Чужие берега

Хосок не мог перестать думать о нём. Чувство беспокойства въелось под кожу, не оставляя мысли альфы ни на минуту. Он не знал, когда это началось — возможно, в ту самую ночь, когда он увидел дрожащую фигуру в гостиной, возможно чуть позже. Но теперь он всё чаще возвращался в тот момент, вновь и вновь прокручивая в памяти лицо омеги — бледное, испуганное, сломленное. Сегодня он решил заехать к родителям — отвезти подарки детям Тэхена. Чимин был тоже там, пил чай на кухне, выглядел уставшим: под глазами залегли синие тени, а пальцы слегка дрожали, когда он подносил чашку к губам. Тэхен возился с Сомином, который отказывался есть кашу, отворачивая голову и сжимая крепко маленький ротик. — Как твои пациенты? — спросил Хосок, присаживаясь напротив Чимина. В голосе его прозвучало больше интереса, чем ему хотелось бы. — По-разному, — Чимин отставил чашку и посмотрел на Хосока долгим, изучающим взглядом. — Есть один… сложный. Ёнбок. Тот парень, который был помощником Минхека. Ты знаешь. Хосок кивнул. Горло сжалось. Он знал. Все знали. Бывший студент, омега, которого профессор держал в подвале, накачивая наркотиками и используя для своего извращённого эго. Хосок видел фото с места событий — и не мог забыть. — И что с ним? — Восстанавливается. Медленно, — Чимин вздохнул и потёр переносицу. — Он очень сломлен. Но иногда я вижу в нём искру, — омега замолчал, собираясь с мыслями. — Ему страшно возвращаться к родителям. Он считает себя… грязным. Боится, что они посмотрят на него и отвернутся. Хосок сделал вид, что его это не касается, просто кивнул и перевёл тему. Но образ застрял в голове, впился в сердце и не выходил.

***

Хосок, полицейский с десятилетним стажем, повидавший разложившиеся трупы и обезумевших убийц, начал прокручивать в уме слова Чимина снова и снова. «Очень сломлен». «Считает себя грязным». Он ловил себя на том, что думает об этом парне в душевой, за завтраком, за рулём машины. И что-то внутри него — может, альфа, может, просто человек — отозвалось глухой, ноющей болью. Он поймал себя на том, что спрашивает Чимина каждый раз, когда тот появлялся в доме Кимов. Слишком поспешно. Слишком взволнованно. — Как Ёнбок? — спрашивал Хосок, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Лучше. Ест нормально. — А с родителями? — Пока нет. Боится. — А… внешне? Он выглядит лучше? Чимин поднял бровь, и в его глазах зажглось понимание. — Ты слишком часто о нём спрашиваешь, Хосок. — Профессиональный интерес. Я полицейский. Он — бывший свидетель по делу Минхека, — Хосок отвёл взгляд и сделал глоток остывшего чая. Вкуса он не почувствовал. — Минхек уже арестован. Дело закрыто. Ёнбок — пациент, а не свидетель, — Чимин посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом. — Или у тебя другой интерес? Хосок промолчал. Потому что не знал, что ответить. Точнее, знал, но боялся произнести вслух. Да, он думал о Ёнбоке. Каждую свободную минуту. Он представлял его лицо — он видел фото в деле, сделанное до того, как всё случилось: красивые глаза с поволокой, ямочки на щеках, лёгкая улыбка, которая, наверное, могла растопить сердце кого угодно. И после — фото, сделанные при поступлении в клинику: мешки под глазами, впалые, почти прозрачные щёки, следы от уколов на худых, синеватых руках. Он думал о том, как Ёнбок, наверное, плакал в подвале. Как звал маму тонким, срывающимся голосом. Как ломался под действием наркотиков, теряя себя, теряя границы реальности. И как теперь пытается собрать себя заново — по кусочкам, по воспоминаниям. — Познакомь меня с ним, — сказал Хосок через несколько недель. Сердце колотилось от странного ощущения. Чимин замер с чашкой у губ. — Зачем? — Хочу поговорить, — Хосок сжал кулаки под столом, чтобы скрыть дрожь. — С бывшим наркоманом, жертвой насилия, который проходит реабилитацию? — Чимин поставил чашку и наклонился вперёд. — Ты полицейский. Возможно, он и не помнит тебя в ту ночь, но твоё присутствие может вызвать у него стресс. Не просто стресс — панику. Ты готов к этому? — Тогда приду не как полицейский. Как… друг, — слово прозвучало неуверенно, почти жалко. Чимин долго смотрел на него. В кабинете повисла тишина. — Ты знаешь, что он омега? — Знаю, — Хосок встретил его взгляд. Без вызова, но твёрдо. — Ты знаешь, что он пережил? Не только из отчётов, а по-настоящему — представляешь? — Догадываюсь, — голос Хосока сел. Перед глазами на мгновение встала темнота подвала, запах сырости и страха. — И ты всё равно хочешь его увидеть? Хосок кивнул. Один раз. Тяжёлый, медленный кивок человека, который принял решение. Чимин покачал головой, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ты идиот, Хосок. Настоящий идиот, — но в голосе не было злости. — Ладно. В пятницу у меня сессия в три часа. Приходи к четырём, когда закончу. Но если он попросит тебя уйти — уйдёшь. Без вопросов. — Договорились, — облегчение и странное чувство радости разлилось по груди тёплой волной.

