Чужие берега

Прошло почти три недели после новолуния. Тэхен больше не просыпался по ночам с криком — но всё ещё вздрагивал от каждого резкого звука: хлопка двери, звона посуды, внезапного смеха детей. Каждый раз сердце на секунду проваливалось куда-то вниз, он замирал, забывая дышать, а потом учил дышать себя снова: «Это не опасно. Это другой мир. Я в безопасности». Тэхен научился читать. По слогам, медленно, запинаясь на длинных словах, но уже без чьей-либо помощи. Когда он впервые осилил целую страницу детской книжки про ёжика, у него дрожали пальцы. Он тогда долго сидел, сжимая книгу в руках, и не мог понять: это гордость или слезы, которые душат изнутри. Дети носились по огромному дому, гуляли в саду с бабушкой, и у омеги наконец появилось время, чтобы думать. Слишком много времени... Слишком много тишины… — Он замыкается, — тихо сказал Сокджин Намджуну вечером, когда дом наконец погрузился в тихий и спокойный сон. За окнами стрекотали сверчки, в детской спальне ровно дышали малыши, а Сокджин стоял у окна, кусая губу. — Тэхен сидит в саду часами, смотрит в одну точку. Он не плачет, не жалуется, но... словно не живёт. Существует. Как призрак в собственном теле. Намджун отложил ноутбук, снял очки, устало потер переносицу. Он видел это также ясно, как и его омега: мальчик, который выжил, но забыл, как чувствовать. — Да, — кивнул он тяжело. — Нужно поговорить с доктором Паком. Хотя у него сейчас и так времени в обрез, но, боюсь, мы не справимся без его помощи. — Я думаю, — Сокджин обернулся, в его голосе звучала та редкая уязвимость, которую он показывал только Намджуну, — что мы, омеги, не всегда можем понять друг друга, даже если стараемся. А Тэ нужен тот, кто объяснит. Он не совсем омега, да и на его совсем ещё юные плечи слишком много свалилось испытаний. — И Чонгук мучается, — Намджун отвернулся к окну, за которым темнело небо, и добавил тише: — Он каждую ночь не спит. Сидит у себя в домике, смотрит на их окна. Я видел. Думает, что никто не замечает, — альфа помолчал. — Я позвоню Чимину. Может, найдётся окошко.

***

Чимин приехал на следующий же день — с неизменной улыбкой, от которой почему-то хотелось плакать, и с запахом дорогого коньяка и лекарственных трав. На этот раз он попросил, чтобы Чонгук тоже присутствовал. Альфа сидел на диване, напряжённый. Его пальцы сжимали колени, челюсть была сжата, в глазах застыла болезненная обеспокоенность. Тэхен — в кресле напротив, подобрав ноги под себя, словно пытался занять как можно меньше места. Чимин — посередине, в кресле-качалке, которое он притащил из садового домика, и этот ритмичный скрип единственный в комнате, звучал естественно. — Сегодня говорим о страхах, — объявил Чимин мягко, но твёрдо. — Никакой игры. Только правда. Тэхен, назови три самых больших страха, связанных с Чонгуком. Тэхен молчал. Собирался с мыслями. С голосом. С сердцем, которое колотилось где-то в горле. — Я боюсь, что однажды он ударит меня, — произнёс он, и его голос дрогнул. Омега посмотрел прямо на Чонгука — впервые так долго, так открыто. — Даже если не хочет. Просто... потому что все мужчины бьют. В комнате повисла тишина. Чонгук побледнел, но не отвёл взгляда. — Чонгук, — Чимин повернулся к нему, — ты когда-нибудь ударил кого-то слабее себя? — Нет, — ответил альфа, и в этом «нет» была сталь и боль одновременно. — Никогда. — А в гневе? В ярости? — Я ухожу, — Чонгук сглотнул. — Мне достаточно выброса адреналина на ринге, где я тренируюсь, становлюсь в спарринг. Я не бью людей в ярости или злости. Я прекрасно себя контролирую. Я скорее руку себе сломаю, чем подниму её на того, кто