Чужие берега

Тэхен проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок. Тёплое, ровное дыхание. Знакомое. Безопасное. Он не открывал глаза — просто слушал. Чонгук спал рядом, обнимая его со спины, одна рука лежала на животе омеги, вторая — под подушкой. Тэхен медленно выдохнул и открыл глаза. Серая утренняя мгла за окном. Шторы не задернуты. Он всегда любил просыпаться с рассветом. Омега вспоминал вчерашний день. Сокджин укачивал Сомина, рассказывая ему сказки. Намджун, как всегда, отвлекался на решение каких-то важных дел по работе. Джимин устроил истерику из-за того, что ему не дали третью порцию мороженого. Обычная жизнь. Такая, о которой Тэхен не смел даже мечтать, когда жил в том мире, где был просто вещью. — Ты не спишь, — пробормотал Чонгук за спиной. Голос сонный, хриплый. — Ты тоже. — Я всегда просыпаюсь, когда ты перестаёшь дышать. Ты задерживаешь дыхание во сне. Плохая привычка. Тэхен улыбнулся в подушку. — Это от страха. Я привык бояться и прятаться. — Тебе не нужно больше бояться и не надо прятаться. Чонгук поцеловал его в плечо, через ткань пижамы. Потом ещё раз — выше, в обнаженную шею. Тэхен поёжился от нежности. — Который час? — Рано ещё. Думаю, все ещё спят. — А бабушка? — Наверное тоже, — Чонгук перевернул Тэхена на спину и навис сверху. Волосы упали на лоб, глаза ещё сонные, но уже с той искрой, которую Тэхен научился читать. — У нас есть час. Может, два. — Чонгук… — Я знаю. Ты боишься. Ты не хочешь, — Альфа поцеловал омегу в лоб и откатился на свою половину кровати. — Просто полежим. Тэхен почувствовал, как внутри закипают слёзы. Почему он всегда понимает? Раньше, с Чоном, не было такого. Чон брал, когда хотел. Не спрашивал. Не останавливался. А Чонгук… Чонгук всегда ждал. Даже когда его тело кричало «да», он ждал разрешения. Спрашивал. Смотрел в глаза. — Чонгук, — позвал Тэхен тихо. — М? — Я хочу. Но боюсь. — Чего? — Что если я… сломаюсь… Посреди… Заплачу… Увижу его лицо вместо твоего. Чонгук медленно сел на кровати, взял руку Тэхена и прижал к своей груди — туда, где билось сердце. — Чувствуешь? — спросил он. — Это я. Только я. Не он. Я не буду делать тебе больно. Я не буду спешить. Если ты скажешь «хватит» — мы остановимся. Если заплачешь — я выпью слёзы своим губами. Если увидишь его — скажи мне, и я буду говорить с тобой, пока он не исчезнет. — Ты правда не устанешь от этого? — Я не устану. Тэхен притянул его за шею и поцеловал. Чонгук поцеловал в ответ — осторожно, как будто омега был сделан из тончайшего хрусталя. Потом они снова легли. Обнялись. Ничего не делали — просто дышали вместе. И этого было достаточно. — Я люблю тебя, — сказал Тэхен в грудь Чонгука. — Я знаю, — Чонгук погладил его по волосам. — Я тоже… очень сильно тебя люблю. Люблю так, как будто до нашей встречи не жил и не дышал. В домик ворвался ураган по имени Джимин. И хотя ему еще не было трех, но он уже твёрдо знал: он — альфа, и его задача — защищать семью. Поэтому каждое утро он проверял, на месте ли мама (папа, нет, мама сказала теперь «папа», но язык не поворачивался), на месте ли Чонгук (который был лучше всех на свете, даже лучше, чем мороженое), и на месте ли брат. — Папа! — закричал Джимин, влетая в спальню. — Папа, ставай! Соми опять надей мою фуболку! Тэхен открыл глаза. Рядом Чонгук уже сидел — услышал топот еще со ступенек. — Джимин, — сказал Чонгук строго, — что мы говорили о стуке в дверь? — Тучать надо, — пробормотал Джимин, переминаясь с ноги на ногу. — Но это слочно! Соми… он… он… В дверях показался