***

В пятницу Хосок приехал в центр реабилитации за полчаса до назначенного времени. Стоял под моросящим дождём, не замечая, как вода стекает за шиворот куртки, как холод пробирается под одежду. Он сжимал в руках пакет — Чимин сказал, что можно принести что-то незапрещённое. Он купил мандарины, твёрдый сыр и хороший чёрный шоколад. Всё, что не содержало сахара и стимуляторов. Он перебирал варианты в супермаркете целых двадцать минут, как подросток перед первым свиданием. В приёмной его встретил бета с усталыми глазами — такими, какие бывают у людей, работающих с чужой болью каждый день. — Вы к Ёнбоку? Доктор Пак предупредил. Проходите. Коридор пах антисептиком и ещё чем-то горьким, лекарственным. Хосок шагал по плитке, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, как ладони потеют, как каждый шаг отдаётся в висках. «Спокойно. Ты просто познакомишься. Ничего личного». Чимин ждал у двери палаты. Прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. В его позе читалось напряжение. — Он знает, что ты придёшь. Я сказал. Он хочет тебя видеть. — Правда? — Хосок не поверил своим ушам. Сердце пропустило удар. — Нет, — Чимин усмехнулся, но без злости. — Сказал, что ему всё равно. Но согласился. Это прогресс. Обычно он отказывается от посетителей. В прошлый раз швырнул тарелку в медработника. — Чего мне ждать? — Хосок перевёл дыхание, пытаясь успокоить бешеный пульс. — Ты полицейский. Приготовься к допросу. Он будет проверять тебя на прочность, найдёт каждую слабую точку и надавит, — Чимин положил руку ему на плечо. — И, Хосок… — Да? — Будь нежным. И терпеливым. Он как зверёк, который забыл, что руки могут не только бить, но и гладить. Чимин открыл дверь. Хосок вошёл. Ёнбок сидел на подоконнике, поджав ноги и обхватив колени тонкими руками. На нём была большая серая толстовка, скрывающая худобу. Она свисала с плеч, делая его похожим на ребёнка, надевшего одежду взрослого. И спортивные штаны, которые болтались на бёдрах. Лицо повёрнуто к окну — он смотрел на дождь, на серое небо, на капли, стекающие по стеклу. — Здравствуйте, — сказал Хосок. Голос прозвучал слишком громко в маленькой палате, и он тут же пожалел об этом. Ёнбок повернул голову медленно, как будто каждое движение стоило ему усилий. Глаза — острые, изучающие, с лёгким прищуром и подозрением. Они скользнули по лицу Хосока, по одежде, по пакету в руках. В них не было страха — была выжженная, усталая настороженность. — Вы Хосок. Брат того психопата. — Чонгук не психопат. А того психопата больше нет, — он постарался, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё перевернулось. — Угу, — Ёнбок спрыгнул с подоконника — легко, почти бесшумно. Подошёл ближе. Он был намного ниже Хосока, но смотрел сверху вниз из-за нарочитой надменности, которая должна была скрыть дрожь. — Что в пакете? — Мандарины. Сыр. Шоколад. — Шоколад мне нельзя. Стимулирует, — Ёнбок скривил губы. — Вы не знали? — Прости. Я… не подумал, — Хосок почувствовал, как краснеют уши. Глупо. Так глупо. — Конечно, не подумали, — Ёнбок усмехнулся, скрестив руки на груди. — Вы все такие. Приходите с жалостью, смотрите на меня как на сломанную игрушку, приносите шоколад, которого я не могу есть, — Его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Зачем вы здесь? Хосок поставил пакет на тумбочку. Потом, помедлив, достал шоколад и убрал его в карман куртки — подальше от греха. — Хотел познакомиться. — Познакомиться? — Ёнбок рассмеялся — резко, неприятно. — Вы видели моё фото в деле? Красивый мальчик, да? А теперь посмотрите на меня, — он развёл руки в стороны, как на распятии. — Кожа да кости. Шрамы. Мешки под глазами. И запах. Чувствуете? Запах лекарств и разложения. Не того разложения, которое убивает тело, а того, которое убивает душу. Хосок сглотнул. В горле пересохло. — Я не чувствую запаха, — сказал он тихо. — Кроме тебя, я ничего не чувствую. — Потому что вы нюхали трупы. Мне доктор Пак сказал, что вы полицейский, — Ёнбок приблизился почти вплотную — Хосок увидел каждую веснушку на его бледном лице, каждую трещинку на губах. — Вы думаете, что можете меня спасти? Придёте, улыбнётесь, подарите мандарины — и я брошусь в ваши объятия? Нет. Я не нуждаюсь в вашей жалости. Я сыт ею по горло. — Я и не предлагал жалость, — Хосок выдержал его взгляд, хотя хотелось опустить глаза. — А что? — Ёнбок прищурился. — Время. Просто… побыть рядом, — слова вырвались сами собой. Ёнбок отшатнулся, будто его ударили. В глазах мелькнуло что-то — удивление? испуг? боль? — Вы ненормальный, — голос его сорвался на шёпот. — Я — наркоман. Я — жертва. У меня в голове каждую ночь взрываются бомбы. Я кричу во сне. Я не могу смотреть на альф без того, чтобы не сжаться в комок. И вы хотите «побыть рядом»? — Да, — Хосок даже не моргнул. — Уходите. — Ёнбок-ши… — Я сказал — уходите! Голос сорвался на крик — высокий, отчаянный, полный такой боли, что у Хосока сжалось сердце. Ёнбок схватил подушку с кровати и швырнул в Хосока. Тот даже не уклонился. Подушка ударила в грудь — мягко, почти невесомо — и упала на пол. Но удар был не физическим. Хосока словно током пронзило: он увидел, как дрожат руки Ёнбока, как блестят его глаза, как он кусает губу, чтобы не заплакать. Хосок молча нагнулся, поднял подушку. Пальцы слегка коснулись наволочки — она была влажной от слёз. Он аккуратно положил подушку обратно на кровать, расправил уголки. — Я уйду, — голос его был тихим, но твёрдым. — Но приду снова. Не потому что я герой. Не потому что хочу вас спасти. А потому что я просто… не могу не думать о вас. Он развернулся и вышел, чувствуя спиной взгляд — жёсткий, колючий, но в самой его глубине — отчаянную, тоскующую надежду. В коридоре ждал Чимин, прислонившись к стене. В глазах его была усталость и что-то вроде сочувствия. — Жёстко, — сказал психиатр. — Он редко так срывается. — Он меня ненавидит, — Хосок прислонился к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. — Он ненавидит себя. И проверял, уйдёшь ли ты после первой же выходки, — Чимин посмотрел на Хосока с чем-то похожим на уважение. — Ты не ушёл. Ты сказал, что вернёшься. Понимаешь, как это важно? — Он не верит, — Хосок открыл глаза. В них стояла влага. — Не верит. Но ты посадил семя. Теперь нужно поливать. Каждый день. Даже когда очень хочется всё бросить. Хосок кивнул и вышел из центра.

