Чужие берега

За окнами дома медленно кружился первый снег. Сеул, обычно суетливый и бетонный, сегодня превратился в рождественскую открытку: тяжелые белые хлопья бесшумно оседали на ветках деревьев, на крышах машин и на ступеньках, ведущих к их крыльцу. Огромный особняк Кимов давно не слышал столько шума. Чонгук и Хосок давно стали взрослыми и улетели из родительского гнезда. И хотя им было уже почти по тридцать лет, никто из них не торопился обзаводиться семьями. Намджун и Сокджин пропадали в клинике, чтобы не слышать тишины пустого дома. Они не могли позволить себе завести даже собаку, понимая, что та постоянно будет одна в пустом доме. Но сейчас этот огромный особняк изменился до неузнаваемости. Детские голоса разносились не только по дому, но и по всему саду. Топот маленьких ножек оживил шикарный особняк. Совместные завтраки с пожеланиями доброго дня, теплые беседы за ужинами, когда каждый рассказывал о прошедшем дне, счастливые взгляды, нежные улыбки. Сокджин был на седьмом небе от счастья.

***

Тэхен стоял у панорамного окна гостиной, прижав ладонь к холодному стеклу. Его дыхание оставляло на стекле мутное пятно, через которое было видно, как мир за окном становится белее и тише. Еще год назад в это же время он боялся снега. Там, в той параллельной жизни, снег был предвестником холода, голода, боли. Но сейчас… сейчас Тэхен позволил себе выдохнуть. Свободно, легко, словно сбрасывая весь груз страха за всю свою жизнь и жизнь своих детей. Тэхен набрал в грудь чистого, согретого домашним теплом воздуха, чтобы только никто не увидел его блеснувших хрусталью глаз. — Мама! Мама! Смотли! — маленький Сомин влетел в комнату, с разбегу чуть не впечатавшись носом в стекло. Его щеки горели румянцем, а в огромных глазах отражалось всё зимнее небо. — Ты видел? Это феи лассыпали сахал! — прокричал он, подпрыгивая. Тэхен рассмеялся тем самым смехом, который когда-то забыл, а теперь ему хотелось делиться своей радостью и смехом каждый день. Смеяться от души, радоваться за счастье своих, ставшими родными, людей, живущих в этом доме, принадлежащих этой семье. Омега подхватил Сомина на руки, и малыш тут же обвил его шею тонкими ручками. — Феи, говоришь? — переспросил Тэхен, щекоча его нос своим. — А кто тебе про фей рассказал? — Дедуфка Дзини! — гордо заявил Сомин и тут же зашептал на ухо: — Он сказал, что это секлет, но ты же мой самый-самый и бойше никому не ласказешь! Тэхен поцеловал сына в макушку, вдыхая запах детского шампуня — сладкий, как карамель. И в груди сердце забилось быстрее. «Вот оно. Вот мое настоящее. И никто, никто не сможет отнять это у меня снова». Из кухни доносился голос Джимина, который восседал на кухонном столе, чем приводил в ужас Намджуна, и командовал парадом: — Я буду есть тойко класную глазуй! Тойко класную! И кофетки, и посыпку, и... — А твой животик? — ласково перебил его Намджун, вытирая муку со щеки. — Твой животик тоже хочет красную глазурь? Джимин задумался, склонив голову набок, как нахохлившийся воробушек. Потом серьезно кивнул: — Животик казал «да». Сокджин, стоящий у плиты в фартуке с рождественским принтом, обернулся и бросил на Намджуна взгляд, в котором плясали такие же чертики, как у малыша. Вся большая семья готовилась к Рождеству так, будто это был главный праздник в истории всего человечества. За три дня до сочельника Тэхен лично написал приглашения. Хотя ему и помогал Сокджин, но идея, текст и исполнение были Тэхена. Не в мессенджере — нет. Они купили плотную бумагу цвета топленого молока и перьевую ручку. «Дорогому Хосоку и самому лучшему омеге Ёнбоку. У нас будет снег, елка с подарками и ваше любимое печенье, которое испечет сам уважаемый Чон Чонгук собственноручно. Ждем с нетерпением. Не смейте отказываться. Ваш Тэхен, и вся