слабее. — Тэхен, слышишь? — Чимин повернулся к омеге, и его голос стал мягче, почти невесомым. — Это не «все мужчины». Это конкретный альфа. Твой. Он не бьёт. Тэхен опустил голову, уставившись на свои руки — худые, с тонкими запястьями. Он сжимал их так, будто хотел удержать себя от распада. — Второе, — продолжил омега после короткого молчания, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я боюсь, что он заберёт детей. Если мы поссоримся. Если он решит, что я плохая мать. Его голос сорвался на последних словах. Внутри всё сжалось — этот страх был глубже, чем любой другой. Потому что без детей он перестанет существовать. Без них он снова станет тем, кем был раньше — пустотой в человеческой форме. — Чонгук? — Чимин даже не обернулся, только голову повернул. — Никогда, — Чонгук ответил так быстро, что слова налетали друг на друга. Его глаза блестели. — Дети — только с ним. Я даже не претендую на опеку. Я хочу быть рядом, помогать, заботиться, но не против воли. Я лучше уйду совсем, чем сделаю больно им или ему. Чимин удовлетворённо кивнул — коротко, по-военному, но в глазах мелькнуло тепло. — Третье, — Тэхен опустил глаза ещё ниже, так что чёлка упала на лицо. Его голос стал почти шёпотом. — Я боюсь... близости. Физической. Не потому, что он плохой. Потому что я не знаю, как это — когда хотят меня, а не я должна терпеть. Тишина стала осязаемой. Чонгук сжал подлокотники дивана. Внутри у него всё перевернулось — не от отвращения, нет. От дикой, нечеловеческой боли за этого омегу, которого так долго лишали самого простого: права чувствовать себя желанным, а не использованным. Чимин снова кивнул, поджал губы, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то очень личное — он тоже знал этот страх. Знал до кровавых ран на запястьях. — Это нормально, — сказал он негромко, но с такой уверенностью, что Тэхен невольно поднял голову. — Это самый частый страх у тех, кто пережил насилие. Решение — время и маленькие шаги. Никакой близости без твоего явного, громкого, уверенного «да». Чонгук, ты согласен ждать? — Сколько нужно, — кивнул альфа, и его устремлённый на Тэхена взгляд говорил красноречивее всех слов. В этом взгляде было обещание. Не альфы — мужчины, который решил ждать вечность, если придётся. — Тогда начнём с малого, — Чимин встал, подошёл к ним, взял руки обоих и соединил. Ладонь Тэхена была ледяной и дрожала. Рука Чонгука — горячей и осторожной, как будто он держал пойманную бабочку. — Сидите так. Держитесь за руки. Пять минут. Тэхен, чувствуешь его тепло? Его пальцы? Он не сжимает, не давит. Просто держит. Можно закрыть глаза. Тэхен смотрел на их переплетённые пальцы — его тонкие, бледные, с обкусанными ногтями, и альфы — крупные, сильные. И медленно, очень медленно закрыл глаза. — Какие твои ощущения? — спросил Чимин, и его голос звучал откуда-то издалека. — Тепло, — прошептал Тэхен, и это слово вместило в себя больше, чем он мог бы объяснить. Тепло, которого он был лишён так долго, что забыл, каково это. Тепло без условий. Тепло без угрозы. — С этой минуты, — Чимин сел на место, и кресло снова заскрипело мерно, успокаивающе, — каждый день увеличивайте время. Через неделю — обнимитесь. Ещё через неделю — поцелуйте в щёку. И так далее. Без давления. Без «надо». Просто «хочется» или «не хочется». — А если не захочется никогда? — спросил Тэхен, и в его голосе была та детская, беззащитная прямота, от которой у Чонгука сжалось сердце. — Тогда не будет никогда, — пожал плечами Чимин, и это прозвучало так просто, что Тэхен на секунду растерялся. — И это тоже нормально. Любовь не измеряется в сантиметрах проникновения. Извините