***

Через три дня Чимин приехал к Тэхену, и Хосок снова спросил о Ёнбоке. Спросил с такой тоской, что Тэхен удивлённо поднял бровь. — Он не ел два дня после твоего визита, — сказал Чимин. — Закрылся в себе. Не разговаривал с персоналом. Еле терпел меня на сессии — смотрел в стену и молчал. Хосок побледнел. В висках застучало. — Это я виноват. — Нет. Виновата его травма, — Чимин вздохнул и отпил чай. — Он боится. Боится, что если позволит себе поверить в чью-то доброту, его снова предадут. Это рефлекс, — омега помолчал, собираясь с мыслями. — Но сегодня утром он спросил: «Тот полицейский придёт ещё?» Я сказал, что не знаю. Он кивнул и съел мандарин. Тот самый, который ты принёс. Хосок замер. В груди разлилось тепло — такое внезапное, что у него перехватило дыхание. — Один? — Один. Остальные отдал другим пациентам. Сказал, что его организм ещё не готов к фруктам,— Чимин усмехнулся. — Но я знаю, что он просто боялся принять подарок. А потом решился. Это огромный шаг для него. Хосок сильно сжал кружку — пальцы побелели. — Можно мне прийти снова? — Я спрошу у него. Но, Хосок… — Чимин посмотрел на него серьёзно, без тени улыбки. — Не торопи события. Ему нужно время. Много времени. И сам хорошенько подумай, хватит ли у тебя сил и терпения всё это выдержать. Даже дикие котята привыкают к ласке и становятся домашними. Но стоит им что-то сделать не так — и они оказываются на улице. Ты — выдержишь? Хосок поднял голову. В глазах его была такая решимость, что Чимин невольно отступил на шаг. — Да. Я выдержу, — голос был твёрдым. — А пока подожду. Я умею ждать.