Сомин. Маленький, шустрый омежка, смышлёный не по годам. На нём действительно была футболка Джимина — чуть великоватая, с рисунком тигра. — Она касивая, — сказал Сомин спокойно. — Я хотей посто посмотлеть. — Ты не смотлел, ты адел! — возмутился Джимин. — А ты не кичи. Папа казал, что кичать — это не по-альфа-ски. Чонгук фыркнул и отвернулся, чтобы дети не видели его улыбки. Тэхен спрятал лицо в подушку — он тоже смеялся. — Так, — сказал омега, садясь. — Сомин, сними футболку и положи на место. Джимин, перестань возмущаться. Чонгук… — Да? — Альфа принял серьёзный вид, но чертики в глазах выдавали его с потрохами. — Сделай что-нибудь. Чонгук встал, подхватил обоих малышей — одного под мышку, второго на плечо — и вынес из домика. Джимин визжал от восторга, Сомин невозмутимо болтал ногами. — В ванную! — скомандовал Чонгук. — Чистить зубы. Умываться. Приводить себя в порядок. Через двадцать минут завтрак. Кто опоздает — получит кашу без ягод. — Я не опозаю! — крикнул Джимин, смеясь. — Я юблю кашу, — философски заметил Сомин, понимая, что никуда он от утренней каши не денется. Тэхен поднялся и пошел за этой шебутной бандой, прислушиваясь к звукам дома: плеск воды, детские голоса, шаги Чонгука в коридоре, тихое покашливание бабушки — она перебиралась в главный дом, потому что в отдельном крыле было слишком одиноко. Тэхен закрыл глаза и улыбнулся. За завтраком собрались все. Бабушка сидела во главе стола — теперь уже не в инвалидном кресле, а на обычном стуле, с тростью рядом. Нога срослась, гипс сняли, но ходить было ещё больно, но она улыбалась... всё чаще. — Джимин, — сказала женщина, — ешь палочками, не руками. Ты же будущий альфа. — Альфы едят уками, — заявил Джимин, вытирая рот рукавом. — Кто тебе сказал? — Чогук. — Чонгук тебя обманул, — фыркнул Намджун из-за газеты. — Альфы едят столовыми приборами, как все приличные люди. — Но Чогук не оманывает! — Джимин надулся. — Тогда почему он сам ест палочками? — спросил Тэхен. Джимин задумался. Сомин воспользовался моментом и стащил у брата ягоду из каши. — А ты, Сомин, — женщина перевела взгляд на младшего, — что ты делаешь? — Помогаю Димини не быть тостым, — невозмутимо ответил омежка. Чонгук поперхнулся чаем. Намджун уронил газету. Тэхен закрыл лицо руками. — Баушка так говолит, — пояснил Сомин. — Надо куфать цуть-цуть, чтобы быть касивым. — Я говорила про себя, — вздохнула бабушка. — Ты красивым будешь в любом случае. — Как папа? — Как папа, — подтвердил Тэхен, чувствуя, как теплеет внутри. Джимин нахмурился. — А я как кто? — Как Чонгук, — сказала бабушка. — Такой же сильный и справедливый. Мальчик расплылся в улыбке. Это было лучшее, что он мог услышать. После завтрака женщина позвала Тэхена на веранду. Дети остались с Чонгуком — строить замок из конструктора, хотя Джимин хотел строить полицейский участок, а Сомин — дворец. — Садись, — бабушка указала на стул рядом. — Поговорим. Тэхен сел, чувствуя себя нашкодившим учеником. Бабушка смотрела на него мудрыми, спокойными глазами. — Ты спишь плохо. Я слышу. У меня бессонница и я часто ночью выхожу в сад или брожу по дому. Ты ворочаешься, иногда плачешь во сне, — женщина внимательно посмотрела на омегу. — Думаешь о том, кого мы отправили в Пустошь. — Не хочу об этом говорить. — А надо, — женщина взяла омегу за руку. — Ты имеешь право на боль, Тэхен. Это не слабость. Это память. Но нельзя, чтобы память сжирала тебя заживо. — Он был моим мужем, — прошептал Тэхен. — Он сделал мне детей. Я ненавижу его, но иногда… иногда я