за прямоту. Чонгук покраснел до корней волос — уши, шея, даже руки, кажется, стали розовыми. Тэхен — тоже. Но обоим вдруг стало легко. Невыносимо, пугающе легко. Как будто кто-то снял с них тяжелый груз. — Ты странный, — сказал Тэхен в который раз, и на его губах впервые за долгое время появилось подобие улыбки. — Спасибо, я знаю, — улыбнулся Чимин, и от этой улыбки в комнате стало светлее. — Кстати, ты уже показывал Чонгуку платье, которое мы купили? С блёстками? — Нет, — смутился омега, и на его щеках снова проступил румянец. — Я совсем о нём забыл. — Думаю, что сейчас тот самый момент, когда стоит его примерить и показать нам всем. Ну или только тому, кому ты захочешь его показать. — Покажешь? — улыбнулся Чонгук, и его улыбка была такой нежной, такой бережной, что у Чимина защипало в глазах. — Да, наверное, — ответил Тэхен, беря альфу за руку. Первый шаг. Маленький. Но его. Чонгук замер — на секунду, на один удар сердца — но не подал виду. Только сжал пальцы омеги в ответ. Осторожно. Вопросительно. Позволяя разжать в любой момент… — Спасибо, Чимин-ши, — сказал Чонгук психиатру, когда пошёл провожать его до калитки. В голосе альфы было столько благодарности, что она, казалось, вибрировала в воздухе. — Вы творите чудеса. — Нет, — ответил спокойно Чимин, садясь в такси, и его профиль на секунду стал серьёзным, почти грустным. — Тэхен сам творит свои чудеса. Я просто показал ему, где лежат инструменты. Он уехал, оставив после себя запах коньяка и странное, щемящее чувство тепла. Тэхен смотрел ему вслед из окна, прижав ладонь к холодному стеклу, и думал: «Он тоже был сломанный. Но он не сломался. И я не сломаюсь. Я не имею права». Тэхен пошёл в крыло, где жила бабушка. Женщина сидела в кресле, укрыв ноги пледом, и рассказывала малышам то ли сказку, то ли быль — голос у неё был тихий, но дети слушали, затаив дыхание. Они лежали на своих маленьких матрасиках, подложив кулачки под щёки, внимательно слушая историю. Сомин уже клевал носом, Джимин, напротив, смотрел во все глаза, сжимая в руке игрушечного тигра. Тэхен обнял детей, присел рядом с ними, и бабушкин голос окутал его, как одеяло. Женщина улыбнулась ему поверх голов малышей и продолжила историю о драконах — о тех, что хранят сокровища, и о тех, что хранят людей. Тэхен закрыл глаза и представил, что он тоже маленький, что его тоже кто-то хранит. И в этом воображаемом мире ему стало чуть легче.

***

Через два дня Пак Чимин вновь приехал к Тэхену после работы. Омега пил чай в саду, глядя на яблоню, которая уже почти сбросила все листья, и ждал доктора, который за эти недели стал другом. — Ты бледный, — заметил Тэхен, когда Чимин опустился на скамейку рядом. — Что-то случилось? Чимин молчал несколько секунд — очень долгих для него. Потом выдохнул, и в этом выдохе было столько всего, что Тэхен невольно замер. — Юнги, — сказал Чимин, садясь на скамейку. — Я переживаю. Тэхен замер. Внутри что-то ёкнуло — то ли от испуга, то ли от радости, которую Чимин сам себе не разрешал. — И? — Мы вместе, — щёки Чимина покрылись румянцем, таким ярким, что даже в сумерках было видно. Он улыбнулся — широко, по-детски, совсем не как доктор. — Это же замечательно, — выдохнул Тэхен, и на его лице расплылась настоящая улыбка — первая за долгое время, не вежливая, не вымученная, а живая. — Да, — Чимин провёл рукой по лицу, как будто всё ещё не верил сам себе. — Так что хватит и тебе держать своего альфу на коротком поводке. Пора уже сделать первый шаг, — он рассмеялся — звонко, заразительно. — Я понятно объясняю? Тэхен смутился. А Чимин толкнул его локтем и, рассмеявшись, подмигнул.

