Чужие берега

Мелкий дождь барабанил по крыше машины, стекая по лобовому стеклу. Чимин заглушил двигатель у ворот клиники, стеклоочистители перестали разгонять капли дождя по стеклу и мир сузился до белой двери входа в реабилитационный центр. Доктор ещё несколько минут сидел, глядя на трёхэтажное здание из белого кирпича — бывшую усадьбу, которую переоборудовали в реабилитационный центр для зависимых. Это было место, где богатые родители прятали детей-наркоманов, чтобы не портить репутацию, а обычных людей брали только по квоте. Ли Ёнбока приняли по личной просьбе Намджуна. Финансирование — анонимно. Никто не должен был знать, что бывший помощник профессора Минхека, тот самый человек, который помогал учёному разбираться в параллельных мирах, находится здесь. Но Чимин знал, как знал и Намджун, что именно этот сломанный мальчик нашел в себе силы и возможность написать то сообщение, предупредив о нападении в новолуние. Пак Чимин работал здесь два раза в неделю, вёл групповую и индивидуальную терапию для самых тяжёлых пациентов. Ли Ёнбок был одним из таких пациентов. Чимин взял портфель и вышел под дождь. Без зонта. Ему нравилось чувство холодных капель на лице — это напоминало, что он жив, что он не в том подвале, не заперт в бетонной клетке. Он мог выйти. А Ёнбок — нет. В приёмной Чимин переоделся в белый халат, повесил бейдж психиатра на карман. Медработник бета передал ему папку с текущим состоянием пациента. Ли Ёнбок, 25 лет, омега. Диагноз: синдром зависимости от опиоидов и амфетаминов (тяжёлая степень). Посттравматическое стрессовое расстройство. Комплексное истощение организма. Прогноз: осторожно-благоприятный при условии соблюдения режима. — Как он сегодня? — спросил Чимин. — Плохо. Ночь не спал. Кричал во сне. Утром просил увеличить дозу заместительной терапии. Доктор сказал — нет. Чимин кивнул и направился в крыло, где содержались самые тяжёлые пациенты. Коридор пах дезинфекцией и чем-то сладким. Он открыл дверь палаты. Ли Ёнбок сидел на кровати, поджав ноги к груди. Он был худой настолько, что даже через больничную пижаму выпирали рёбра. Лицо — заострённое, бледное, с огромными синяками под глазами. Волосы отрастали неровно — их сбрили в клинике, чтобы избавить от вшей, и теперь они торчали светлым ёжиком. Когда-то, ещё до всего, Ёнбок был красивым омегой: волосы цвета спелой пшеницы, большие синие глаза, россыпь веснушек…Теперь красота превратилась в трагедию: слишком острые скулы, слишком впалые щёки, слишком больные глаза. — Здравствуйте, Ёнбок-ши, — Чимин сел на стул напротив, положив папку на колени. — Как вы себя чувствуете? Ёнбок поднял голову. Глаза — мутные, с красными прожилками. Он попытался улыбнуться, но вышла лишь кривая гримаса. — Всё ещё хочу сдохнуть. Но теперь только по утрам. Прогресс, да? Чимин не улыбнулся. — Расскажите, что вам снилось этой ночью. Ёнбок вздрогнул. Спрятал лицо в коленях. — Подвал. Тот самый. Минхек пришёл не один. С ним был... был незнакомый человек… Он хотел купить меня… Минхек сказал: «Он сломан, возьми другого». И они пошли к детям, — Ёнбок сглотнул. — Я проснулся, когда услышал детский плач. — Это сон, — тихо сказал Чимин. — Вы здесь. Подвала больше нет и никогда не будет. И никаких экспериментов на детях. Их нет, не было и не будет. И вы это знаете. Минхек арестован. И то, что вам приснилось — лишь плод вашего воспалённого воображения. Вы же понимаете это. — А я? Почему меня не арестовали? — Ёнбок поднял голову, и в его глазах блеснули