Чужие берега

Ёнбок медленно привыкал к заботе. Она приходила к нему маленькими порциями — утром, когда на тумбочке оказывался стакан тёплой воды с лимоном. Днём, когда Хосок присылал короткое сообщение: «Ты поел?». Вечером, когда альфа тихо входил в дом и первым делом искал его глазами. Омега не верил этому теплу до конца. Внутри всё ещё жил червь сомнения: «Это ненадолго. Он устанет. Он выгонит». Но кое-что оставалось неизменным — СТРАХ. Он сидел глубоко в груди, между рёбер, пустив корни в самое сердце. Страх, который не давал выбраться тому светлому и счастливому мальчику, каким Ёнбок был когда-то — в другой жизни, до подвала, до уколов, до Минхека. Страх заставлял подавлять все свои чувства, прятать их под маской услужливости и гиперопеки. И страх заставлял работать. Каждый день, без особой необходимости, с утра до вечера. Просто чтобы похвалили. Просто чтобы почувствовать себя нужным. Просто чтобы Хосок, вернувшись домой, улыбнулся и сказал: «Как чисто». Омега из кожи вон лез, стирал пальцы до красноты, сгибал спину над шваброй, лишь бы альфа не злился, не наказывал, не выгнал обратно в холод, в темноту, в одиночество. Ёнбок постоянно что-то мыл, чистил, стирал. Посуду — даже ту, что уже блестела после посудомоечной машины. Полы — каждый день, с такой яростью, что, казалось, ещё чуть-чуть, и в ламинате появится дыра. Он перебирал вещи в шкафу, раскладывая их по цветам. Протирал пыль с книжных полок, хотя Хосок не прикасался к ним годами. Каждый раз, возвращаясь домой, Хосок не узнавал свою квартиру. Она сияла. Пахло цитрусовыми и чуть антисептиком. И каждый раз он находил измученного омегу — с красными, обветренными руками, с тенью под глазами, с дрожью в пальцах. Ёнбок смотрел на альфу с опаской, с затаённой мольбой: «Я старался, пожалуйста, не злись. Пожалуйста, оставь меня здесь». Хосок понимал — от этого не избавиться по щелчку пальцев. Травма въелась слишком глубоко в душу омеги. Её нельзя было просто смыть, нельзя было залатать ласковыми словами. Нужно было время. Много времени. И терпение. Но ждать Хосок не хотел. Не мог. Он боялся, что омега сорвётся. Что однажды вернётся домой и найдёт пустоту… Альфа понимал: он слишком мало времени уделяет омеге из-за своей работы. В участке снова висели нераскрытые дела, начальство давило, коллеги отпрашивались в отпуск. А дома ждал хрупкий, сломанный мальчик, который каждую секунду нуждался в том, чтобы ему сказали: «Ты в безопасности». Значит, снова необходима помощь Чимина.