***

Дом погрузился в ночной сон. Тэхен стоял на ступеньках дома, прислонившись к колонне, и слушал, как дышит тишина. Чонгук сидел на ступеньках садового домика, подперев подбородок рукой. Их разделяло всего пара метров, но казалось — целая вселенная. — Чимин встретился со своим альфой, — тихо сказал Тэхен, и слова упали в ночь. — Юнги? — Чонгук поднялся со ступенек и медленно, осторожно подошёл к омеге — как к дикому зверьку, который может испугаться резкого движения. — И как? — Кажется, хорошо. — Значит, хорошо, — кивнул Чонгук, и в его голосе была мягкая зависть — не злая, а светлая. — А у нас как? — А у нас — тоже хорошо, — Тэхен сделал шаг вперёд, потом ещё один, и вдруг оказался так близко, что мог рассмотреть каждую родинку на лице альфы. Он коснулся его губ своими. Первый раз не во сне, не в фантазиях, а по-настоящему. Смело. Уверенно. Как будто прыгнул в воду, не зная дна. Чонгук замер. На одно бесконечное мгновение его сердце, кажется, остановилось. А потом он ответил на поцелуй — нежно, бережно, как будто целовал что-то бесконечно ценное, что можно разбить одним неосторожным движением. «Я люблю тебя» — мысль билась внутри альфы, громкая, почти болезненная, но он боялся спугнуть момент. Слишком рано. Слишком хрупко. «Я люблю тебя» — Тэхену хотелось кричать на весь мир, но страх всё ещё сковывал голос. Язык не поворачивался. Горло сжималось. Только сердце билось где-то в ушах, отбивая одно и то же: люблю, люблю, люблю… — Дети сегодня уснули очень рано, — смутившись своего порыва, сказал Тэхен, прижавшись к плечу альфы, чувствуя тепло его тела через тонкую ткань футболки. — Сомин утомился в саду, пытаясь словить все листочки, а Джимин два часа копался в песочнице, строя подземный бункер для своих машин. После ужина они едва донесли головы до подушек. — А я весь день смотрел на тебя, — ответил альфа, и его голос дрожал — от счастья, от неверия, от того, что это происходит наяву. — Ты такой красивый. Как лунный свет. — Глупости говоришь, — Тэхен покраснел, но не отстранился, наоборот, прижался крепче. Ему нравилось, как звучит голос Чонгука, когда тот говорит такие вещи. Нравилось, хотя внутри всё сжималось от непривычной нежности. — Не глупости, а правду, — Чонгук взял омегу за руку, переплёл их пальцы, и этот жест был таким естественным, будто они делали это тысячи раз. Они стояли на крыльце, пока небо совсем не почернело и только луна светила сквозь ветки яблони, разбрасывая по земле кружевные тени. Потом Чонгук сказал: — Прохладно. Идём в домик. — Идём, — согласился Тэхен, и альфа повёл его через дворик к садовому домику, не разжимая руки. В домике было тепло. Чонгук заранее включил обогреватель, зажёг свечу на подоконнике — маленький огонёк, похожий на светлячка. Пахло деревом, сушёной лавандой — и лёгкий, едва уловимый запах феромонов альфы витал над ними, пряный и уютный. — Ложись, — сказал он, указывая на кровать. — Я посижу в кресле. Голос Чонгука был ровным, но Тэхен услышал в нём то, что скрывалось под маской спокойствия: готовность отступить. Дать пространство. Не навязываться. Это тронуло Тэхена до глубины души. — Нет, — Тэхен покачал головой, и это «нет» было твёрже, чем он сам ожидал. — Ложись рядом. Я хочу попробовать... почувствовать тебя рядом. Чонгук сглотнул. Кадык дёрнулся, и Тэхен почему-то завороженно посмотрел на это движение. Альфа снял наброшенную толстовку, остался в футболке. Лёг поверх одеяла, чтобы