слёзы. — Почему меня не арестовали? Почему оставили? — в голосе омеги слышалась злость, но эта злость была следствием отказа от дозы. — Я помогал ему. Я искал швы, я помогал ему в исследовании, я... я приносил ему кофе… — Омега всхлипнул и голос его стал тихим, покорным, словно боялся наказания за эмоции. — Я потом увидел записи… где он писал о экспериментах. Я не сразу понял о чем он. А он уже тогда предположил, что дети могут быть проводниками, — руки омеги дрожали, его голос срывался то на шепот, то на крик. — Я отказался участвовать в этом и даже хотел заявить в полицию, но не успел. Он усыпил меня, а когда я очнулся — уже был в подвале прикованным…— омега опустил глаза, полные боли и отчаяния. — Я был его рабом… Я не сразу понял, что он подмешивал в воду незначительное количество препаратов, дальше — больше… А потом я уже сам просил его… — омега поднял голову, и его пронзительные глаза, казалось, смотрели прямо в душу. — Я ничего не мог сделать. Ничего. Понимаете? — Вы были под действием наркотиков, — голос Чимина звучал ровно, спокойно, как учили в медицинском. Это была профессиональная маска, за которой он прятал собственное бешенство. — Он очень долго держал вас в подвале, издеваясь и насилуя вас. Он угрожал вам смертью. Вы не выбирали. — Я выбирал! — закричал Ёнбок. Его крик эхом отразился от стен палаты, сорвавшись на хриплый визг. — Каждый раз, когда я вдыхал эту дрянь, я выбирал забыться, лишь бы не чувствовать его рук на себе! Я выбирал оставаться живым. Я выбирал не умереть… — голос омеги стал чуть слышным. — Я трус. Я трус, доктор. Я не достоин дышать этим воздухом, не достоин получать лекарства, не достоин вашего времени, что вы тратите на меня — недостоин… Жить — недостоин! Чимин молчал, давая парню выговориться и выплеснуть ту черную, ядовитую желчь, что разъедала его изнутри. Он ждал, пока истерика сменится глухими, сухими всхлипами. — Вы хотите знать, что я думаю? — мягко спросил он. Ёнбок медленно поднял обессиленный взгляд и кивнул. Слезы безостановочно катились по его щекам, оставляя бледные дорожки на коже. — Я думаю, что вы герой. Вы не пошли на поводу у сумасшедшего профессора. Вы могли бы так и оставаться его правой рукой, слепо веря в его бред, но вы выбрали другой путь. Путь борьбы… да, неэффективный. Но лишь потому, что вы были молоды, наивны и отчаянно хотели верить в благие намерения Минхека. Вы доверчивы. Вы хотели заявить в полицию, но не из-за угла, а глядя ему в глаза, высказать всё. Это говорит о вашей честности, импульсивности, — Чимин перевел дыхание, чувствуя, как слова обретают вес. — Вы выжили. Вы согласились на реабилитацию. Вы каждую минуту боретесь с зависимостью, и это требует несоизмеримо больше мужества, чем просто умереть. Смерть — это легко. Жить — сложно. Особенно когда внутри всё сгорело дотла. Ёнбок заплакал снова. Тихими, беззвучными рыданиями, сотрясавшими все его истощенное тело. Слёзы текли по впалым щекам, и он даже не пытался их стереть. — Мои родители... — прошептал он дрожащим голосом. — Они думают, что я пропал без вести. Они искали меня. Я видел их, когда вернулся в город из леса, куда Минхек меня выбросил, надеясь, что я сдохну. Я видел, как мама плакала. А я не мог выйти. Потому что я был... я стал использованной вещью. Грязной вещью. — Вы не вещь, — отрезал Чимин, вкладывая в эти два слова всю свою убежденность. — Вы человек. И ваши родители хотят видеть вас. Любого. Даже сломанного. Даже зависимого. Даже после