наша шумная компания». Письмо для Чимина и Юнги было другим — более нежным. Тэхен долго подбирал слова, но в итоге написал просто: «Чимини, мы испечем для тебя целую гору макаронс. Юнги-хён, мы купили тот самый коньяк, который ты так любишь. Приезжайте, пожалуйста. Нам вас очень сильно не хватает. Ваш Тэхен и все, все, все». Он сам отвез конверты на такси, вдохнув морозный воздух полной грудью. Возвращаясь, он думал о том, как странно устроена судьба. Всего несколько месяцев назад он боялся собственной тени. А сейчас... Сейчас он умеет читать и даже немного писать — как оказалось, у Тэхена очень красивый подчерк. Он сам подписал конверты и придумал слова, сам отвез, впервые в жизни без сопровождения. И сейчас возвращается на такси обратно. Домой. Когда Тэхен вернулся, дом уже вовсю гудел. Сверкали гирлянды — Намджун с Сокджином повесили их так много, что казалось, будто внутри и снаружи поселилось маленькое северное сияние. Пахло корицей, имбирем, мандаринами. Где-то среди этой суматохи Тэхен поднялся наверх, в свою комнату. В дальнем углу шкафа висело платье, упакованное в тонкий шелк. Он помнил тот день в торговом центре с Чимином — как стоял перед зеркалом, как дрожал, касаясь нежнейшей ткани цвета сирени — смеси фиолетового, розового и голубого — расшитой мелкими кристаллами. Тогда, казалось, в другой жизни, он чувствовал себя все еще женщиной. Сейчас, глядя на платье, он провел пальцами по мужским плечам, по груди, посмотрел на тонкие, но все же мужские ладони. — Я больше не она, — тихо сказал омега своему отражению. И в его голосе больше не было горечи — лишь принятие. В зеркале стоял омега-мужчина — высокий, красивый, с глазами, в которых больше не было страха. Он впервые осознал это до конца. В этом мире он был другим. И любил по-другому. И любил другого. Тэхен бережно снял платье с вешалки, провел ладонью по прохладной ткани. Он не хотел его выбрасывать — оно этого не заслуживает. Но и надевать... нет. Омега спустился вниз. Бабушка как раз пыталась дотянуться до верхней полки за банкой с цукатами, бормоча что-то о том, что «эти проклятые высокие шкафы придумал дьявол». — Хальмони, — тихо позвал Тэхен. Женщина обернулась, нежно улыбнувшись. Но когда увидела в его руках сверкающую ткань, её морщинистое лицо разгладилось, а глаза округлились в удивлении. — Ох... Что это, милый? — Это вам, — Тэхен осторожно развернул платье. Свет от гирлянд попал на кристаллы, и по кухне разлетелись маленькие радуги. — Примерьте? Оно будет сидеть на вас, как королевская мантия, я уверен. — Ты с ума сошел, мой мальчик, — прошептала бабушка, и глаза её увлажнились. — Это же… для молодых... красивых... Для такой старухи... — Вы самая красивая женщина во всем мире, — твердо сказал Тэхен. — Пожалуйста, примите наш подарок. Это от всех нас. Тэхену пришлось уговаривать еще несколько минут, пока в разговор не вмешался Сокджин. Через несколько минут бабушка вышла из своей комнаты, и даже вечно серьезный Намджун замер с открытым ртом. Платье сидело на ней идеально — оно скрывало все, что нужно скрыть, и подчеркивало все, что еще можно подчеркнуть. Бабушка вдруг стала похожа на героиню старого кино — гордая осанка, блеск в глазах, легкий румянец. — Боже мой, — выдохнул Сокджин. — Хальмони, вы нас всех уделали. Женщина растерянно провела ладонью по юбке и вдруг выпрямилась, будто сбросила десяток лет. — А знаете что, — сказала она голосом, в котором вдруг прорезалась молодая задорная девчонка. — Еще в моем возрасте можно быть красивой, — ее голос дрогнул на последнем слове. — Давайте я отнесу чай, а вы все рты закройте, а то мухи налетят. Они рассмеялись все вместе — счастливые, радостные, гордые, что смогли помочь прекрасному человеку, сделать ее жизнь хоть чуточку счастливой и безопасной.