***

Следующий визит состоялся через неделю. Хосок почти не спал эти дни — ворочался в постели, прокручивая в голове их разговор. Альфа пришёл с одним пакетом мандаринов — маленьких, оранжевых, пахнущих Новым годом и детством. Ёнбок встретил его более спокойно. Не кричал. Не швырял вещи. Просто сидел на кровати, обхватив острые коленки и смотрел в стену — на белый, стерильный цвет, на трещинку в углу, которую, наверное, изучил уже до мельчайших подробностей. — Вы пришли, — сказал он без интонации. Голос был тусклым, безжизненным. — Я обещал — Хосок остановился в дверях, не решаясь войти дальше. — Глупо. Обещания — это просто слова, — Ёнбок даже не повернул головы. — Для вас — может быть. Для меня — нет, — Хосок шагнул внутрь. Осторожно, как на минное поле. Он сел на стул, напротив. Принёс на этот раз только мандарины — без шоколада. Положил пакет на тумбочку, рядом с пустой кружкой и пачкой салфеток. — Как вы себя чувствуете? — А вы как думаете? — Ёнбок повернул голову. Под глазами всё ещё были тени — синие, глубокие, как гематомы. Ночные кошмары не отступали. — Слышали, я не ел два дня? Чимин рассказал? — Да, — Хосок не стал врать. — И вы всё равно пришли. — Поэтому и пришёл. Чтобы вы поели, — Хосок кивнул на пакет. В груди что-то заныло — от беспомощности, от жалости, от отчаянного желания помочь. Ёнбок усмехнулся — но на этот раз не зло, а устало. Так усмехаются люди, у которых нет сил даже на ненависть. — Вы странный. — Наверное. — Почему вы это делаете? — голос Ёнбока дрогнул, и Хосок увидел, как задрожал его подбородок. — Зачем вам я? Такой… грязный, — последнее слово он прошептал, будно оно обжигало губы. Хосок на секунду закрыл глаза. Внутри поднялась волна — боли, нежности, отчаяния, надежды — всего сразу. Потом он встал, подошёл к кровати и сел на край — на безопасном расстоянии, оставляя пространство. — Я расскажу вам одну историю, — сказал он тихо. — Не из полицейской практики. Из моей жизни. Ёнбок молчал, но Хосок почувствовал — он слушает. Всем телом, каждой клеточкой. — Когда я учился в академии, у меня был друг. Омега, — голос Хосока стал глубже, словно он доставал воспоминания из самого сердца. — Весёлый, красивый. Он мечтал работать в убойном отделе. Все смеялись: «Омега — и в убойный?» Но он был упрямый. Мы вместе бегали по утрам, вместе готовились к экзаменам. Я… был влюблён в него. Но не говорил. Боялся. — Что с ним случилось? — тихо спросил Ёнбок. В голосе прорезалось робкое любопытство. — Его убили. На первом же задании, — Хосок почувствовал, как к горлу подступает ком. — Обычная проверка документов, а там оказался серийник. Он не успел даже вытащить оружие, — альфа сглотнул, прогоняя боль. — Я приехал на место через двадцать минут. Держал его за руку, пока приехала скорая. Его рука была ещё тёплой. И я поклялся себе — никогда больше не буду молчать о своих чувствах. Никогда. — Но вы мне не признались в чувствах. Вы просто пришли, — Ёнбок посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то — недоумение? разочарование? — Потому что я не знаю, что я чувствую, — Хосок посмотрел на