вспоминаю, каким он был сначала. До того, как что-то пошло не так. И мне становится страшно. Потому что если он смог стать монстром, может, и я смогу? — Ты не он, — твёрдо сказала бабушка. — И никогда им не станешь. Потому что ты умеешь любить. А он — нет. — Откуда вы знаете? — Я прожила довольно много лет. Я видела добрых людей, которые становились злыми от боли. И злых, которые становились добрее от любви. Ты — из вторых. Посмотри на своих детей. Посмотри на Чонгука. Они — твоё зеркало. Если бы ты был монстром, они бы не светились рядом с тобой. Тэхен опустил голову. — Я боюсь, что Чонгук однажды устанет от моих страхов. — Чонгук? — бабушка усмехнулась. — Этот парень готов горы свернуть ради тебя. Он просыпается ночью, чтобы проверить, дышишь ли ты. Он учится готовить, хотя ненавидит готовку. Он разговаривает с детьми так, как будто они всегда были его собственными. Ты слепой, Тэхен? Он любит тебя… несмотря ни на что… и благодаря всему. — Я знаю. Но мне так трудно принять это. — Примешь. Со временем. А пока — позволь себе быть счастливым. Хотя бы иногда. С веранды было видно, как Чонгук возится с детьми в гостиной. Джимин забрался к нему на плечи, Сомин сидел на полу и раскладывал детали конструктора по цветам. Идеальный порядок в маленьком хаосе. Тэхен улыбнулся. — Спасибо, хальмони. — За что? — За то, что вы у нас есть. — Глупый, — бабушка погладила его по голове. — Это я должна вас благодарить. Вы дали мне дом. А я всего лишь говорю вам очевидные вещи. — Иногда очевидное сложнее всего увидеть. — Умный мальчик. Весь в меня. И они рассмеялись. *** Днём, когда Сокджин вернулся из клиники, он застал детей за важным занятием: они рисовали. — Что это? — спросил Сокджин, заглядывая через плечо Сомина. — Семя, — ответил омежка. — Вот я, вот Димини, вот папа Тэ, вот Чогук. — А почему Чонгук такой большой? — Потому что он синый, — Сомин подумал и добавил: — Как ты, дедуфка. Так баушка сказала, что ты — папа Чогука, а Чогук теперь наш папа. Значит, ты дедуфка. — Джимин, — позвал Сокджин, растрогавшись до слез. — Подойди. Джимин нехотя отложил карандаш. Он рисовал полицейскую машину. — Джимини, я хочу тебя кое о чём спросить. Как ты называешь Тэхена? — Мама? — Джимин нахмурился. — Или папа. Я путаюсь. — А хочешь, я объясню, почему правильно называть его папой? — Он же лодил нас. — В этом мире, — мягко сказал Сокджин, — мамами называют тех, кто родил, но если этот человек мужчина, его называют папой. Твой… тот, другой... он заставил Тэхена притворяться женщиной. Но Тэхен — не женщина. Он мужчина. И он твой папа. Настоящий. Джимин задумался. Это было сложно для его детского мозга. — А Чогук? — Чонгук — это… — Сокджин запнулся. — Чонгук — это тот, кто любит твоего папу и вас. Он хочет быть вашим вторым папой — отцом. Но это решать вам. Джимин посмотрел на Чонгука, который сидел на диване и листал финансовые отчеты по его автомастерской. — Я хочу, чтобы Чогук был папой, — твёрдо сказал Джимин. — Он ючше. — Лучше, чем кто? — Чем тот. Котолый похой. Сокджин вздохнул. — Тот, плохой, больше не придёт. Вы в безопасности. — А Чогук плидёт? — Чонгук живёт здесь. Он никуда не уйдёт. Джимин кивнул, забрал свой рисунок и подошёл к Чонгуку. Забрался на диван, устроился на коленях. — Чогук, — сказал он. — М? — Ты будишь нашим папой? Чонгук замер. Отложил финансовые отчёты. Посмотрел на Джимина — серьёзно, как на равного. — Если вы хотите. И если ваш папа Тэхен не против. — А я хочу! — закричал Сомин из-за стола. — Я тоже, — добавил