***

Утром Хосок как всегда ушёл на работу. Он постоял в дверях дольше обычного, сжимая ключи, и смотрел, как Ёнбок возится на кухне — уже в который раз перетирает и без того чистую столешницу. — Я вернусь к восьми, — сказал альфа. Голос его звучал мягко, но внутри всё сжималось. — Хорошо, — ответил омега, не поднимая глаз. — Я приготовлю ужин. — Ёнбоки... — Хосок шагнул к нему, осторожно коснулся плеча. Омега вздрогнул, но не отстранился. — Тебе не нужно натирать квартиру до дыр. Просто... отдохни сегодня. Хорошо? Ёнбок кивнул. Слишком быстро. Слишком поспешно. В его глазах мелькнуло что-то — благодарность наполовину с неверием. — Отдохну, — прошептал он. Хосок ушёл. День тянулся медленно — огромная стопка дел ждала своего времени для систематизации, бумаги громоздились на столе, телефон разрывался от звонков. Но Хосок никак не мог сосредоточиться. Мысли то и дело возвращались домой, к маленькому омеге в слишком большой футболке, который наверняка сейчас снова драил ванну или перебирал одежду по цветам. «Ты же обещал ему отдых… — говорил себе альфа и сам же себе отвечал. — Он не послушает». Хосок машинально проверял телефон — нет ли сообщений от омеги. Тишина. Ёнбок никогда не писал первым. Боялся побеспокоить, отвлечь, разозлить. Уже когда небо за окном участка затянулось закатом — розовым, золотым, тревожно-красным у горизонта, — альфа стал собираться домой. Он вышел из участка, наконец выдохнув после тяжёлого дня, и глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух. Сел в машину и поехал домой, предвкушая вид сверкающей чистотой квартиры. И Ёнбока — уставшего, но с надеждой в глазах. Ключ повернулся в замочной скважине два раза. Дверь тихонько распахнулась, и Хосок шагнул внутрь. В доме царила непривычная тишина. Не работал телевизор. Не шумела вода на кухне. Не шуршала швабра по полу. Сердце Хосока сначала замерло, потом пропустило удар и рухнуло куда-то в пятки, обливая всё тело ледяной волной паники. — Ёни... — выдохнул он одними губами. Хрупкий парень, который, казалось, мог сделать с собой что угодно… Который просыпался с криком по ночам… Который всё ещё смотрел на острые предметы с каким-то странным, задумчивым интересом… Что, если... Хосок забежал на кухню и на секунду замер, не веря своим глазам. Посуда лежала в раковине. Грязная. Немытая. Пол под ногами был даже неподметен. Альфа нахмурился, сердце колотилось где-то в горле. — Ёнбоки?.. Ты где?.. — его голос сорвался на шёпот, пропитанный страхом. Хосок тихо, стараясь не шуметь, прошёл в спальню омеги — пустая кровать, аккуратно заправленная покрывалом. Альфа забыл, как дышать. Воздух закончился. В груди разрасталась чёрная, липкая пустота. “Неужели?.. Неужели он ушёл? Неужели…” Осталась последняя комната. Своя. Хосок залетел в спальню, толкнул дверь, и остановился как вкопанный, будто налетел на невидимую преграду. Ёнбок лежал, растянувшись по всей кровати, и сладко спал. Не в своей привычной позе эмбриона — когда колени прижаты к груди, а руки закрывают голову в защитном жесте, готовые отразить удар. Нет. На этот раз омега занимал всё место на кровати Хосока. Одной рукой он прижимал к себе подушку альфы, утыкаясь в неё носом и жадно вдыхая запах — табака, кофе, чего-то древесного, уютного. Рядом с кроватью стояла тарелка с остатками.... после еды. Оставленная так, как есть. Без всякого «надо помыть сейчас же, иначе меня выгонят». Сердце Хосока сделало кульбит — от страха к облегчению, от облегчения к нежности. Глаза защипало. Альфа ждал этого больше двух месяцев. Ждал, когда же наконец омега позволит себе расслабиться полностью. Когда его тело перестанет жить в режиме постоянной осады. Хосок присел на край кровати, боясь дышать, чтобы не разбудить. Осторожно, как касаются крыла бабочки, коснулся светлых волос омеги — они были мягкими, тёплыми, пахли магнолией и сном. — Ты меня напугал, — прошептал альфа. Голос дрожал. И почти сразу оказался в кольце из тонких, но сильных рук. Ёнбок не проснулся полностью — он просто потянулся во сне к источнику тепла, к родному запаху, и притянул Хосока к себе, как ребёнок притягивает плюшевого мишку. Альфа не сопротивлялся. Он лёг рядом, боясь пошевелиться, чувствуя, как хрупкое тело прижимается к нему, как дрожат ресницы омеги, как его губы что-то шепчут в подушку — неразборчиво, но спокойно. Ёнбок любил обниматься. Очень. Это стало особенно заметно в последний месяц. Каждый вечер, когда Хосок возвращался с работы, омега словно искал повод прикоснуться — поправить воротник, коснуться руки, сесть так близко, чтобы плечи соприкасались. Хосок даже не представлял, как этот мальчик жил в том аду — без единого нежного касания, без ласкового слова, без объятий, которые лечат лучше любых лекарств. Голова омеги легла на грудь альфы. Тёплый со сна, нежный комочек прижался к Хосоку всем телом, доверчиво, беззащитно. Тонкий запах магнолии окутывал альфу, проникал в каждую клеточку, кружил голову… Течка... или что-то похожее на неё. Хосок догадался. Об этом говорил чуть повышенный жар, учащённое дыхание, едва заметный румянец на скулах. Альфа замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Его собственный альфа внутри взревел, почуяв запах омеги в течке — древний, животный зов. Но Хосок был человеком. Он умел себя контролировать. Он понимал, что пока не имел права касаться. Совсем никак. Не сейчас. Не после того, что Ёнбок пережил. «Просто быть рядом. Позволить вдыхать свой феромон. Заботиться. Но не переходить черту». Хосок осторожно, стараясь не разбудить, высвободил одну руку и достал из тумбочки блокаторы, которые купил ещё неделю назад — на всякий случай. Знал, что течка должна была начаться рано или поздно. Фармацевт в аптеке странно посмотрел на него, когда он покупал сразу три упаковки самых дорогих блокаторов. Альфа взял в свой рот таблетку, набрал в рот воды и прикоснулся к губам омеги, стараясь их приоткрыть. Мальчишка, не просыпаясь, проглотил таблетку с водой и снова уткнулся носом в подмышку альфы. Чуть позже запах магнолии стал тише, мягче. Блокаторы начали работать. — Спи, лисёнок, — прошептал Хосок. — Я рядом. Ты в безопасности. Альфа не сомкнул глаз в эту ночь. Смотрел, как Ёнбок спит — спокойно, без кошмаров, без криков, без сжатого в ужасе тела. И думал о том, что готов охранять этот сон вечно.