всего. — Я боюсь. Я не справлюсь, — выдохнул Ёнбок, сжимаясь в комок. — Ёнбок-ши, вы нашли в себе силы сказать «нет» Минхеку. Вы, несмотря на животный страх, нашли возможность предупредить нас, прекрасно понимая, что если Чон узнает — он лишит вас жизни… Кстати, хотел вас спросить, откуда у вас мой номер? — Я пробовал отказаться от зависимости, — пробормотал омега, словно не слыша вопроса. — Я даже деньги пытался собрать на лечение, но каждый раз срывался. А номер... — он поднял потерянный, пустой взгляд на доктора. — Я нашел рекламную листовку. Ветер занёс её мне под ноги очень давно. Я прочёл. Не знаю зачем, но я оставил её у себя. Я часто смотрел на неё и думал, что когда-нибудь я обязательно встречусь с вами и вы мне поможете, — Ёнбок опустил голову на согнутые колени, пряча лицо. — А потом появился Чон. Он заставил следить за вашим домом, и я увидел вас. Не знаю почему, но я был уверен, что вы поймёте, как только прочтете. Я попросил немного денег у Чона, на дозу... Он мне дал. Я отдал их первому попавшемуся мальчишке на улице за возможность написать сообщение. Я его, наверное, сильно испугал своим видом, — на губах Ёнбока промелькнула слабая, болезненная улыбка-воспоминание. — После того как я отдал ему телефон, он так побежал… А вы говорите, что меня хочет кто-то видеть. Нет, не думаю, что даже родители хотят видеть меня таким. Они всегда мной гордились. Хвастались перед соседями. А теперь? — Я знаю и всё понимаю, — твердо сказал Чимин. — Поэтому мы будем работать. Медленно. Шаг за шагом. Сначала вы победите зависимость. Потом мы начнём готовиться к встрече с ними. Главное, что у вас есть желание и понимание, что от этого нужно избавляться. Договорились? Ёнбок едва заметно кивнул. Утёр лицо рукавом больничной пижамы. — Как я выгляжу? — спросил он вдруг. Голос был тихим, почти детским. — Я давно не видел себя в зеркале. Здесь зеркал нет. Для безопасности. Чимин достал из кармана халата маленькое круглое зеркальце — то самое, которым пользовался, чтобы поправлять волосы. Протянул Ёнбоку, который очень долго смотрел на своё отражение. Провёл костлявыми пальцами по острым скулам, по шее, где виднелись старые шрамы — следы от укусов и ожогов. — Я страшный, — констатировал он бесцветным голосом. — Вы больны, — поправил Чимин, делая акцент на каждом слове. — Но не страшный. Вы всё ещё очень красивы. И вы поправитесь. Организм молодой. Кожа восстановится. Вес наберётся. Только дайте время. — У меня его нет. Через месяц меня выписывают. — Через месяц мы решим. Возможно, переведём на дневной стационар. А может, вы поедете домой — но с условием ежедневных визитов терапевта. Ёнбок опустил зеркальце. Его плечи затряслись. — Домой... Вы думаете, я им такой нужен? Зачем? А если сорвусь! Они похоронили меня. Так зачем я буду снова их беспокоить? Нет. Я не хочу. Лучше забыть, — омега уронил голову на руки. — Я не хочу беспокоить родных. Им и так досталось… Лучше не помнить... — Ёнбок-ши, я помогу и всегда буду рядом, — голос Чимина стал мягче, в нём зазвучали нотки искреннего сочувствия. — Помогу решить вопрос с вашими родителями. Мы не будем форсировать события, всему свое время. Перестаньте себя винить и бояться, — Чимин с глубокой жалостью смотрел на испуганного юношу, но тот факт, что он сам хотел избавиться от зависимости, давал хрупкую надежду. — А сейчас сессия окончена. Завтра в это же время я снова приду. А сейчас — обед. Вы должны кушать. Это обязательно. Ёнбок криво усмехнулся, будто