Джимин. — Ты же нас зашисчаешь. И спишь с папой. И кашу валишь, и печение. И стлашные сказки ласказываешь. Хорошие папы так делают. — Значит, я папа? — Чонгук улыбнулся той редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась только дома. — Папа, — подтвердил Сомин, подходя и обнимая его за ногу. Чонгук притянул обоих детей к себе. Обнял. Прижал. — Тогда я буду самым лучшим папой на свете. Из кухни за этой сценой наблюдали Тэхен, Сокджин и бабушка. Тэхен плакал — в третий раз за день. От счастья. — Ну вот, — сказал Сокджин. — А ты боялся. — Я всегда буду бояться, — ответил Тэхен, утирая слезы. — Но теперь у меня есть причина не сдаваться. *** Вечером Намджун созвал импровизированный семейный совет. Сокджин принёс чай с печеньем. Бабушка устроилась в кресле с вязанием — Сокджин учил. Чонгук и Тэхен сели рядом, дети играли на ковре. — У меня к вам разговор, — начал Намджун. — Чонгук, я понимаю, что возможно я тороплю события, но мои внуки растут безотцовщиной. Да, они носят мою фамилию Ким, но ты считаешь, что это нормально. При живом то отце? Тишина. Тэхен побледнел. — Но… я их биологический отец, — растерялся Чонгук. — Официально — нет. Ты не сможешь их защитить по закону. Если с нами что-то случится… — Ничего не случится, — резко сказал Чонгук. — Чонгук, — мягко остановил его Сокджин. — Намджун прав. Мы должны думать о будущем. Тэхен смотрел на детей. Сомин строил башню из печенья. Джимин пытался поймать муху. — Я согласен, — сказал он. — Если дети не против. — Дети за! — тут же отозвался Джимин, не отрываясь от мухи. — Я тозе, — сказал Сомин, ставя печенье на место. — Но можно я буду Ким, а не плосто Сомин? — Ты сейчас и так Ким, — улыбнулся Намджун. — Ким Сомин. Звучит? А я хочу, чтобы ты был Чон Сомин. Что скажешь? — И Чон Димин, — добавил маленький альфочка. — Я буду полицейским. Как дядя Хосок. — Я буду доктолом, — сказал Сомин. — Как дедуфка Дин. — А кто будет главой семьи? — спросила бабушка, хитро прищурившись. — Чогук, — сказал Джимин. — Тэхен, — сказал Сомин. Дети посмотрели друг на друга. — Тогда обои, — решил Джимин. — Они же вместе спят. Значит, обои гавные. Чонгук и Тэхен переглянулись. Смех заполнил гостиную. — И еще. Прошу прощения, хальмони, но и у вас должно быть имя. Я буду рад предложить вам свою фамилию, но имя, я думаю вы должны выбрать сами. Женщина смотрела на Намджуна расширенными глазами и слезы неверия текли потоком из ее глаз. — Как же это? Как же… не… Сокджин и Тэхен сидели возле женщины. Они обняли ее с двух сторон, пытаясь успокоиться. — Хальмони, у вас должна быть медицинская страховка, у вас должно быть все то, что и у всех граждан Кореи. Наши юристы подготовили все документы по которым вы будете омегой-женщиной. Несколько сотен лет назад женщины-омеги существовали, как оказалось. Поэтому ваша идентификация не составила труда. Осталось вам выбрать только имя. Подумайте и скажите, времени достаточно, но тянуть с оформлением всех документов не стоит. *** Осенний вечер опускался на Сеул мягко, как одеяло, которое бабушка вязала для Сомина — долго, с любовью и с мыслью о том, чтобы укрыть им от всех холодов. В доме становилось тихо. Детей уложили спать. Сомин уснул мгновенно, зажав в кулачке игрушечного зайца, без которого даже не выходил на улицу. Джимин долго ворочался, потом позвал Чонгука. — Папа, — сказал он. — А ты плавда не уйдёшь? — Правда. — Никода? — Никогда. — Даже если я буду плохо себя вести? — Даже тогда. Джимин удовлетворённо кивнул и закрыл глаза. Чонгук постоял у