***

Утро наступило быстро. Ёнбок приоткрыл глаза, моргнул, привыкая к свету. Он лежал на чьей-то груди. Чья-то рука обнимала его за талию — тяжелая, тёплая, надёжная. Рядом кто-то тихо дышал — размеренно, спокойно. Омега поднял голову и увидел лицо Хосока. Спящего. Беззащитного. Красивого в своей утренней растрёпанности — волосы торчат в разные стороны, ресницы отбрасывают тени на скулы, губы приоткрыты. Ёнбок нахмурился, пытаясь понять, что произошло. Голова была чуть тяжёлой... А потом — паника... Посуда! Полы! Ужин! Он резко приподнялся на локтях, оглядывая комнату. Тарелка на тумбочке. Пыль по углам (которой не было, но омега был уверен, что она есть). Вчерашняя одежда на стуле. Ничего не сделано. Всё запущено. Хосок рассердится. Хосок выгонит. Он помнил, как поел. Помнил, как клонило в сон — мягко, неудержимо, словно ватное одеяло накрывало его. Но сколько бы ни напрягал память, не мог вспомнить, как мыл посуду. Как вытирал пыль. Как драил пол… Он уснул. Тело больше не смогло сопротивляться, не смогло поддерживать этот бесконечный марафон выживания, и просто… выключилось. — Доброе утро, — раздался сонный, хрипловатый голос. Хосок приоткрыл глаза, потянулся, как большой кот, и посмотрел на Ёнбока. В его взгляде не было злости. Не было раздражения. Только тепло и какая-то утренняя, немного глупая нежность. Ёнбок замер. Руки его дрожали. — Я… я ничего не сделал, — выдохнул он, и голос его сорвался на тонкий, испуганный звук. — Всё грязное. Я не успел. Прости, я не знаю, что на меня нашло, я просто… я просто уснул, я больше никогда, я… — Доброе утро, лисёнок, — мягко перебил его Хосок, протягивая руку и осторожно заправляя прядь волос за ухо омеги. — Как спал? Ёнбок растерянно моргнул. Слёзы выступили на глазах — от страха, от непонимания, от осознания, что его не ругают за то, что он спал. Ему вчера стало плохо, наверное поднялась температура и он на минуточку... на самую маленькую минуточку, позволил себе прилечь... Он спал впервые по-настоящему… Без кошмаров… Без того, чтобы просыпаться в холодном поту, с криком, застрявшим в горле... Спокойно и тепло... Впервые за годы. — Хорошо, — прошептал он. Голос дрожал. — Ты… ты ругать не будешь? Страх пробивался наружу, но омега стиснул зубы и приказал ему не высовывать даже нос. Он так устал от этого страха. Так хотел, чтобы он ушёл навсегда. — Никогда, — сказал Хосок. Одно слово. Твёрдое, как клятва. — Никогда не буду тебя ругать за то, что ты отдохнул. Ты это слышишь? Ты имеешь право уставать. Имеешь право спать. Имеешь право оставить грязную посуду в раковине. Ты не прислуга. Ты гость. Ты… — он запнулся, проглотил комок в горле. — Ты мне небезразличен не за то, что ты делаешь, а просто за то, что ты есть. Ёнбок смотрел на него широко раскрытыми глазами. Слеза скатилась по щеке — горячая, живая. Он не вытер её. Хотел, чтобы Хосок видел. Чтобы знал. — И прости, что я тебя напугал, — сказал альфа, сжимая его в объятиях. — Ты просто спал. Это нормально. Тем более вчера твой запах был чуть более слышен. Я думаю, что это было что-то похожее на течку. Я дал тебе блокатор. — Доктор Пак говорил, что её может вообще больше не быть. Неизвестно, чем Минхек меня накачивал кроме наркотиков. — Но, если были первые симптомы — вполне возможно, что всё наладится. Позже съездим к отцу в клинику и пройдем обследование. — Там будут иголки, — омега задрожал как осиновый листочек. — Лисёнок, если не хочешь — значит не поедем. Съездим тогда, когда ты будешь готов, — Хосок взял подбородок омеги и приподнял его,чтобы видеть глаза мальчишки. — Всё будет так, как ты решишь. Тихие слезы медленно стекали на грудь альфы, который нежно поглаживал омегу по спине, успокаивая. — Всё хорошо, малыш. Всё хорошо. Утро наполнялось любовью. Тихой, уютной. Новой. Не такой, как раньше. В ней читалось… Доверие. Самое настоящее, хрупкое, как стекло… но доверие. Ёнбок улыбнулся не через силу, не с оглядкой, а открыто, со слезами на ресницах. — Я хочу к родителям сегодня, — сказал он тихо, пряча лицо на груди альфы. — Если ты… если ты поедешь со мной. Я не смогу один. Хосок поцеловал его в макушку. — Хорошо. Но сначала мы позавтракаем и ты выпьешь блокаторы. Я приготовлю, а ты можешь ещё подремать или сходить в душ. Я отпросился на два дня, чтобы быть рядом. Можем съездить сегодня, можем завтра. Как решишь.