омегу. В его глазах блестела влага, но он не стыдился этих слёз. — Я знаю только то, что вы мне небезразличны. Я знаю, что хочу, чтобы вы поправились. Чтобы вы улыбались. Чтобы вы вышли отсюда и начали новую жизнь. Может, без меня. Может, с кем-то другим. Но я хочу быть тем, кто поможет вам встать. Ёнбок сидел неподвижно. В комнате было слышно только его дыхание — прерывистое, тяжёлое. Потом его губы задрожали, и слёзы потекли по щекам — беззвучно, горько. — Вы… вы не должны так говорить. Я не заслуживаю, — голос его сломался. — Кто определяет, кто заслуживает, а кто нет? — Хосок наклонился вперёд, ловя его взгляд. — Я, — Ёнбок всхлипнул. — Потому что я знаю, что я делал. — Вы были жертвой, — Хосок произнёс это твёрдо, без тени сомнения. — Я помогал Минхеку, — Ёнбок закрыл лицо руками, и плечи его затряслись в беззвучных рыданиях. Хосок медленно, очень медленно протянул руку. Дал Ёнбоку время отстраниться, уйти, закричать. Но тот не двинулся. Хосок осторожно коснулся его запястья — тонкого, с проступающими венами. Кожа была прохладной и шершавой от шрамов. Ёнбок вздрогнул. Всё тело его напряглось, как струна, но он не отдёрнул руку. — Ты не виноват, — сказал Хосок, переходя на «ты». Пальцы его слегка погладили запястье круговыми движениями, успокаивающе. — Ты выживал. Это разные вещи. Дальше они сидели молча. Дождь за окном стихал, и сквозь тучи пробился робкий луч солнца — золотой, тёплый. Ёнбок убрал руки от лица — на щеках блестели мокрые дорожки, ресницы слиплись. — Ты страшный, — вдруг сказал он. Голос охрип от слёз, но в нём появилась какая-то новая, живая нотка. — Полицейский? Бывает, — Хосок улыбнулся уголками губ. — Нет, — Ёнбок покачал головой. — Ты страшный своей добротой. Я не знаю, что с ней делать. Я привык к боли. Она понятная, она своя. А доброта… пугает. Я не верю ей. — Привыкнешь, — сказал Хосок тихо. — Со временем. — У меня нет времени, — Ёнбок посмотрел в окно, на светлеющее небо. — Через три недели меня выписывают. Я поеду к родителям. Или не поеду. Я не знаю. — Поедешь, — Хосок сжал его руку чуть крепче. — Я тебя отвезу. — Ты не можешь обещать, — Ёнбок посмотрел на него исподлобья — затравленно, но с надеждой. — Могу. И обещаю, — Хосок встал. — Я приду ещё. Завтра. Если ты позволишь. Омега внимательно посмотрел на альфу — и в этом взгляде впервые не было защиты. Только усталость, только боль, только крошечная, робкая, трепещущая надежда, похожая на огонёк свечи на ветру. — Приходи, — прошептал он. И добавил совсем тихо, одними губами: "Пожалуйста". Хосок кивнул и вышел. В коридоре он прислонился к стене, прижал ладонь к груди — сердце колотилось как бешеное, готовое вырваться из грудной клетки. Он закрыл глаза и выдохнул. «Что ты делаешь, Хосок? Ты влюбляешься в сломанного омегу, который даже не может смотреть на альф без страха». Но где-то внутри, глубоко, там, где прячутся самые честные мысли, голос говорил другое: «Ты не влюбляешься. Ты уже влюблён. С первой минуты, когда увидел его в ту ночь. Сломанного, но сильного. Маленького омегу, который сумел предупредить. Ведь если бы не он…».