***

Вечером все собрались. Хосок приехал с Ёнбоком, который немедленно был пойман в плен Сомином и Джимином. Чимин ворвался в дом с морозным ветром и огромным количеством подарков, а следом, пряча улыбку в шарф, вошел Юнги. — Я только ради коньяка, — сказал он как всегда с флегматичной полуулыбкой, сел у камина и умудрился уснуть под шум и гам, словно согревшийся после холодной улицы кот. И все понимали, что альфа только с дежурства, поэтому старались быть хоть чуточку тише и дать ему хотя бы часик подремать.

***

За столом было тесно — и от этого по-особенному тепло. Длинный деревянный стол, который практически никогда не использовали, ломился от яств. Пулькоги, корейская жареная курица, ттоккук, чон, утка по пекински, манду с разными начинками, имбирные пряники в виде человечков, которые дети тут же обезглавили, и огромный клубничный торт , который Сомин и Джимин украшали лично, так что он напоминал очень странный архитектурный эксперимент. — Я хочу тост! — объявил Сомин, влезая на стул с ногами (Нееееет, — подумал Сокджин, телевизор — это зло! В который раз обещая себе ограничить Сомина в просмотре телевизора). — Ты не умеишь тосты говолить, — авторитетно заявил Джимин, жующий пряник. — Умею! — надулся омежка. Он поднял свой маленький стакан с яблочным соком и громко, на весь дом, прокричал: — Чтобы все были моими длузьями! И чтобы снег не таял! И чтобы папой был Чогук... — он замялся и опустил глазки то ли смутившись, то ли пытаясь не заплакать! За столом все улыбнулись, но никто не засмеялся. Они подняли свои бокалы, чокаясь друг с другом, в особенности с мальчишками, поздравляя и желая счастливого Рождества, счастливого Нового года. — За исполнение желаний! — тихо прошептала женщина, опустив голову, чтобы никто не увидел ее счастливых слез. А потом, ближе к полуночи, когда дети, наконец, уснули прямо на ковре под елкой, обнявшись, Чонгук, Тэхен и Чимин вышли на крыльцо. Снег все ещё шел — густой, мягкий, завораживающий. — Тэхен-а, — тихо позвал Чимин, толкая его плечом. — Ты счастлив? Тэхен смотрел, как снежинки тают на его ладони. Внутри, где-то в солнечном сплетении, жила тихая-тихая грусть. Грусть по той женщине, которой он больше не был. Грусть по тем потерянным годам. Но вокруг пахло мандаринами и хвоей, Чонгук был рядом, Юнги уснул в бабушкином кресле, как, впрочем, и Ёнбок на плече Хосока на диване. Намджун нежно обнимал мужа, стоя в гостиной у окна. И где-то глубоко, на самом дне души, та девочка из параллельного мира — та, что панически боялась мужа — улыбнулась. Она поняла, что ее боль была не зря. Потому что сейчас... сейчас Тэхен взял Чонгука за руку и сказал: — Счастлив. Как никогда раньше. Снег падал на их сплетенные пальцы и медленно таял. А где-то в доме Сомин во сне крикнул: «Феи, еще сахалу!» — и Джимин перевернулся на другой бок, прижимаясь к теплому боку брата. Это было их Рождество. Первое из многих потом. Светлое, шумное, в чем-то возможно нелепое, но абсолютно настоящее. И никакие другие миры не могли дать Тэхену большего счастья, чем этот — пахнущий печеньем, которое приготовил Чонгук, запахом его счастливых детей и снегом.