***

Родители Ёнбока жили в небольшом доме на окраине города — с палисадником, покосившимся забором, который отец всё никак не мог починить. Хосок парковался медленно, давая омеге время передумать, развернуться, сбежать. Но Ёнбок сидел неподвижно, сжимая в руках маленький пакет с мандаринами и дрожал. — Я не могу, — прошептал он, глядя на калитку. — Я не могу. Они увидят меня таким. Они… они будут разочарованы. — Они будут счастливы, что ты жив, — сказал Хосок. Он выключил двигатель, повернулся к омеге всем телом. — Посмотри на меня. Ёнбок поднял глаза — красные, влажные, полные такого отчаяния, что у альфы сжалось сердце. — Ты не тот, кем тебя сделали. Ты — их сын. Которого они искали столько времени. Не жалея ни сил, ни денег. Которого они любят. Который не сдался, — Хосок взял его за руку. — Я буду рядом. Всё время. Если захочешь уйти — мы уйдём. Хорошо? Ёнбок кивнул. Глубоко вдохнул, выдохнул. Вышел из машины на ватных ногах. Калитка скрипнула. Дорожка к дому — в жёлтых листьях. Омега не смотрел под ноги, он смотрел на дверь. Она открылась раньше, чем он успел постучать. Папа — такой же хрупкий, с теми же ямочками на щеках, что и у омеги. Он замер на пороге, прижав руки к груди. Отец — крупный, седой, с мозолистыми руками, встал позади него, положил ладони на плечи мужа. Тишина. Оглушительная, звенящая. — Папа, — выдохнул Ёнбок. — Отец. Я… я вернулся. Папа вскрикнул. Не от ужаса — от счастья. Он бросился вперёд, обхватил сына за плечи, прижал к себе так сильно, как только мог, и зарыдал — громко, навзрыд, взахлёб. Отец шагнул следом, обнял их обоих, и Хосок увидел, как по его морщинистым щекам текут слёзы. Взрослый, суровый мужчина, который не плакал, наверное, не знал, что такое слезы, плакал сейчас, прижимая к себе своего единственного сына. — Сынок, — голос отца сорвался. — Сынок, прости, что не уберегли. Прости, что не нашли. — Всё хорошо, — шептал Ёнбок, захлёбываясь слезами. — Я здесь. Я живой. Я… я выкарабкался. Потом папа заметил Хосока — альфа стоял в отдалении, у калитки, чтобы дать им пространство, но он был здесь, был с ними. — Это вы, — сказал старший омега, вытирая слёзы фартуком. Не спрашивая... утверждая. — Вы тот полицейский, который… который был с ним всё это время. — Чон Хосок, — представился альфа, слегка поклонившись. — Я друг Ёнбока. Папа посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом шагнул вперёд и обнял его — неожиданно, крепко. — Спасибо, — прошептал он в плечо альфы. — Вы спасли моего мальчика. Спасли его душу. Хосок не нашёл слов. Он просто обнял омегу в ответ — осторожно, чтобы не раздавить. А рядом отец Ёнбока хлопнул его по спине широкой ладонью. — Заходите в дом, — сказал он хрипло. — Чай пить будем. Муж всю ночь готовил любимые блюда сына, как только узнал, что вы приедете. Они вошли в небольшой, но чистый и уютный дом. Ёнбок оглядывался, не веря, что он вернулся домой. Проводил пальцами по стенам, по косякам, по старым фотографиям в рамках — он маленький на руках у отца, он в школе с огромным букетом, он в выпускном костюме, он с собакой, которой уже десять лет как нет. Всё это было. Всё это было частью его, частью, которую Минхек пытался стереть. Но не стёр. И сейчас, сидя на старом диване, с кружкой горячего чая в дрожащих руках, с папой, который не отпускал его ладонь, и отцом, который смотрел на него с такой любовью, что у Хосока перехватывало дыхание, Ёнбок чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Тает. Оживает. — Я останусь на ночь, — сказал он, глядя на Хосока. — Можно? — Конечно, — ответил альфа. — Я заеду завтра. Или послезавтра. Когда будешь готов. — Приезжайте на ужин, — сказал старший омега, улыбнувшись. — Я вас накормлю. Вы слишком худой для полицейского. Хосок искренне рассмеялся. — Спасибо. Я обязательно приеду.