двери, глядя на спящих детей. Потом вернулся в спальню, где Тэхен сидел на кровати с книгой, но не читал — смотрел в одну точку. — Опять думаешь о нём? — спросил Чонгук, садясь рядом. — Нет. О тебе. — Обо мне? — О том, как ты с ними разговариваешь, играешь. О том, как они тебя любят, как тянутся к тебе, — Тэхен отложил книгу. — Знаешь, я боялся, что они никогда не примут никого, кроме меня. Но они приняли тебя. Сразу. Без вопросов. — Потому что они умные, — сказал Чонгук очень серьезно. — Они видят, что я тебя люблю, я люблю их. — А ты любишь? — Безумно. — Докажи, — Тэхен с вызовом посмотрел на альфу. Чонгук притянул омегу к себе, затем уложил на подушки, укрыл одеялом. Обнял. Поцеловал в лоб, в нос, в губы — легко, как перышком прошелся по волосам. — Этого достаточно? — спросил он. — Пока да, — прошептал Тэхен. — А завтра повторишь. — Буду повторять каждый день, до конца жизни. За окном светила луна. Где-то в соседней комнате спала женщина с именем Ким СуЁн (нежность, вечность), в детской — два маленьких чуда, которые научились доверять заново. А в спальне на втором этаже двое — альфа и омега — обнимали друг друга, как самое дорогое в мире. Сокджин и Намджун остались вдвоём в малой гостиной — той, что была задумана как библиотека, но превратилась в комнату разговоров. Здесь пахло старыми книгами и тишиной. Сокджин сидел в кресле, поджав ноги, смотрел в окно, где моросящий дождь сменил вчерашний снег и рисовал на стекле бесконечные дорожки. Намджун вошёл с двумя кружками ромашкового чая — он всегда знал, что Сокджину нужно, даже когда тот молчал. — Ты сегодня не притронулся к ужину, — сказал альфа, ставя кружки на столик. — И не говори, что это из-за купленных токпокки. Ты их обожаешь. Сокджин слабо улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. Они у него были красивые — тёплые, карамельные, — но сейчас в них плескалась такая усталость, что Намджуну захотелось обернуть его в плед и никуда не выпускать до весны. — Думаю о Чимине, — признался Сокджин, беря кружку в ладони. — Ты видел его? — Видел. Он выглядел… опустошённым. — Не просто опустошенным, Намджун. Он выглядел так, будто его выжали, как лимон, и забыли выбросить шкурку, — Сокджин поставил кружку, не сделав глотка. — Он работает на износ. Пациенты, дежурства, ночные вызовы. Он психиатр, но кто лечит его самого? Намджун сел напротив, положив локти на колени. Он слушал всегда внимательно, но сейчас особенно — потому что Сокджин редко начинал разговоры первым. Если его омега заговорил, значит, боль достигла той границы, где молчать уже невозможно. — У Чимина нет никого, кроме нас, — продолжал Сокджин, и голос его дрогнул. — Его родители умерли, когда он был подростком. Он сам пробивался. Сам поступил в ординатуру. Сам купил ту квартиру-студию, где даже повернуться нельзя. И он омега, Намджун. Омега, который должен рожать детей, а вместо этого тащит на себе чужую психику день за днём. — Он сильный, — осторожно заметил Намджун. — Сильные ломаются тихо, — отрезал Сокджин. В его голосе вдруг прорезалась сталь — та самая, из-за которой пациенты в его отделении боялись его больше, чем своей болезни. — Я видел таких. Ты идёшь, идёшь, и кажется, что ещё чуть-чуть — и будет полегче. А потом падаешь. И подниматься уже не из чего. Намджун молчал, давая мужу выговориться. — Ему нужен отдых, — Сокджин встал и прошёлся по комнате, заложив руки за спину, словно на обходе. — Настоящий. Не неделя на море, где он будет всё равно проверять сообщения. А перезагрузка. Место, где