***

Хрупкая, седая женщина сидела в тишине своей комнаты, на мягкой, чисто застеленной кровати, и смотрела на падающий снег за окном. Праздник закончился. Все вместе убрали еду в холодильник, а то, что не вместилось раздали Хосоку с Ёнбоком и Чимину с Юнги. Не пропадать же продуктам. Сокджин предлагал им остаться, но они решили, что дома отдохнут лучше. Руки женщины, чуть подрагивая, лежали на коленях. Она смотрела в окно, и боялась лечь в постель и уснуть. Хоть сегодня и Рождество, и все получают подарки, но женщина не ожидала, что ей сделают такой подарок. Она вообще не ждала ничего. То, что она живет в доме этих людей — самый главный подарок в ее жизни. Она коснулась тонкими пальцами платья и воспоминания затопили ее сердце. Она смотрела на диск луны и ей хотелось хоть кому-то высказать свою боль, которая все еще рвала душу на части. Она помнит тот день. Тот самый первый день, когда осталась без матери. Сколько ей было? Она не знает. Зимы и лета сошлись в одном бесконечном дне — в сырости и грязи под мостом. — Мама крепко прижимала меня к себе, прощаясь в тот день навсегда, — женщина смотрела на светящуюся луну, не отводя взгляда, рассказывая свою боль. — Она смотрела с болью и виною в мои глаза, понимая, что оставляет одну в этом странном мире мужчин… Она хотела спастись от голода, от холода, от того страшного человека, который хотел продать меня еще в младенчестве.... — женщина тяжело вздохнула, переводя дыхание. — Мы спаслись из нашего мира, где за каждым углом ждала смерть, но попали в клетку другого рода. Здесь, в этом сияющем городе, все мужчины. Абсолютно все. Я росла, видя только мужские лица, слыша только грубые мужские голоса. А мама... она была единственной женщиной, которая научила меня прятаться и выживать... Нам пришлось научиться быть невидимками. Мы боялись всего. Шага в сторону, лишнего взгляда. Работать? О чем ты. Любое место, где есть люди, означало опасность. Мы жили как тени. Перебивались случайными заработками мамы, где не спрашивали кто она и откуда… пока могли. Потом... потом её не стало, и я осталась одна. Подросток в непонятном мире. И началась моя настоящая жизнь. Жизнь под мостом. Холод бетонных плит вместо постели. Поиски еды в мусорных баках позади дорогих ресторанов… Выброшенные кем-то объедки казались пиршеством, — уголок губ искривился в скорбной улыбке. — Годы шли, складываясь в десятилетия. Мои волосы поседели, спина согнулась. Я научилась сливаться со стенами, становиться частью городского пейзажа, грязной тряпкой, которую никто не замечает... Десятилетия одиночества. Десятилетия страха... Седая женщина улыбнулась, подумав о семье, которой у нее никогда не было, но которая появилась у нее таким мистическим образом… — Сначала появилась хрупкая Тэхи с двумя крошечными ангелами. Потом появились будто из сказки все вы... — шептала в ночь женщина, будто обращаясь к хозяевам дома. — Я до сих пор боюсь прикасаться к этой еде. Боюсь лечь на эту мягкую кровать. Кажется, стоит расслабиться — и всё исчезнет. Это сон… а должен быть кошмар… Женщина улыбается, думая о малышах. Она вспомнила, как сегодня в гостиной альфочка, пыхтя, пытался забраться к ней на колени, а омежка тянул за рукав, требуя внимания. — Но вот они — эти двое маленьких разбойников. Им скоро уже три. Они не знают моей истории. Для них я не бродяжка, не отброс общества. Я — бабушка. Их «хальмони». Посмотрите на этого маленького Сомини, он командует мной похлеще любого генерала. «Баушка, дай сок!», «Баушка, ласкази каську!». А этот хитрец Джимини — он знает, что если сделать самые жалобные глазки на свете, я дам ему лишнюю конфету… — женщина вздохнула. — Они приносили мне еду. Своими крошечными ручонками кормили меня с ложки, когда я была слишком слаба после болезни. Омежка так переживал, что даже плакал тихонько в углу, думая, что я его не вижу. Альфочка же наоборот, подбадривал: «Баушка синая, она поплавится!» — слезы текли по щекам женщины безостановочно. — В их глазах нет брезгливости. Нет страха. Только чистое, незамутнённое доверие. И любовь. Такая простая, такая безусловная… Эти люди подарили мне дом, которого у меня не было всю мою жизнь. Они дали мне имя. Теперь я снова кто-то. Я — хальмони. Хранительница их секретов, рассказчица старых историй, человек, которому можно доверить самое дорогое — свою маленькую ладошку. Может, ради этого стоило пройти через весь тот ад? Чтобы в самом конце пути найти не золото или власть, а вот это. Тепло детских рук. Тихий вечер. И осознание того, что твоя жизнь наконец обрела смысл. Я буду беречь вас. Буду защищать. Пока хватит сил. Потому что теперь у меня есть то, что нужно защищать...