ему предлагали выпить яд. — Что-то не так с едой? — Чимин мгновенно уловил напряжение в лице пациента. — Прошу вас, вы должны говорить мне всё. Просто расскажите, что вас тревожит. Я разберусь. — Нет-нет. Всё хорошо. Не обращайте внимания. — Нет, не всё хорошо. Прошу вас, — тон Чимина стал требовательным. — Что вас беспокоит? — Еда… Она слишком острая… — У вас проблемы с желудком? Вас не обследовали полностью? — в голосе врача впервые прорезалась сталь. Он злился, но не на пациента, а на систему, которая упускает такие детали. — Я разберусь. — Вы жёсткий, доктор, — с удивлением протянул Ёнбок, глядя на преобразившегося Чимина. — Я хороший врач и заботливый, — поправил Чимин, вставая. Его лицо было непреклонным. — Мои пациенты не должны страдать и испытывать хоть малейший дискомфорт. Это моё правило. Простившись, Чимин вышел из палаты и привалился спиной к холодной стене коридора. Закрыл глаза. Четыре года работы психиатром, а каждый раз — как ножом по сердцу. В глазах Ёнбока он видел отражение той бездны, в которую мог скатиться сам, после той вечеринки, если бы отец не выбил дверь ванной. Хотя то состояние Чимина и ад, через который прошел Ёнбок, не шли ни в какое сравнение. Времени на возвращение парня к нормальной жизни понадобится целая вечность. «Не думай об этом. Ты профессионал. Ты можешь помочь. Просто продолжай», — одернул он себя, выдохнул, оттолкнулся от стены и пошел дальше спасать потерянные души.

***

Вечером Чимин вернулся домой. Пустая квартира встретила его гулкой тишиной, нарушаемой лишь мерным стуком капель дождя по стеклу. Он скинул туфли, прошел в душ и долго стоял под обжигающе горячей водой, пытаясь смыть с себя запах клиники, хлорки и чужих невысказанных слез. Затем надел мягкий свитер, заварил крепкий чай и сел у окна. Он ждал. Юнги должен был приехать сегодня. Когда — никто не знал, даже сам Юнги. График следователя — вечная неопределенность. То ограбление, то засада, то допрос, затягивающийся до полуночи. Чимин давно перестал спрашивать «когда ты будешь». Он просто ждал. И верил, что сегодня — получится. Омега взял телефон. Экран был темен и пуст. Ни одного сообщения. Он никогда не писал первым — знал, что если Юнги занят — он не ответит. А если ответит, значит, отвлёкся от жизненно важной работы, и Чимин будет чувствовать вину. Вместо этого он открыл папку с фотографиями. Они не делали селфи — не любили суету объектива. Но у Чимина был один снимок, сделанный украдкой: Юнги спит на диване. Альфа тогда приехал после жесткого задержания, голодный, уставший до полного изнеможения, и пока Чимин грел чай и готовил легкий ужин, Юнги вырубился прямо там, на диване. Темные волосы разметались по подушке, длинные ресницы отбрасывали тени на щеки, лицо разгладилось, потеряв привычную маску усталого циника. Чимин провел пальцем по экрану, очерчивая контур любимого лица. — Приезжай уже, — прошептал он в пустоту комнаты, и на губах сама собой появилась теплая улыбка. Дождь закончился. За окном зажглись уличные фонари, превращая асфальт в россыпь жидких золотых монет. Звонок в дверь раздался в десять вечера. Чимин подскочил, чуть не опрокинув кружку с давно остывшим чаем. