка. Из другого мира. И нам нельзя, чтобы нас нашли". Чимин замер. Он не часто слышал похожие истории от пациентов, которых считали шизофрениками. Но эта женщина не бредила. Она говорила так, словно выплёскивала всё, что держала в себе десятилетиями. — Мать говорила, что тот мир... он разрывался. Войны. Мужчины убивали. Женщины и дети умирали на улицах. И те, у кого был дар — а у матери был дар, она чувствовала разломы, — они прыгали. Прыгали в другие миры, чтобы выжить. Мать прыгнула со мной. А отец... отец остался. Или погиб. Она не говорила. — Где вы жили? — осторожно спросил Чимин. — Везде, — женщина усмехнулась, и это была страшная усмешка — беззубая, болезненная. — Прятались. В подвалах. В заброшенных домах. В лесах. Мать научила меня одному: не высовываться. Не разговаривать с людьми. Не верить никому. Потому что в этом мире нас никто не ждал. Мы — чужие. Пришельцы. Нас бы... изучали. Или убили. Она так говорила. — А потом она умерла. Это был не вопрос. Чимин видел эту боль — она въелась в морщины женщины, в её сгорбленные плечи. — Я была маленькая. Может, восемь лет. Может, десять. Я не знаю. Мы не отмечали дни рождения. Мать заболела — её рвало кровью. Она держалась три дня, а потом сказала: "Беги. Прячься. Никому не говори, откуда ты". И умерла. Я закопала её руками под старым дубом. И пошла. — Куда? — Не знаю. Просто шла. Ела из помойки. Спала, где придётся. Потом нашла место под мостом. Там были другие — бомжи, бездомные, потерянные. Они меня не трогали. Я сидела тихо. Никто не знал, что я не из этого мира. Я уже и сама почти забыла. Женщина замолчала. Её пальцы, скрюченные артритом, гладили разбитое колено. Чимин заметил, что она не называет себя по имени. Не потому, что не хочет. Потому что не знает. — Вы не знаете своего имени, — сказал он мягко. — Мать называла меня... — женщина запнулась. — Она называла меня на том языке. Я не помню, что это значит. А здесь... я сама себе ничего не давала. Зачем имя, если тебя никто не зовёт? Чимин стиснул зубы, чтобы не выдать дрожь. Ему хотелось кричать. Вместо этого он спросил: — Кто это сделал с вами? Кто избил? Женщина вздрогнула. Вся её поза изменилась — она сжалась, будто пыталась стать меньше, незаметнее. Глаза заметались по кабинету. — Он... — прошептала она. — Он пришёл из-за девочки. Из-за неё и её детей. Чимин почувствовал, как кровь отливает от лица. — Тэхи? — Девочка. Очень красивая с двумя ангелочками. Они приходили под мост. Прятались… Села рядом и просто... сидела, обнимая своих ангелов. Голос женщины дрогнул. В первый раз за весь разговор. — Я столько лет ни с кем не говорила, а тут... И она улыбнулась. А утром их уже не было. Она взяла мой старый плед, но оставила мне свою большую и очень теплую кофту. Чимин сглотнул. — И кто-то видел? — Бомжи. Старый Чхве, его ещё звали Кривой, потому что у него глаз вытек. Он увидел, как Тэхи забирает плед. И увидел, как я улыбнулась ей. Улыбнулась, понимаете? Я не улыбалась всю жизнь. И вот этот Чхве... — женщина зажмурилась, и слёзы наконец потекли по разбитым скулам. — Пришёл мужчина. Высокий. Я сразу поняла, что это не альфа. Он пришёл не один. С ним были ещё несколько альф. Мужчина спросил про женщину с длинными волосами и двумя детьми. Я ничего не сказала, но Чхве сказал ему: "Вон та старуха знает. Она с девчонкой говорила". Женщина разрыдалась — беззвучно, судорожно. — Он бил меня, — выдохнула она. — Бил и спрашивал: что она мне говорила… Я не знала! Я ничего не знала! Я видела девочку, и детей только вечером! Но он не верил, что я ничего не знаю о них. Он сказал, что я вру. Что я из их мира. Что я пришла за ними, чтобы спрятать их… Он сказал, что вернётся. Спросит снова. Чимин сидел, не в силах пошевелиться.. — Вы сказали, — медленно произнёс он, — что муж Тэхи был не один. Он собрал несколько альф? Женщина кивнула, вытирая лицо дрожащими руками. — Их было трое. Но с ними ушёл и Чхве. Чимин резко поднялся, вышел в коридор, где стоял Хосок, разговаривая с Юнги. — Хосок-ши! — окликнул он, распахивая дверь. — Зайдите! Полицейский