***

Дом постепенно затих. Снаружи всё ещё падал снег, и его белая тишина проникала в комнаты сквозь неплотно закрытые шторы, окрашивая всё вокруг в молочный, призрачный свет. Тэхен стоял в дверях спальни. Их с Чонгуком спальни. Сегодня всё должно было случиться впервые. Не впервые в жизни Тэхена — нет. Его тело помнило прикосновения. Его кожа помнила тяжесть чужого тела, помнила, как её сжимали, помнила боль, которую называли «любовью». Там, в том мире, в том теле женщины, она была вещью. Игрушкой для монстра, который брал, не спрашивая. И сейчас, когда Чонгук — его альфа, его Чонгук, который избавил их с детьми от монстра — вошёл следом и мягко закрыл дверь. Тэхен чуть вздрогнул. Не от страха перед Чонгуком. От страха перед воспоминаниями. — Тэ? — голос альфы был тихим, обволакивающе теплым. Он не сделал ни одного резкого движения. Замер у двери, прислонившись плечом к закрытой двери. — Мы можем не делать ничего. Мы можем просто лечь и спать. Или смотреть на снег. Или говорить всю ночь. Тэхен обернулся. В полумраке лицо Чонгука казалось чуть старше — мягкие черты, тёмные глаза, в которых сейчас не было ничего, кроме вопроса. — Я хочу, — прошептал Тэхен и сам удивился тому, как хрипло это прозвучало. — Боги, Чонгук, я так хочу. Но я… Он не договорил. Как объяснить? Как рассказать о том, что каждый раз, когда он закрывал глаза, его тело вспоминало не Чонгука. Оно вспоминало того, кто не знал слова «нет». Того, кто считал, что женщина — всего лишь дышащий предмет… Чонгук медленно, словно подходил к испуганному зверьку, сделал шаг. Потом ещё один. Он не протягивал рук — он просто был рядом, сел на край кровати. — Ты дрожишь, Тэхен. Потому что все еще боишься. Не доверяешь. Не мне — себе, — альфа говорил тихо, медленно. — Позволь себе, но не заставляй. Ты вправе открыть новую дверь, которую можно открыть, но можно и не открывать. Ты можешь не объяснять, а можешь объяснить. И если хочешь что-то сказать — я слушаю. Тэхен опустился рядом. Кровать мягко прогнулась под их тяжестью. Он смотрел на свои руки — длинные пальцы омеги, мужские, но изящные. Не те руки, что были у той женщины. Другие. — Там, — начал Тэхен, и голос его прервался. — В той жизни. Он… не спрашивал. Он просто брал. И я должна была молчать. Должна была улыбаться. Потому что он говорил, что любовь — это боль. Что если мне не больно — значит, я его недостойна. Тэхен замолчал, вцепившись пальцами в одеяло. — А сейчас я в другом теле, Чонгук. Я мужчина. Омега, мужчина. И я не знаю… — он поднял глаза, и в них стояли слёзы, но не слабости — невероятной, почти нечеловеческой смелости. — Я не знаю, что будет, когда ты меня коснёшься. Я боюсь, что моё тело выберет то воспоминание. А не тебя. Чонгук медленно выдохнул. Он не торопился. Снял с себя свитер — неспешно, просто чтобы показать: смотри, я тоже уязвим. Потом стянул футболку. Татуировки на его руке, красиво смотрелись в лунном свете. — Можно я тебя обниму? — спросил он… Не сделал — спросил. Тэхен кивнул, чувствуя, как горло сдавливает спазм. Объятия — это безопасно. Объятия — это не то. Объятиями его в том мире никогда не баловали. Чонгук медленно обхватил его руками словно хрупкую вещь, как что-то бесконечно ценное. Он прижал Тэхена к своей груди, где гулко и ровно билось сердце. И они просто сидели так. Минуту. Пять. Десять. — Ты