не было слишком жарко — или чтобы между ними оставался хоть какой-то барьер, который позволит омеге чувствовать себя в безопасности. Тэхен лег рядом, подоткнул плед, закутался в него, как в кокон. А потом, раскрутившись, сказал: — Иди сюда, — он потянул альфу за руку, заставляя укрыться вместе с собой. — Не мёрзни. Чонгук осторожно обнял омегу — сначала одним пальцем коснулся талии, потом ладонью, потом уже всей рукой притянул к себе. Положил голову на подушку рядом. Их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. Дыхание смешивалось. — Ты не боишься? — спросил он шёпотом, и в этом шёпоте было столько благоговения, что Тэхен почувствовал, как к глазам подступают слёзы. — Нет, — ответил Тэхен, и понял, что это правда. Впервые за много лет — чистая, абсолютная правда. — С тобой — нет. Омега провёл пальцами по щеке альфы — по скуле, по родинке под губой, по губам, мягким и чуть приоткрытым. Чонгук замер, боясь дышать. В его груди сердце колотилось так, что, казалось, рёбра сломаются. — Твоё лицо, — сказал омега, и его голос стал глубже, серьёзнее. — Раньше оно пугало меня. А теперь — нет. Теперь... оно моё. — Всё моё — твоё, — ответил альфа, и эти слова упали в тишину, как клятва. — Лицо, руки, сердце. Всё. — Глупый, — улыбнулся Тэхен, и в этой улыбке не было прежней горечи. — Твоя любимая фраза, — усмехнулся Чонгук. Тэхен придвинулся ближе, уткнулся носом в шею альфы. Вдохнул — глубоко, жадно — чистый запах альфы, немного кофе, немного дождя, немного чего-то родного, что невозможно описать словами. Безопасный запах. Домашний. Запах, под который хочется закрыть глаза и никогда не просыпаться. — Расскажи что-нибудь, — попросил омега, чувствуя, как сон начинает затягивать его. — О своём детстве. О том, каким ты был маленьким. — Маленьким? — Чонгук задумался, и Тэхен почувствовал, как его грудь вибрирует от голоса. — Я был шкодливым. Постоянно лазал по деревьям, разбивал коленки, приносил домой лягушек. Сокджин ругался, но всегда меня жалел. А Намджун смеялся и говорил: «Растёт альфа». — А ты мечтал кем-то стать? — Сначала полицейским, — в голосе Чонгука мелькнула тёплая ностальгия. — Всегда занимался боксом, рукопашным боем, и теперь занимаюсь. Очень люблю машины, особенно старые. Мотоциклы. У меня своя автомастерская. Давно. Но после службы в полиции... Не сошлись во взглядах с начальником... После службы расширил свой бизнес, — он помолчал, и его голос стал мягче. — Если захочешь, я покажу тебе и прокачу на своём Ducati. — Прокатишь? — Тэхен поднял голову, и в его глазах мелькнул неподдельный интерес — живой, детский, такой, какого Чонгук ещё не видел. — Я никогда не ездила на мотоцикле. Я вообще ни на чём не ездила. — Тогда первый раз будет со мной, — улыбнулся Чонгук. — Но медленно. И только в шлеме. — Договорились. — Тэхен снова уткнулся в его шею, пряча улыбку. — А ещё? — А ещё... — Чонгук провёл пальцами по волосам омеги, невесомо, как ветер. — Но больше всего я хотел найти того, кого буду любить, — он помолчал, подбирая слова. — Ты веришь в судьбу? — Раньше — нет, — омега поднял голову, посмотрел ему в глаза. В его взгляде было что-то бездонное, что-то от тех самых космических глубин, которые пугают и притягивают одновременно. — А теперь — да. Судьба привела меня к тебе. Через море, через боль, через страх. Но привела. — И я благодарен ей, — прошептал Чонгук. — Каждый день. Каждый раз, когда открываю глаза и вижу, что ты