за ним присмотрят, где его накормят, уложат спать, заставят пить витамины, — он остановился у окна. — Я хочу открыть в нашей клинике кабинет психологической перезагрузки. — Что ты имеешь в виду? — Намджун наклонил голову. — У нас есть помещение. Мой старый кабинет, который я не использую. Я всё равно больше не вернусь на полную ставку, если вообще вернусь, — Сокджин обернулся, и в его глазах горел тот самый фанатичный огонь, который когда-то заставил Намджуна влюбиться в него с первого взгляда. — Сразу говорю — не благотворительность, нет. Но для Чимина — бесплатно. И для Хосока, если надо. Ты видел его спину? Он держится, но у него скоро позвонки посыплются. — Хосок хотя бы своего омегу нашёл, — тихо заметил Намджун. — Нашёл, — Сокджин саркастически фыркнул. — Ёнбока. Который до сих пор не прошёл обследование, чтобы понять, могут ли они иметь детей. А ему уже не двадцать, Намджун. И Хосоку тоже. Если они хотят семью — нужно начинать вчера. Намджун смотрел на своего омегу — этого вечного двигателя заботы, который тащил на себе всех: Тэхена с его травмами, близнецов, бабушку, Чимина, Хосока, даже Ёнбока, который вчера еще был совсем чужим. — Ты хочешь уговорить Ёнбока пройти обследование, — сказал Намджун не вопросом, а утверждением. — Да. Хосок должен привести его туда, — Сокджин вернулся в кресло и устало откинулся на спинку. — Но для начала — кабинет. Комната с мягким светом, с креслами, с чаем. Где можно прийти и просто… выдохнуть. Без диагнозов, без рецептов. — Ты хочешь быть этим кем-то? — Я больше не могу работать в клинике как раньше. Не потому что разучился. Я нужен здесь. Тэхену с близнецами. Бабушке. Ты видел, как она вздрагивает, когда кто-то громко хлопает дверью? Она всю жизнь прожила в страхе, Намджун. Всю жизнь! Я не могу оставить её одну. Не после всего. Омега замолчал, сжав челюсть так, что заиграли желваки. — Ты злишься на меня? — спросил он тихо. — Что я бросаю карьеру? Что превращаюсь в домработника? — Ты превращаешься в того, кем всегда был, — поправил Намджун. — В человека, который лечит не болезнь, а душу. Разницы нет — пациент в больничной пижаме или ребёнок. Сокджин хмыкнул, но глаза его оставались грустными. — Я просто хочу, чтобы они все были счастливы. Чимин и Юнги. Хосок и Ёнбок. Чтобы у них были дети. Чтобы они знали, что такое держать на руках маленькое чудо и понимать, что ради этого стоит жить, — он посмотрел на Намджуна, и в этом взгляде было что-то такое, от чего сердце альфы пропустило удар. — Мы ведь знаем, да? Как это — ждать. Годами. И почти перестать надеяться. Повисла тишина. Дождь за окном усилился, и капли барабанили по подоконнику, как чьи-то торопливые шаги. Намджун медленно встал, подошёл к креслу и опустился на корточки перед Сокджином. Он взял его лицо в свои ладони — такие большие по сравнению с омежьим лицом — и заглянул прямо в глаза. — Сокджин, — сказал он голосом, в котором вибрировала едва сдерживаемая улыбка. — Ты думаешь, я не заметил? — Что? — Сокджин замер, как кролик перед удавом. — Сегодня утром ты вышел из кабинета омеолога. Я видел в клинике. Ты был бледный, но при этом… светился. Как лампочка, которую только что включили. Сокджин открыл рот, потом закрыл. Краска отхлынула от его лица, а затем прилила обратно — ярко-алым. — Ты… ты не мог видеть, — прошептал он. — Я пошёл, когда ты...