***

Следующие две недели Хосок приезжал в клинику почти каждый день. Чимин разрешил — заметил, что Ёнбок стал спокойнее, начал есть нормально, реже кричал во сне. Но Хосок знал: ночами, когда он не видел, Ёнбок всё ещё просыпался в холодном поту, всё ещё звал маму, всё ещё сжимался в комок, ожидая удара. Хосок не навязывался. Приносил мандарины, книги — Ёнбок сказал, что любил читать до всего этого. Сидел на стуле, иногда молча, иногда рассказывал о своей работе (без кровавых деталей). Ёнбок слушал, иногда вставлял едкие замечания, но всё реже — язвительность уступала место любопытству, а страх — робкому доверию. На десятый раз Хосок принёс фотографию. Старый Polaroid, выцветший на углах. — Это я в академии. С тем другом. О котором рассказывал. Ёнбок взял снимок. Пальцы его дрожали, когда он подносил фото к глазам. Два парня в форме, обнявшись, смеются в камеру — беззаботно, молодо, как будто вся жизнь была впереди. — Ты был молодым, — Ёнбок провёл пальцем по лицу Хосока на фото. — И глупым. — А сейчас? — он поднял глаза. — Мудрым, — Хосок улыбнулся. — И всё ещё глупым. Некоторые вещи не меняются. Ёнбок улыбнулся. В первый раз по-настоящему — не криво, не через силу, а тепло, со щемящей грустью в глазах. Улыбка преобразила его — на щеках появились ямочки, глаза засияли, и на мгновение Хосок увидел того мальчика с фото до подвала… — Он был красивый. Твой друг. — Был, — голос Хосока дрогнул. — Ты плакал, когда он умер? — Каждый день в течение года, — Хосок посмотрел в окно, не видя ничего за стеклом. — Потом перестал. Но иногда… до сих пор. Когда я один. Ёнбок вернул фото. — Ты сильный. — Нет, — Хосок покачал головой. — Я просто научился жить с болью. Не избавился от неё — научился не тонуть в ней. — А можно научиться? — в голосе Ёнбока звучала тоска. — Можно, — Хосок посмотрел на него, и взгляд его был очень мягким. — Я помогу. Ёнбок опустил глаза. Ресницы его дрожали. — Почему ты такой добрый? Это подозрительно, — в голосе снова появились нотки прежней защиты, но теперь они звучали скорее как привычка, чем как настоящая стена. — Может, потому что я вижу в тебе не жертву. А человека, — Хосок наклонился ближе. — Который заслуживает счастья. — Я не помню, каково это — быть счастливым, — Ёнбок прошептал это так тихо, что Хосок едва расслышал. — Вспомнишь, — Хосок осторожно, чтобы не спугнуть, коснулся его руки. — Просто позволь мне быть рядом, позволь помочь.

***

На восемнадцатый день посещения Ёнбок сам позвонил Хосоку. Впервые. Телефон клиники под присмотром медработника. Короткий разговор — всего несколько слов, от которых у Хосока подкосились ноги. — Приезжай. Пожалуйста, — голос был тихим, но в нём не было паники — только усталая решимость. Через сорок минут Хосок был там. Он влетел в коридор, сбивая дыхание, с каплями дождя на волосах. Ёнбок сидел на кровати, сжимая в руках листок бумаги. Пальцы его побелели, на лице выступила испарина. — Я написал письмо родителям, — сказал он. — Не знаю, отправлять или нет. — Прочитай, — Хосок сел на стул, не сводя с него глаз. Ёнбок начал читать. Тихо, срывающимся голосом, иногда останавливаясь, чтобы перевести дыхание: «Отец, папа. Простите, что я пропал. Простите, что не давал о себе знать. Я был… я был не в себе. Меня держали. Я не мог уйти. Но теперь я лечусь. Я почти здоров. Я хочу вас увидеть. Но боюсь. Боюсь, что вы посмотрите на меня и увидите не сына, а… то, что из меня сделали. Пожалуйста, дайте мне время. Или не давайте. Я не знаю, что правильно. Я люблю вас. Я всегда любил. Ёнбок». Он замолчал. Слёзы текли по щекам — медленно, тяжело, одна за другой. И он не вытирал их, будто хотел, чтобы они смыли всё, что было. — Отправь, — сказал Хосок. Голос его звучал хрипло, ком стоял в горле. — А если они не захотят меня видеть? — Ёнбок поднял на него заплаканные глаза. В них был такой страх, что Хосоку захотелось кричать. — Захотят, — Хосок встал и подошёл к нему. Опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Они искали тебя столько времени. Они не перестали любить. — Откуда ты знаешь? — губы Ёнбока дрожали. — Потому что я знаю, что такое любовь, — Хосок посмотрел ему прямо в глаза. — Она не заканчивается, даже когда кажется, что всё потеряно. Даже когда боль перекрывает всё остальное. Она остаётся, тлеет под пеплом. Ёнбок посмотрел на Хосока долгим взглядом. В комнате было тихо — только дождь за окном шелестел по листьям. Потом омега протянул руку и коснулся его ладони. Лёгкое, робкое касание — как будто он проверял, не исчезнет ли Хосок, если дотронуться. Их пальцы встретились — холодные и тёплые, дрожащие и надёжные. — Не исчезай, — прошептал Ёнбок. Глаза его блестели. — Не исчезну, — ответил Хосок, переплетая их пальцы. В голосе его звучала клятва. За окном светило солнце — яркое, чистое, победное. Впервые за много недель. Лучи пробивались сквозь капли на стекле, рассыпаясь радужными зайчиками по полу. Ёнбок посмотрел на эти зайчики — и на мгновение ему показалось, что он снова может дышать.