здесь. Он погладил омегу по волосам — мягко, как котёнка. Тэхен закрыл глаза, выдохнул — и издал тихий, почти неслышный звук, похожий на мурлыканье. Он сам испугался этого звука, но Чонгук только улыбнулся и продолжил гладить. — Не засыпай ещё, — попросил омега, хотя веки уже тяжелели. — Побудь со мной. — Я никуда не уйду, — ответил Чонгук, и в его голосе была клятва. — Спи. Я буду рядом. Всегда. — А ты? — Я тоже усну чуть позже, — он улыбнулся в темноту. — Сейчас — посмотрю на тебя. — Смотреть — не самое интересное занятие, — усмехнулся Тэхен, уже проваливаясь в сон. — Для меня — самое, — серьёзно сказал альфа, и Тэхен услышал это уже на грани. Тэхен не нашёл, что ответить. Просто прижался крепче, спрятал лицо у альфы на груди, там, где сердце билось ровно, спокойно — не в панике, не в страхе. Так бьётся сердце, когда оно дома. Когда наконец нашло то место, где можно остановиться. — Чонгук? — позвал омега тихо. — Мм? — Я рад, что ты есть. — Я рад, что ты есть, — ответил он. И это было не просто «я рад». Это было «я жив, потому что ты есть». Омега уснул — с рукой на груди альфы, с лицом, повёрнутым к нему, с губами, которые всё ещё хранили вкус их поцелуя. Чонгук не двигался, боясь разбудить. Смотрел на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на разметавшиеся по подушке чуть отросшие волосы, на губы, чуть приоткрытые во сне — беззащитные, как у ребёнка. «Как я мог жить без тебя?» — думал он, и от этой мысли всё внутри сжималось до боли. «Как мог дышать, есть, смеяться? Как мог не знать, что ты где-то есть?» Альфа осторожно поцеловал макушку омеги, вдыхая нежный запах сирени... Сон пришёл быстро — лёгкий, без кошмаров. Впервые за долгое время. Ему приснился сад, яблоня в розовом цвету, и Тэхи в белом платье, бегущая босиком по траве. Её волосы развевались на ветру, она смеялась — так, как он никогда не слышал в реальности, звонко и свободно — и звала его: — Иди сюда! Яблоки поспели! И он бежал за ней, босой, смешной, спотыкающийся от счастья, и знал — это навсегда. Даже если кто-то скажет, что это всего лишь сон.

***

Проснулись они от того, что в дверь кто-то стучал. Сначала тихо — неуверенно, будто проверяя, можно ли. Потом громче, требовательнее. — Мама! Отклывай! — голос Сомина был полон праведного негодования. — Не пьячся! Тэхен открыл глаза, и первое, что он увидел, было лицо Чонгука — заспанное, с прилипшей к щеке прядью волос, с улыбкой, которая расползалась от уха до уха. Такой красивый и такой свой, что у Тэхена перехватило дыхание. — Похоже, наш секрет раскрыт, — прошептал Чонгук хриплым ото сна голосом. — Какой секрет? — не понял омега, всё ещё не проснувшись до конца. — Что мы спим вместе. — Это не секрет, — Тэхен сел, поправил волосы, отгоняя остатки сна. — Это наша жизнь. Чонгук открыл дверь. Сомин влетел внутрь, как ураган, раскидывая воображаемые препятствия. За ним, более величественно, Джимин — сонный, растрёпанный, но с мечом наготове. Он явно готовился к обороне. — Ага! — закричал Сомин, тыча пальцем в сторону кровати. — Вы спали месте! Тепей вы муж и жена! — Мы не спим, а отдыхаем, — сказал Чонгук, садясь и запуская руки в взлохмаченные волосы. — И вообще, кто разрешил будить старших? — Я лазлешил, — заявил Джимин с достоинством, поправляя съехавшую пижаму. — Мы гоёдные. Деда Дини уехал в магазин, а деда Дуни не умеет куфать ваить, а баушка сталенькая. Тэхен улыбнулся, глядя на них — на этих