***

Через две недели, когда Ёнбок уже окончательно освоился у Хосока и начал понемногу выходить в мир, Чимин предложил расширить круг общения. — Тебе нужно общаться с теми, кто понимает, — сказал психиатр. — Не с врачами. Не с такими же, как ты, кто прошёл через ад и выбрался. Есть одна большая семья. Думаю — это то что нужно. — Ты уверен, Чимин-ши? — спросил Хосок. — Вдруг это вызовет триггер? — Я не был бы хорошим врачом, если бы не был уверен, — Чимин усмехнулся. — Это Намджун и Сокджин. Не думаешь, что и Ёнбоку пора познакомиться с твоей семьёй? Сокджин — самый уравновешенный омега из всех, кого я знаю. А Намджун — огромный, но мягкий, как плюшевый мишка. Ты против?! — рассмеялся Чимин, глядя на Ёнбока. Омега долго молчал, теребя край футболки. — А вдруг они посмотрят на меня и увидят… какой я… — омега не договорил. — Они увидят того, кем ты становишься, — ответил Чимин. — Ты не обязан идти. Но, может, попробуем? — Я буду рядом, если ты согласен, — Хосок осторожно улыбнулся. Ёнбок кивнул. «Рядом» — это слово становилось для него якорем в его жизни.