***

Чимин сидел в своём кабинете и просматривал историю болезни Ёнбока. На экране монитора мелькали графики, анализы, заметки. Динамика положительная. Кошмары стали реже — вместо пяти за ночь теперь один-два. Заместительная терапия снижена до минимума. И самое главное — в заметках Чимин написал жирным шрифтом: «Перестал говорить "я не заслуживаю"». В дверь постучали. Вошёл Хосок. Весь — солнечный свет, счастье, надежда. Чимин не видел его таким никогда. — Ты сегодня светишься, — заметил психиатр, откладывая папку. — Он разрешил взять себя за руку, — Хосок улыбнулся — широко, по-детски. — И написал письмо родителям. — Я знаю. Он мне показывал, — Чимин кивнул. — Я одобрил. — Ты одобрил? — Хосок сел напротив. — Я сказал, что он готов. Не на сто процентов, но достаточно, чтобы сделать первый шаг, — Чимин откинулся на спинку стула. — Что-то ещё? Хосок помолчал. Потом глубоко вдохнул, как перед прыжком в воду. — Чимин, я хочу… я хочу, чтобы после выписки он жил у меня. Чимин поднял бровь так высоко, что она почти скрылась за чёлкой. — Это серьёзное предложение. Очень серьёзное. — Я знаю, — Хосок даже не моргнул. — Я не тороплю его. Мы будем жить в разных комнатах. Я буду помогать с реабилитацией. Возить к врачам. Готовить. Он не умеет готовить. — Откуда ты знаешь? — Чимин не смог сдержать улыбку. — Спросил. На прошлой неделе, — Хосок покраснел, как школьник. — Он сказал, что умеет только варить яйца. И то всмятку, не получаются вкрутую. Чимин усмехнулся, но тут же стал серьезным. — Вы уже обсуждали это? — Нет. Я хочу сначала поговорить с тобой. Как с его врачом, — Хосок сложил руки на коленях — в позе было что-то молитвенное. Чимин помолчал. Собрался с мыслями. — Как врач я скажу: слишком рано, — голос его был мягким, но твёрдым. — У него ПТСР. Он может неадекватно реагировать на близость. Может срываться, плакать, кричать по ночам. Он будет проверять тебя на прочность снова и снова. И каждый раз, когда ты сделаешь что-то не так — даже просто посмотришь не в том направлении, — для него это будет предательством. — Я готов, — в голосе Хосока не было сомнений. — Как друг я скажу: будь осторожен, — Чимин наклонился вперёд. — Ты рискуешь своим сердцем. Если он сорвётся — а он может сорваться, это не его вина, так работает травма, — ты разобьёшься вместе с ним. — Знаю, — Хосок побледнел, но не отвёл взгляд. — И как человек, который видит, как вы смотрите друг на друга... — Чимин улыбнулся — тепло, немного грустно. — Делай. Но медленно. Очень медленно. Как будто у вас впереди вечность. Хосок кивнул и встал. Ноги его дрожали, но голос был твёрдым. — Спасибо. — Не за что, — Чимин махнул рукой. — И, Хосок? — Да? — Мандарины больше не носи. Он их уже возненавидел. Говорит, что ему снятся кошмары с оранжевым цветом. Хосок рассмеялся — впервые за долгое время. Смех вырвался из груди звонко, свободно, и в этом смехе было столько жизни, что Чимин невольно улыбнулся.