маленьких, серьёзных, таких родных — и почувствовал, как сердце наполняется чем-то тёплым и нежным. — Ладно, идёмте. Я приготовлю завтрак, — он вздохнул, встал, подхватил Сомина на руки — малыш тут же обхватил его шею ручками — и вышел из домика. Чонгук тоже встал, поправил футболку, потом подхватил на руки маленького защитника с мечом — Джимин важно взгромоздился на бедро альфы, как генерал на коне — и пошёл вслед за Тэхеном. — Я помогу. — Ты умеишь ваить куфать? — подозрительно спросил Джимин, щуря сонные глаза. — Умею яичницу, — ответил Чонгук серьёзно. — И печенье. Этого достаточно? — Печение — это холошо, — смягчился Джимин и даже убрал меч в воображаемые ножны. — А на завтъяк можно печение? — Нет, — строго сказал Тэхен, оборачиваясь через плечо. — Сначала каша. — Фу, — скривился Сомин, но спорить не стал. Даже он знал, что с мамой на эту тему лучше не спорить. Они пошли на кухню — все четверо: сонные, взлохмаченные, немного смущённые, но счастливые тем особым утренним счастьем, когда всё правильно и всё на своих местах. Намджун сидел за столом, виновато разглядывая подгоревшую яичницу на сковородке. — Извините, — сказал он, чуть улыбаясь. В его голосе было столько покаяния, что Тэхен невольно рассмеялся. — Я пытался. Честно. — Я сейчас очень быстро всё приготовлю, — улыбнулся Тэхен, передавая Сомина Намджуну. Малыш тут же начал крутить голову в поисках приключений. Омега принялся за приготовление каши — быстрые, уверенные движения, запах молока и масла поплыл по кухне. Чонгук сел рядом с Намджуном, и альфы обменялись долгим, понимающим взглядом. — Всё хорошо? — спросил Чонгук тихо, чтобы не слышали дети. — Всё хорошо, — ответил Намджун, положив тяжёлую руку на плечо сына. — Вы как? — Лучше не бывает, — Чонгук посмотрел на Тэхена, который мешал кашу и напевал что-то под нос — мелодию, которую Чонгук не узнавал, но она казалась самой прекрасной на свете. — Кажется. — Кажется? — Намджун поднял бровь, и в его глазах заплясали лукавые огоньки. — Точно, — поправился Чонгук, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Всё замечательно, отец. За окном вставало солнце — огромное, оранжевое, оно заливало сад золотом, и каждая травинка, каждый лист на яблоне светились изнутри. Сокджин вернулся из магазина с огромными пакетами продуктов, и все высыпали помогать разгружать машину — с шутками, с толкотнёй, с тем особым семейным хаосом, который и есть счастье. Сомин напевал песенку про зайца, пританцовывая на крыльце. Джимин кормил тигра выдуманной кашей, сидя прямо на земле, и был совершенно серьёзен. Тэхен и Чонгук переглядывались через головы других и улыбались — так, как улыбаются люди, которым больше не нужно слов. А где-то в городе, в своей квартире, Чимин смотрел на телефон — сообщение от Юнги: «Сегодня приеду к тебе. Приготовь кофе. И себя». Чимин улыбнулся той особенной улыбкой, которую не видел никто, кроме пустых стен, и написал в ответ: «Кофе будет. А себя — заслужи». И только где-то на окраине города, в реабилитационном центре с белыми стенами и запахом антисептика, всё ещё боялся закрывать глаза омега, который только начинал понимать, что его жизнь потихоньку налаживается. Он лежал на койке, сжимая край простыни, и слушал, как за окном дышит большой город. И думал о том, что, может быть, когда-нибудь и у него будет утро, полное радости, детского смеха и чьих-то тёплых рук. Может быть. Когда-нибудь. А пока — просто не закрывать глаза.