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Он подбежал к двери, посмотрел в глазок — и мир наконец-то обрел краски. Юнги. В мокрой куртке, с влажными волосами, прилипшими ко лбу. Под глазами залегли тени усталости. Но он улыбался. Той своей редкой, настоящей улыбкой, которая предназначалась только для него. Чимин рванул замок. — Привет, — просто сказал Юнги. Голос был хриплым, севшим, как будто он не говорил весь день, только кричал на кого-то. — Привет, — выдохнул Чимин. Они посмотрели друг на друга. Три секунды. Пять. Время остановилось. А потом Юнги шагнул внутрь, сгреб Чимина в охапку и прижал к себе так крепко, что захрустели ребра. От промокшей куртки пахло дождем, улицей и чем-то горьким — полынью… порохом. — Скучал, — глухо сказал Юнги в макушку Чимина. — Я тоже. — Я знаю. Прости. … Они стояли в прихожей, боясь отпустить друг друга. Чимин чувствовал, как мощно и ровно бьется сердце Юнги — ритм человека, который привык не бояться смерти, и только здесь позволял себе расслабиться и стать уязвимым. — Иди в душ, — сказал Чимин, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза. — Ты промок. Я согрею ужин. — Не хочу ужин, — Юнги взял его за руку. Пальцы были ледяными и шершавыми, в мелких царапинах. — Хочу тебя. Но сначала — душ. Договорились? Чимин улыбнулся, чувствуя, как отпускает дневное напряжение. — Договорились. Они не торопились. Никогда не торопились. Юнги вышел из душа через двадцать минут, завернутый в огромный махровый халат, которого у него раньше не было. Чимин купил его специально — чтобы Юнги чувствовал себя здесь не гостем, а хозяином. Они вместе возились на кухне, разогревая простой ужин: рис, овощи, курицу. Молча. Это было их главное умение — молчать вместе, не испытывая неловкости, наполняя тишину теплом присутствия. Потом перешли в спальню. Дождь снова застучал по крыше, усиливаясь, заполняя паузы шумом падающих капель. Чимин сидел на кровати, обняв колени. Юнги стоял у окна, смотрел на мокрую улицу. — Расскажи, — сказал Юнги, не оборачиваясь. — О клинике. — У тебя был тяжёлый день. Не хочу нагружать. — Чимин, — Юнги повернулся. В полумраке спальни его глаза казались почти черными, глубокими озерами. — Я прихожу к тебе не для лёгких разговоров. Я прихожу, потому что ты единственный, кто понимает меня без слов. С той нашей первой встречи в участке, когда я не узнал тебя, но впервые, глядя на твою работу, я понял, что мне нужна помощь. Я помню наши сессии, когда я говорил в твоём кабинете о своей бессоннице. Так что я прекрасно понимаю, что и тебе нужна маленькая разгрузка. Рассказывай. Чимин выдохнул, сбрасывая остатки профессионального контроля. — Ёнбок сегодня плакал. Впервые… по-настоящему. Сказал, что боится возвращаться к родителям, потому что он «грязный». Я дал ему зеркальце, чтобы он увидел себя. Он сказал, что он страшный. А он просто болен. И я думал о том, сколько таких Ёнбоков осталось в подвалах, и никто их не ищет. Юнги подошел, сел рядом на кровать. Взял ладонь Чимина, переплел их пальцы. Его собственная рука была теплой и надежной. — Ты делаешь важную работу. — Я знаю. Но иногда это меня убивает. — Понимаю, — тихо сказал Юнги. — У меня тоже сегодня был допрос. Парень, восемнадцать лет. Избил свою девушку до полусмерти. Сидел передо мной и ухмылялся. Говорил, что она сама виновата. И мне хотелось его ударить. По-настоящему. Нарушить все правила. — Но ты не ударил. — Нет, — Юнги сжал его руку крепче. — Потому что я каждый раз вспоминаю твои слова: «Злость не лечит злость». И я просто смотрел на него. А потом он заплакал. И я понял — это не раскаяние. Это жалость к себе. Самая страшная вещь. Чимин молчал. Они привыкли разговаривать до того, как лягут спать. Коротко, по факту, освобождая головы от рабочего мусора, чтобы не перемалывать