вбежал почти сразу — встревоженный, сжимая в руке дымящийся стаканчик кофе. — Что случилось? — Она едет со мной в клинику, — Чимин говорил быстро, жёстко. — Сейчас. Вызывайте машину. И звоните Намджуну и Сокджину. Немедленно. — Но... — Хосок-ши, — Чимин схватил альфу за грудки, глядя прямо в глаза. — Здесь не просто избитая женщина. Здесь дело о параллельных мирах. О Тэхи и детях. Мы должны сообщить Намджуну — он единственный, кто может это контролировать. И мы должны поговорить с Чонгуком и Тэхеном. Хосок побледнел. — Вы серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее, — Чимин обернулся к женщине, которая смотрела на него широко раскрытыми, напуганными глазами. — Всё хорошо. Я не дам ему вас тронуть. Вы поедете со мной. Вас вылечат. Накормят. И вы будете в безопасности. — А Тэхи? — прошептала женщина. — Она... она в порядке? Чимин на секунду замер. Потом мягко улыбнулся — той улыбкой, которой улыбаются пациентам, когда не могут сказать правду. — Мы сделаем всё, чтобы она была в порядке. Обещаю. Вы обязательно с ней встретитесь. Он помог женщине подняться — осторожно, поддерживая под локоть. Хосок уже говорил по телефону: — Отец, прости за поздний звонок. У нас ситуация. Чимин-ши просил вас с папой приехать в клинику. Да, сейчас. Да, срочно. Женщине нужна медицинская помощь… Да, отец, именно женщине . Очень пожилой. И... отец, вам нужно связаться с Чонгуком. Это важно. Нужно быть на чеку. Тот, второй, собирает людей. Это бомжи. А им, как ты знаешь, нечего терять. Бригада скорой помощи несла женщину по коридору участка. Чимин шел рядом, чувствуя, как она дрожит — от боли, от страха, от неожиданной надежды. Когда они вышли на улицу, холодный ветер ударил в лицо. — Как вас называть? — тихо спросил Чимин. Женщина подняла на него заплаканные глаза. — Я... я не знаю. — Тогда я буду звать вас... Бабушка, — сказал Чимин. — Если вы не против. Она слабо кивнула, и на её разбитых губах появилось что-то, отдалённо похожее на улыбку. Машина уже ждала, которая сразу же сорвалась с места в клинику. В салоне скорой было тепло. Женщина прикрыла глаза и прошептала уже сама себе: — Спасибо... что слушали. Никто никогда не слушал… *** Сердце остановилось. Потом забилось где-то в горле, бешено, хаотично. Чимин почувствовал, как начинают потеть ладони. Запах Юнги пробивался даже сквозь нейтрализаторы. — Здравствуйте, Чимин-ши? — Юнги смотрел на него без узнавания того ночного омеги. Обычный взгляд. — Я бы хотел попросить вас, если у вас есть минута? Чимин открыл рот, но голос куда-то провалился. — Д-да, — выдавил он. — Минута есть. — Пойдёмте в комнату для допросов, там тихо, — Юнги повернулся и пошёл, не оглядываясь. Чимин двинулся следом, чувствуя, как ноги становятся ватными. «Спокойно, — сказал он себе. — Он не знает. У тебя блокаторы. Ты изменился. Волосы светлые, очки (он надел их сегодня для солидности), голос другой. Он не узнает». В комнате Юнги закрыл дверь, сел на стул, жестом предложил сесть напротив. Чимин сел, положил сумку на колени — барьер. — У меня проблема, — сказал Юнги, потирая переносицу. — Один из моих информаторов — омега, бывший наркоман. Он боится давать показания, потому что альфа, на которого мы собираем дело, угрожает ему. Я думал, может, вы поговорите с ним? Вы специалист по травме. Чимин выдохнул. Рабочий вопрос. Ничего личного. — Конечно, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Приведите его. Я поговорю. — Спасибо, — Юнги встал, но у двери задержался. — Знаете, вы мне постоянно кого-то напоминаете. Я никак не пойму, кого. — У меня типичное лицо, — ответил Чимин с лёгкой усмешкой. — Многие говорят. — Нет, не типичное, — Юнги прищурился. — У вас очень знакомый запах под блокаторами. Коньяк? Чимин побледнел. Руки задрожали. — Аллергия на некоторые ароматы, — соврал он. — Врач прописал блокаторы. — Жаль, — Юнги пожал плечами. — Приятный запах. Ладно, я приведу парня. Подождите. Он вышел. Чимин сидел, вцепившись в сумку, и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. «Он не узнал. Слава богу, не