***

Через неделю Ёнбока выписали. Солнце стояло в зените, воздух был прозрачным и чистым. Хосок приехал на своей машине — вымытой, начищенной, с парой свежих мандаринов в бардачке (на всякий случай, хотя Чимин и запретил). Ёнбок стоял у ворот клиники с маленьким рюкзаком — Чимин подарил, чтобы он собрал все свои вещи: книги, которые привозил Хосок, тёплый плед, пару футболок. Волосы Ёнбока отросли — теперь они мягко обрамляли лицо, придавая ему почти ангельское выражение. Щёки чуть округлились — он начал есть нормально, впервые за долгое время. В глазах появился слабый, но живой блеск, как будто внутри снова зажглась лампочка, которую долго пытались погасить. — Я боюсь, — сказал Ёнбок, когда Хосок открыл дверь. Голос его дрожал, но он держался прямо. — Знаю, — Хосок улыбнулся. — Садись. Ёнбок сел на переднее сиденье, пристегнулся. Посмотрел на клинику в зеркало заднего вида — белое здание, решётки на окнах, вытоптанная трава перед входом. — Я думал, что умру там, — голос его был пустым. — Ты не умер, — Хосок завёл мотор. — Ты выжил. — Это ты помог, — Ёнбок посмотрел на него. Взгляд был долгим, благодарным, но испуганным. — Нет, — Хосок покачал головой. — Это ты сам. Ты боролся. Я просто был рядом. Держал за руку. Хосок завёл мотор. Дорога лежала сначала к родителям Ёнбока — письмо они получили, ответили сразу: «Ждём. Любим. Приезжай, когда будешь готов». Ответ пришёл на следующий же день — залитый слезами, с кляксами в углах. — Заедем сначала к ним? — спросил Хосок, выезжая на трассу. Ёнбок замялся. Пальцы его теребили ремень безопасности. — Может, сначала к тебе, — голос был едва слышен. — Немного отдохнуть. А потом… потом я наберусь смелости. — Хорошо, — Хосок кивнул. — Как скажешь. Они ехали молча. Хосок включил радио — тихую музыку, без слов. Скрипка и фортепиано. Ёнбок смотрел в окно на город, который видел лишь сквозь наркотический туман последние годы. Вывески, машины, люди. Жизнь, которая шла без него. Женщина везла коляску. Мальчик ел мороженое. Пара целовалась на скамейке. — Хосок, — сказал он вдруг. Голос сорвался. — М? — альфа бросил на него короткий взгляд. — Ты правда не исчезнешь? — Правда. — Даже если я буду кричать по ночам? — в голосе Ёнбока звучала такая уязвимость, что сердце Хосока сжалось. — Я купил беруши в аптеке, — Хосок улыбнулся. — Даже если я буду отталкивать тебя? — Ёнбок не улыбнулся в ответ. — Я сильный, выдержу. — Даже если я скажу, что ненавижу тебя? — голос дрогнул. Хосок помолчал. В машине было слышно только дыхание и шум шин. — Тогда я подожду, пока ты передумаешь, — сказал он наконец. — Я умею ждать. Ёнбок отвернулся к окну, но Хосок заметил — его губы дрогнули в улыбке, блеснули слёзы — на этот раз не от боли. Они въехали в район, где жил Хосок. Небольшая квартира на первом этаже, с отдельным входом и большой застекленной террасой, на которой стояли столик, два стула и горшок с шаровидной туей — единственное растение, которое Хосок смог не убить. — Здесь безопасно, — сказал Хосок, паркуясь. — Сигнализация, видеокамеры. Это новый район застройки. — Ты готовился, — Ёнбок расстегнул ремень. — Я ждал, — Хосок посмотрел на него. — Каждый день. Ёнбок вышел из машины, огляделся. Солнце садилось, окрашивая небо в розовое, золотое, лиловое. Где-то пели птицы. Пахло асфальтом и цветами. — Красиво, — сказал он. Выдохнул, как будто впервые за много лет. — Это ещё не всё, — ответил Хосок. — Пойдём, я покажу тебе твою комнату. Они вошли в дом. Скрипнула дверь. Пахло деревом и чем-то домашним — может, пирогами, может, просто Хосоком. И где-то глубоко внутри, в той части души, которую Минхек не смог сломать — не успел, не добрался, Ёнбок почувствовал тепло. Впервые за долгое время. Как будто там, внутри, зажгли свечу. Он дома. Впервые за очень, очень долгое время.