одно и то же всю ночь в голове. Чтобы завтра встретить новый день, оставив вчерашний за бортом. — Дай мне тебя обнять, — сказал Юнги. Они легли. Альфа притянул Чимина к себе, устроил его голову у себя на плече. Чимин уткнулся носом в теплую шею, чувствуя ровное, глубокое дыхание. Пахло гелем для душа и самим Юнги — запахом дома, надежности и покоя. — Я боюсь, — признался Чимин в темноту. — Чего? — Что однажды ты не придёшь. Не потому, что разлюбишь. А потому что на работе что-то случится. Пуля. Нож. Случайность. Я не выдержу этого. Юнги погладил его по спине медленными, успокаивающими движениями. — Ты сильнее, чем думаешь. — Это не про силу. Это про любовь. Ты — единственный, ради кого я просыпаюсь утром. Тишина стала густой и осязаемой. Слышался только шум дождя и далекий вой сирены. Где-то в городе шла своя жизнь. — Тогда я буду осторожным, — пообещал Юнги. — Обещаю. Не думай о плохом. — Ты не исполнишь обещание. Вы с Хо и Чонгуком из тех, кто не думают об обещаниях, данных ночью. Утром вы благополучно забываете о них, — Чимин грустно улыбался, зная, что не полюбил бы никого другого, менее надежного. Именно этот суровый мужчина был его судьбой. — Не обещай того, что не можешь гарантировать. — А я не обещаю. Я просто говорю, что буду стараться. Для тебя, — он поцеловал Чимина в висок. — Я очень мало времени уделяю тебе. Я знаю. Но каждый вечер, который мы проводим вместе — это целая жизнь. Ты согласен? Чимин поднял голову, посмотрел в глаза Юнги. В них отражался свет уличных фонарей, и в этом свете Чимин видел себя — нужного, желанного, дома. — Согласен, — прошептал он. И поцеловал Юнги. Медленно. Сначала просто касание губ — проверка, узнавание. Потом глубже, когда Юнги притянул его ближе, когда их дыхание смешалось, когда мир сузился до одной точки — тепла, запаха, вкуса. Чимин распахнул полы халата на груди Юнги. Провел ладонями по влажной коже, по ключицам, по старому шраму на ребре — память о первой операции. Юнги вздохнул, запрокинул голову, открывая шею. — Ты красивый, — сказал Чимин. — Ты знаешь? — Неправда. — Правда, — Чимин целовал его шею, ямочку у ключицы, плечо. — Ты красивый, потому что ты, мой. Ты добрый, хотя стараешься выглядеть злым. Ты нежный, хотя никто бы не поверил. Ты — моё спокойствие. Юнги перевернул его на спину, навис сверху. Мокрые волосы падали на лоб, делая его моложе, уязвимее. — Ты моё безумие, — сказал Юнги. — Потому что я, полицейский с почти десятью годами стажа, вижу смерть каждый день, и единственное, чего я боюсь — это потерять тебя. Это безумие. Любить так сильно. — Тогда мы сумасшедшие оба, — улыбнулся Чимин. Их тела сплелись в единое целое. Движения были медленными, почти молитвенными, наполненными трепетом и бесконечной нежностью. Юнги двигался осторожно, будто боялся сломать то хрупкое, что было между ними. Чимин вжимался в него, цеплялся за спину, шептал бессвязные слова любви, которые растворялись в горячем воздухе. — Я здесь, — шептал Юнги. — Я с тобой. Всё хорошо. — Не уходи, — отвечал Чимин, и слезы облегчения стекали на подушку. — Никогда… Кульминация пришла тихой волной — без криков, без надрыва. Просто они выдохнули одновременно, и мир перестал существовать. Остались только они — двое в маленькой квартире, где пахло дождем, счастьем… немного полынью и дорогим коньяком. Потом Юнги убрал мокрые пряди волос с лица Чимина, поцеловал в кончик носа. — Люблю тебя, — сказал он. Просто. Без пафоса. — Я тоже, — ответил Чимин. — Даже когда ты