пахнешь страхом, — тихо сказал Чонгук, уткнувшись носом в его волосы. — Не тем, который перед опасностью. Другим. Старым. — Прости, — выдохнул Тэхен. — Не смей, — голос Чонгука стал твёрже, но не жёстче. — Никогда не извиняйся за то, что тебе сделали другие. Ты достоин быть счастливым. И это не твоя вина, а тех, кто это сделал. Но сейчас — позволь себе забыть все то, что было раньше. Пожалуйста, позволь подарить тебе счастье и свою любовь. Альфа отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. И спросил снова: — Что тебе нужно, чтобы почувствовать себя в безопасности? Скажи. Все, что угодно. Тэхен думал долго. В той прошлой жизни его никогда не спрашивали. Никогда. — Говори со мной, — наконец выдавил он. — Всё время. Чтобы я слышал твой голос. — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук. — Ты мой омега. Омега, которого я люблю. И я вижу тебя. Настоящего. Пусть не до конца, доверившегося мне, но я вижу твои старания, твое желание. Он снова поцеловал омегу — на этот раз в лоб. — Я буду прикасаться к тебе медленно, — шептал альфа. — Очень медленно. Так, чтобы ты мог остановить меня в любой момент. Одно слово — и я отойду. Даже если ты скажешь это в последнюю секунду. Тэхен кивнул, чувствуя, как по позвоночнику разливается странное тепло — не похожее на то, что он помнил. Это было… ожидание… Не страх... Первый поцелуй был в запястье. Чонгук взял его руку, перевернул ладонью вверх и прижался губами к тонкой коже, где бился пульс. Потом ещё один — выше. Потом — на сгибе локтя. — Твоя кожа, — прошептал Чонгук. — Она пахнет снегом и чем-то сладким. Ирисками, которые ты воруешь у Джимина, когда думаешь, что никто не видит. Тэхен нервно усмехнулся — и это был первый правильный звук. Чонгук двигался так, будто изучал карту нового мира. Каждый сантиметр тела Тэхена получал своё время. Своё «здравствуй». Он расстегивал пуговицы рубашки омеги — одну за другой, проговаривая вслух: — Это твоя ключица. Красивая. Я хочу её целовать каждый день, — поцелуй. — Это твоя грудь. Ты стесняешься её, но она идеальна, — дыхание на кожу, от которого Тэхен выгнулся, не понимая — от удовольствия или от неожиданности. — А это… — Чонгук коснулся губами соска, и Тэхен судорожно вздохнул, вцепившись ему в плечи. — Слишком? — тут же спросил альфа, поднимая голову. — Нет, — выдохнул Тэхен. — Просто… я не знал, что так бывает. — Что именно? — Что меня могут касаться, и мне не будет… больно. Чонгук замер. На его лице мелькнуло что-то — боль, ярость, отчаяние, — но он подавил всё это, спрятал глубоко, оставив на поверхности только любовь. — Тэхен, — сказал он твёрдо. — Послушай меня. Всё, что я буду делать — только ради твоего удовольствия. Если тебе что-то не нравится — говори. Если нравится — говори. Но молчать не смей. Слышишь? — Да, — прошептал Тэхен, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Он не знал, почему плачет. От счастья? От облегчения? От того, что его наконец-то спрашивают? Они двигались дальше. Чонгук аккуратно снял с него рубашку, и Тэхен на секунду закрыл глаза, ожидая привычного — грубого рывка, приказа «не дёргайся». Но Чонгук просто положил ладони ему на талию — широкие, тёплые ладони, которые учили держать палочки маленького Сомина. — Смотри на меня, — попросил он. — Ты такой красивый сейчас. Весь в лунном свете, словно жидкое золото