узнал». Но внутри что-то ныло — старая, незажившая рана. Обида. *** Чимин приехал к Тэхену после работы. Омега пил чай в саду, ждал его — они договорились о дополнительной встрече. — Ты бледный, — заметил Тэхен. — Что случилось? — Я видел его, — сказал Чимин, садясь на скамейку. — Юнги. Разговаривал в полицейском участке. Ему снова нужна была моя помощь. Тэхен замер. — И? — И ничего. Он не узнал меня. Блокаторы сработали. Я был вежлив, профессионален, даже пошутил. А потом пришёл домой и два часа рыдал в подушку, как подросток, — Чимин усмехнулся — горько, зло. — Я выгляжу жалко, да? — Нет, — Тэхен взял его за руку. — Не жалко. По-человечески. Ты любил его. — Любил? — Чимин посмотрел на омегу. — Я до сих пор люблю, Тэхен. Каждый день. Каждую ночь. Он снится мне. Я знаю, какой кофе он пьёт (чёрный, без сахара), какую музыку слушает (рок, девяностых), что у него болит спина после долгого сидения за столом. Я знаю его. А он даже не помнит. — Потому что ты не дал ему шанса, — тихо сказал Тэхен. — Ты сбежал, не спросив. Может быть, он изменился? — А если нет? — Чимин выдернул руку. — Если он скажет: «А, тот омега с коньяком? Да, был такой. Вонял, как винная бочка». Я не переживу этого во второй раз. — Ты переживёшь, — твёрдо сказал Тэхен. — Ты сильный. Ты выжил после первой попытки. Выживешь и после второй. Но лучше узнать правду, чем жить в неведении всю жизнь. — Как ты с Чонгуком, — усмехнулся Чимин. — Тоже боялся. — И до сих пор боюсь, — признался Тэхен. — Но я каждый день делаю маленький шаг. Держу за руку. Целую в щёку. Говорю «люблю». И страх отступает. Может, и тебе стоит сделать шаг. — Какой? Прийти в участок и сказать: «Привет, я тот омега, с которым ты переспал пьяным. Кстати, я твой истинный. Прости, что сбежал, испугался твоих слов». — Да, — кивнул Тэхен. — Именно так. Чимин долго молчал. Потом засмеялся — нервно, но уже легче. — Ты ненормальный. — Это ты ненормальный, — парировал Тэхен. — Я просто предлагаю. — Ладно, — вздохнул Чимин. — Я подумаю. А пока — давай о тебе. Как успехи с Чонгуком? — Я сегодня сказал ему «люблю», — Тэхен покраснел. — Он заплакал. — Омега плачет, альфа рыдает, — усмехнулся Чимин. — Идеальная пара. Идите регистрироваться. — А что, стоит? — Тэхен смутился ещё больше. — Стоит, — серьёзно сказал Чимин. — Ты заслужил счастье. Не откладывай. Они проговорили до заката. О страхах, о любви, о макарунах. А когда Чимин уходил, Тэхен обнял его. — Ты тоже заслужил, — сказал он. — Не откладывай. — Я подумаю, — повторил Чимин и ушёл в ночь, пахнущую коньяком и надеждой. *** Пару дней спустя Чимин пришёл сам в участок. Без вызова, без дела. В приёмной он спросил: — Мин Юнги здесь? — У себя, — ответил дежурный. — Проходите. Он постучал. Дверь открылась. — Пак Чимин-ши? — удивился Юнги. — Что-то случилось? Тот информатор? — Нет, — Чимин зашёл, закрыл дверь. — Случилось кое-что другое. Личное. — Я слушаю, — Юнги сел за стол, жестом приглашая сесть напротив. Чимин сел. Снял очки, положил на стол. Снял куртку, закатал рукава рубашки — показал блокаторы на предплечьях. — Мин Юнги-ши, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Вы помните вечеринку после выпускного, десять лет назад? Вы были пьяны. Я тоже. Мы переспали в комнате для хранения инвентаря. Вы пахли виски. Я — коньяком. Утром я ушёл, потому что испугался. А потом услышал, как вы говорите друзьям, что омега, с которым вы переспали, воняет отстоем. Юнги побледнел. Откинулся на спинку стула. — Это... это были вы? — Я, — Чимин сглотнул. — И я — ваш истинный. Я понял это в ту ночь. А вы... вы сказали, что не хотите связываться с таким «отстоем», — голос его дрогнул, но он взял себя в руки. — Я принимал блокаторы почти десять лет. Избегал вас. А теперь я здесь, потому что устал. Устал бояться. Устал плакать по ночам. Скажите мне правду: вы действительно так думаете? Или это было просто пьяное бахвальство? Юнги сидел молча. Долго. Так долго, что Чимин решил — он сейчас встанет и уйдёт. Но альфа заговорил: — Я был дураком, — сказал он тихо. — Мне было восемнадцать, я