храпишь. — Эй, я не храплю. Что за наезды? — сонно рассмеялся Юнги. — Храпишь и раскидываешься во сне звёздочкой. А еще все одеяло на себя перетягиваешь, — смеялся Чимин. — Но я всё равно люблю тебя. Юнги рассмеялся в ответ. Редкий, низкий смех, от которого Чимин чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Они уснули под утро, сплетенные в одно целое. Дождь закончился. В окна смотрело бледное небо, готовящееся к рассвету. Чимин проснулся первым. Юнги спал на животе, раскинувшись на всю кровать, одна рука свесилась до пола. Чимин улыбнулся, осторожно поднял тяжелую руку и положил обратно на подушку. Потом встал, надел халат и пошёл на кухню. Варить кофе. Жарить яичницу. Думать. Он думал о Ёнбоке — о том, как тот смотрел в зеркальце, как дрожали его пальцы. Физическая зависимость отступала — доза уменьшалась с каждым днем, и организм выл от боли ломки. Но психологическая была страшнее: кошмары, чувство вины, ощущение собственной ничтожности. «Я не заслуживаю жить», — сказал Ёнбок на второй сессии. «Заслуживаешь. Все жертвы заслуживают жить», — ответил Чимин. Но верил ли Ёнбок? Чимин не знал. Омега нарезал помидоры… На сковороде шипело масло… Он сделает всё, чтобы заставить его поверить… — Не спится? — раздался сонный голос. Чимин обернулся. Юнги стоял в дверях кухни, накинув халат на голое тело, с растрёпанными волосами. Спросонья он выглядел совсем молодым — мальчишкой, который только что закончил академию. — Хочу успеть приготовить завтрак до твоего ухода. Ты уйдёшь рано? Юнги подошёл, обнял со спины, уткнулся носом в шею. — Уйду, но вернусь. Через два дня. — Опять дежурство? — Опять, — Юнги поцеловал его в плечо. — Прости. — Не извиняйся. Твоя работа важна. — Не важнее тебя. Чимин положил яичницу на тарелки, поставил чашки с кофе. Они сели за маленький кухонный стол — вдвоём, коленями касаясь друг друга под столешницей. — Ёнбок вчера спросил, можно ли ему позвонить родителям, — сказал Чимин. — И что ты ответил? — Сказал, что пока рано. Ему нужно стабилизироваться. Если он услышит голос матери, он сломается. Не потому что плохо, а потому что слишком хорошо. Он не готов к такому объёму чувств. Юнги кивнул. — Ты хороший врач. — Я просто делаю свою работу. — Нет. Ты спасаешь людей. Там, где другие опускают руки, — Юнги накрыл его ладонь своей. — Ты спас меня. Помнишь? Чимин помнил. Три года назад, когда они встретились в отделении полиции — Чимин давал показания по делу о насилии над пациентом, а Юнги вёл допрос. Чимин тогда только начинал работать, был напуган, неуверен. Юнги заметил его дрожащие руки и после допроса принёс чай. — Ты тогда сказал: «Держитесь, доктор. Мир не такой плохой, каким кажется сегодня», — Чимин улыбнулся. — А у самого были такие глаза, будто он видел всё дерьмо этого мира лично. — Так и было, — сказал Юнги. — Но когда я смотрю на тебя, я вспоминаю, зачем я всё ещё в этой профессии. Они доели завтрак в тишине. Потом Юнги оделся, поцеловал Чимина в губы — коротко, но так, чтобы запомнить — и ушёл. Чимин остался один. Помыл посуду. Посмотрел на часы. Через четыре часа ему снова ехать в клинику. К Ёнбоку. К другим пациентам. К тем, кто забыл, как выглядит солнечный свет. Но сегодня у него была энергия. Потому что ночь с Юнги давала силы на неделю вперёд. Он взял телефон, написал сообщение: «Будь осторожен. Я жду». Ответ пришёл через минуту: «Всегда осторожен. Я люблю тебя». Чимин улыбнулся и вышел из дома. Дождь закончился. Начинался новый солнечный день.