***

Большой дом родителей Хосока стоял в тихом укромном месте. Большой сад с детскими качелями и песочницей, красивые подъездные дорожки, садовый домик. Когда Хосок и Ёнбок подъехали, навстречу уже выходил высокий, широкоплечий альфа с мягкой, почти застенчивой улыбкой. Ямочки на щеках, очки в тонкой оправе, руки с длинными пальцами — альфа выглядел скорее как университетский профессор, чем как глава семьи и врач. — Здравствуйте, — протягивая руку, сказал альфа. — Чимин много о вас рассказывал. Добро пожаловать, Ёнбоки. Ёнбок стоял на полшага позади Хосока, почти прячась за его спину. Но когда Намджун улыбнулся — открыто, без тени жалости и протянул руку — омега немного расслабился. — Не бойтесь, — сказал вдруг голос из-за плеча Намджуна. Из дома вышел Сокджин — красивый, ухоженный омега с лёгкой улыбкой на губах и с малышом на руках. Второй ребёнок, который был очень похож на первого, — держался за его штанину и с любопытством разглядывал гостей. — Мы не кусаемся. Только если я не забываю вовремя покормить Намджуна. Тогда он становится голодным и злым. — Неправда, — притворно обиделся альфа. — Я становлюсь голодным и грустным. Это разные вещи. Ёнбок неожиданно хмыкнул — почти смешок, сдавленный, но первый, настоящий. Они прошли в гостиную. Большие окна, мягкий диван, повсюду детские игрушки, книги и цветы в горшках. Пахло домашней выпечкой. — Я испёк пирог, — сказал Сокджин, усаживая гостей. — Чимин сказал, что вы любите сладкое, Ёнбоки. Только без шоколада. Мы тоже не едим. Он говорил так просто, так обыденно, будто Ёнбок был просто другом, зашедшим на чай. Ни тени напряжения, ни неловкости. И это подкупало больше всего. — Я… да, люблю, — ответил омега, садясь на диван. Хосок сел рядом — близко, но не вплотную, оставляя пространство. Дети — альфочка и омежка — подбежали к Ёнбоку, уставились на него огромными глазами. — Ты каси-ивый, — сказал омежка, показывая пальцем. — Папа, он каси-ивый, — мальчик обернулся к только что вошедшему, красивому омеге. — Здравствуйте. Меня зовут Тэхен, — улыбнулся омега. — Здравствуйте, — очень тихо сказал растерявшийся Ёнбок. Он смотрел на детей и не мог отвести взгляд. Такие маленькие, такие беззащитные. Они жили в безопасности, не зная, что такое темнота подвала и запах чужих рук. И омега впервые осознал, что в этом есть и его заслуга. — Можете поиграть с ними или просто разговаривать. Они умнички, — гордился внуками Сокджин. Ёнбок испуганно посмотрел на Хосока. Тот едва заметно кивнул. — Я… я никогда не играл с такими маленькими, — признался омега. И у Ёнбока внутри что-то перевернулось — защемило в груди, жгло под рёбрами. «Я тоже мог бы… когда-нибудь…» Он отогнал эту мысль, которая жгла его сердце. ... Вечер прошёл в тёплых разговорах, в детских играх. Они сидели за столом и кушали очень вкусные блюда, приготовленные заботливыми руками хозяев дома. Слушали, как дети визжат в соседней комнате, играя. Говорили о жизни. О том, как больно, когда тебя ломают. И о том, как долго и трудно собирать себя заново. Но можно… Можно. Ёнбок узнал, что и Намджун, и Сокджин врачи. У них своя клиника и они с удовольствием помогут молодому омеге пройти обследование. Когда Хосок и Ёнбок уже собирались уходить, Намджун крепко пожал руку сыну, а Сокджин обнял Ёнбока — невесомо, но надёжно. — Приезжайте в любое время, — сказал он. — У нас всегда есть место за столом. Или на диване. Или в ванне, если дети вас достанут, — рассмеялся старший омега. — У нас прекрасный сад. Мы будем рады, если ты станешь членом нашей большой и дружной семьи. Ёнбок улыбнулся — уже без страха. — Приедем. Обязательно приедем, — Ёнбок не выдержал. Слёзы хлынули — тихие, горячие, солёные. Он уткнулся лицом в плечо Сокджина — такого милого, доброго и заплакал, освобождаясь от ещё одного слоя боли. Старший омега не говорил ничего. Просто обнял его и держал, пока Ёнбок не затих. — Спасибо, — прошептал омега. — Спасибо вам всем. — За что? — удивился Тэхен. — За то, что не смотрите на меня как на... — Ах, молодой человек, — усмехнулся Намджун, не давая омеге закончить. — Мы все люди со своими шрамами. У кого-то шрамы снаружи, а у кого-то внутри. Но это не делает нас менее достойными любви. Запомните это — вы достойны самого лучшего в этой жизни.

***

Вечером, когда Хосок и Ёнбок вернулись домой, омега долго стоял у окна, глядя на звёзды. — Хосок, — сказал он тихо. — М? — альфа подошёл ближе, остановился в шаге. — Я, кажется, начинаю верить. Не совсем. Не до конца. Но начинаю, — он повернулся, и в его глазах горел такой тёплый, живой свет, что у Хосока перехватило дыхание. — В себя. В то, что я могу. В то, что я… не сломан навсегда. — Ты никогда и не был сломан, — сказал Хосок, делая шаг вперёд. — Деревья тоже гнутся от ветра. А потом распрямляются. И становятся только сильнее. Ёнбок шагнул навстречу. Сам. Без страха. — Обними меня, — попросил он. И Хосок обнял. Крепко, надёжно, всем телом, всем сердцем. В маленькой квартире на первом этаже пахло магнолией, доверием и выздоровлением.