разлилось на твоей коже. Тэхен открыл глаза. Чонгук смотрел на него не как на добычу. Не как на вещь. Как на чудо. И это было так непривычно, что внутри, там, где жила та, прошлая, разбитая женщина, что-то треснуло. Не больно. Освобождающе. Когда они наконец оказались обнажёнными, когда кожа соприкоснулась с кожей — жар альфы, всегда горячее омежьего, — Тэхен замер, ожидая, что сейчас его перевернут, согнут, возьмут без спроса. Но Чонгук просто лёг рядом, прижимаясь всем телом, и спросил: — Хочешь быть сверху? Или так? Или чтобы я? Как скажешь? Тэхен судорожно сглотнул. — Я… я не знаю, — признался он. — Я не умею... — Тогда будем учиться, — спокойно ответил Чонгук. — Сейчас. Прямо сейчас. Хочешь, я начну, а ты скажешь «да» или «нет» на каждое движение? — Да, — прошептал Тэхен, чувствуя, как внутри распускается что-то огромное, тёплое, похожее на первый подснежник через вечную мерзлоту… Тэхен терялся в ласках альфы. Он уже плохо соображал, что с ним происходит. Волна удовольствия захлестнула ее. Чонгук входил в него медленно. Так медленно, что Тэхен мог бы сосчитать каждое мгновение. Он останавливался, когда видел, как омега зажмуривается — не от боли, от переизбытка чувств. Спрашивал: «Продолжать?» И продолжал только после кивка. Тэхен вцепился в его плечи, и вдруг заплакал — громко, навзрыд, не в силах остановиться. Потому что это было хорошо. Впервые в жизни — хорошо. Без страха. Без унижения. Без ощущения, что он никто. — Плохо? — голос Чонгука дрогнул. Он замер, не смея шевельнуться. — Хорошо, — всхлипнул Тэхен. — Так хорошо, что я боюсь… боюсь, что это сон. — Не сон, — Чонгук поцеловал влажную щёку, потом уголок губ, потом — в губы, нежно, как не целовал ещё никогда. — Я здесь. Я с тобой. И я никуда не уйду. Альфа двигался внутри омеги, но не как собственник, не как захватчик. Чонгук двигался так, как будто тело омеги было святыней. — Ты мой, — прошептал Чонгук, когда ритм стал быстрее и глубже. — Но не потому, что я тебя забрал. Потому что ты сам выбрал остаться. Каждый день. Каждую минуту. Тэхен выгнулся дугой, чувствуя, как внутри нарастает незнакомое, огромное, как океан — удовольствие. Не то болезненное, терпимое, к которому он привык. Настоящее. Светлое. — Чонгук, — выдохнул он, теряя голос. — Чонгук, я… я не понимаю… мне кажется… я… падаю… — Я тебя держу, — ответил альфа. — Падай. Я поймаю. И Тэхен упал — в первый раз в жизни не в пропасть, а в чьи-то руки… …После они долго лежали в темноте, переплетённые телами. Чонгук гладил его по спине, рисуя круги, и что-то тихо напевал — старую колыбельную, которую когда-то пел его папа. — Мне так хорошо, — вдруг сказал Тэхен, с удивлением. Чонгук крепче прижал его к себе. — Потому что это любовь, Тэхен. Не обладание. Не наказание. Любовь. — Я не знал, что она так ощущается, — признался омега в темноту. — Теперь знаешь. И запомни: так будет всегда. С каждым разом. Потому что я не тот, кого ты боялась. Прости — боялся. Тэхен поднял голову и поцеловал его в губы сам — впервые за ночь по собственной инициативе. Чонгук замер на секунду, а потом улыбнулся — так широко, что даже в темноте Тэхен это увидел. — Ты улыбаешься, — прошептал омега. — Ты меня поцеловал. Стоило ждать. Тэхен закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон — без снов, без криков, без монстров. Впервые за две жизни.