хотел казаться крутым перед друзьями. Я не помнил ни лица, ни запаха — только то, что наутро у меня дико болела голова и я злился на себя за то, что перепил. А потом... потом я искал того омегу. Несколько лет. Спрашивал всех, нюхал каждого встречного. Но запах коньяка пропал. Я думал, мне показалось. — Вы искали? — Чимин не поверил ушам. — Искал, — кивнул Юнги. — Нашёл в прошлом году, когда вы пришли в участок по вызову. Я почуял коньяк под блокаторами. Но вы были так холодны, так профессиональны... я решил, что вам неинтересно. — Мне было интересно, — выдохнул Чимин. — Я просто боялся. — Чего? — Юнги встал, подошёл ближе. — Что вы скажете тоже самое, что тогда. «Отстой», — Чимин не сдерживал слёз. — Я чуть не убил себя из-за ваших слов, Мин Юнги. Вы знаете? Юнги опустился на корточки перед ним, взял его руки в свои. — Простите, — сказал он. — Я был идиотом. Я не хотел. Я не знал. Если бы знал — пришёл бы к вам сам. Простите меня, пожалуйста. Чимин смотрел на него — на его лицо, повзрослевшее, но такое же родное. На глаза, в которых стояли слёзы. — Вы плачете, — сказал он. — Я редко плачу, — ответил Юнги. — Но сейчас — да. — Не надо, — Чимин вытер его щеки дрожащими руками. — Я прощаю. Только... больше никогда так не говорите. Даже в шутку. — Никогда, — пообещал Юнги. — Клянусь. Он притянул Чимина к себе, обнял. Пахло коньяком и полынью. Так правильно, что у Чимина закружилась голова. — Блокаторы снимешь? — спросил Юнги в его макушку. — Может быть, — ответил Чимин. — Если будешь хорошо себя вести. — А если плохо? — Тогда останутся, — Чимин усмехнулся сквозь слёзы. — Будешь знать. Юнги засмеялся. Первый раз за долгое время. — Пойдём кофе пить? — предложил он. — Чёрный, без сахара. Я помню, ты любишь с молоком. — Откуда ты знаешь? — удивился Чимин. — Я же тебя искал, — ответил Юнги. — Узнал всё, что мог. Твой любимый цвет — небесно-голубой. Твой любимый фильм — «Дневник памяти». Ты ненавидишь, когда тебя перебивают и одиночество. И ты ешь макаруны каждый день, хотя от них толстеют. — Я не толстею, — возмутился Чимин. — Пока нет, — улыбнулся Юнги. — Пойдём, омега. Нам есть что обсудить. Они вышли из кабинета — вместе. Хосок, проходивший мимо, остановился, посмотрел на них, поднял бровь. — Мин, ты чего? — спросил он. — Ты же говорил, что терпеть не можешь психиатров. — Я передумал, — ответил Юнги, не отпуская руки Чимина. — Этот — хороший. Хосок перевёл взгляд на Чимина, на их сцепленные пальцы, усмехнулся. — Ну, удачи вам, мальчики. Только на рабочем месте без соплей. — Хосок! — возмутился Юнги. — А что? — брат Чонгука развёл руками. — Я справедливый. Они пошли пить кофе. Чимин держал Юнги за руку, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается. «Шаг, — подумал он. — Маленький шаг. Как Тэхен учил». В кафетерии участка они сели за столик. Юнги принёс два кофе — чёрный себе, с молоком — Чимину. — Расскажи мне всё, — попросил альфа. — Про блокаторы, про больницу, про то, как ты жил все эти годы. — Долгая история, — вздохнул Чимин. — А мы никуда не спешим, — ответил Юнги. И Чимин рассказывал. Про отца, который выломал дверь в ванной. Про терапию. Про то, как стал психиатром. Про Тэхена, Чонгука, детей. Про то, как боялся и как решился прийти. Юнги слушал, не перебивая. Только сжимал его руку под столом. — Прости, — повторил он, когда Чимин замолчал. — Я никогда не смогу искупить ту боль. Но я буду стараться каждый день. — Никогда не обещай, — ответил Чимин. — Просто будь. — Я буду рядом всегда, — кивнул Юнги. Они допили кофе. Потом Юнги проводил Чимина до такси, поцеловал в щёку — робко, спрашивая разрешения глазами. — До завтра? — спросил альфа. — До завтра, — ответил Чимин. Такси уехало. Юнги стоял на крыльце участка, смотрел вслед, улыбался. — Чего лыбишься? — подошёл Хосок. — Нашёл, — сказал Юнги. — Своё. — Что? — Не твоё дело, — отмахнулся Юнги и ушёл в кабинет. Хосок покачал головой и пошёл оформлять бумаги. В участке пахло кофе, полынью и коньяком — странное сочетание, но кому-то оно казалось самым прекрасным в мире.