был занят. — Да, я был занят, но не для своего мужа, — Намджун усмехнулся, но глаза его стали серьёзными. — Почему ты не сказал мне? Сокджин смотрел на него широко распахнутыми глазами, и в них стояли слёзы — не грустные, а какие-то растерянные, испуганно-счастливые. — Потому что я боюсь, — выдохнул он. — Мы столько лет ждали. Столько. Я уже смирился. Я думал, что наше время ушло. Что мы слишком старые, слишком уставшие, слишком… — он всхлипнул, и это был такой непривычный звук от всегда собранного Сокджина, что у Намджуна самого защипало в носу. — А теперь вдруг — это. И я не знаю, как тебе сказать. Вдруг что-то пойдёт не так? Вдруг я не смогу? Вдруг я… потеряю? — Ты ничего не потеряешь, — твёрдо сказал Намджун. — Потому что ты — не один. Мы вместе, Сокджин. Всегда. — Но дети! — почти выкрикнул Сокджин. — Близнецы Тэхена, бабушка, Чимин, Хосок, кабинет перезагрузки — я не смогу всё это тянуть и ещё… беременность! Намджун засмеялся — негромко, тепло. — Ты сейчас перечислил всех, кроме себя, — сказал он. — Когда ты уже научишься ставить себя в начало списка? — Никогда, — честно ответил Сокджин, вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Вот и я про то же. Поэтому я поставлю тебя туда сам. Намджун наклонился и поцеловал его в лоб — долго, благоговейно, как целуют святыню. — Ты беременный, — сказал он вслух, и это слово повисло в воздухе, тяжёлое и одновременно невесомое, как первый снег. — Ты и я. Мы сделали это. Наконец-то. Сокджин разрыдался — уже не скрываясь, не стесняясь. Он уткнулся лицом в плечо Намджуна, и альфа обнял его так крепко, как будто хотел защитить от всего мира: от дождя за окном, от страхов прошлого, от усталости, которая копилась годами. — Я люблю тебя, — прошептал Намджун в его макушку. — И я рад. Ты слышишь? Я счастлив, как никогда в жизни. Даже когда защитил диссертацию — нет, тогда было скучнее. — Ты дурак, — всхлипнул Сокджин, но при этом улыбался так широко, что улыбка, казалось, освещала всю комнату. — Самый счастливый дурак, — поправил Намджун. Он отстранился, заглянул в заплаканное, но сияющее лицо мужа и вдруг сказал шёпотом, словно делясь величайшим секретом: — А знаешь что? Кабинет перезагрузки мы откроем. Для Чимина, для Хосока, для любого, кому нужна будет помощь. Но сначала — ты. Сначала — наш ребёнок. А потом уже всё остальное. Идёт? Сокджин кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он прижал ладонь к своему животу — туда, где пока ещё ничего не чувствовалось, но уже теплилась новая жизнь, ещё крошечная, ещё почти нереальная. — Как ты догадался? — спросил он наконец. — У тебя изменился запах, — просто ответил Намджун. — Ты пахнешь утренним хлебом. И ещё чем-то… сладким. Как тогда, в нашу первую ночь. Только в сто раз сильнее. Сокджин фыркнул сквозь слёзы: — Ты говоришь, как герой дешёвой романтической новеллы. — А ты её пишешь в своей голове каждый день, — парировал Намджун. — Потому что иначе зачем тебе столько драмы? Они рассмеялись — оба, вместе, и этот смех смешался с шумом дождя, и стал теплее, и разогнал зимнюю тоску по всем углам. За стеной кто-то топнул — это бабушка пошла на кухню ставить чайник, не зная ещё, что скоро ей придётся вязать ещё один плед. В соседней комнате Тэхен напевал колыбельную проснувшемуся было Джимину, и голос его — низкий, омежий, убаюкивающий — плыл по коридору. А в малой гостиной два немолодых, уставших, бесконечно любящих друг друга человека сидели на диване, обнявшись, и держались за руки так, будто боялись отпустить. Потому что знали: чудеса случаются. Даже когда уже перестаешь в них верить. Даже когда за окном дождь. Особенно когда за окном дождь. *** Утром Джимин проснулся первым. Подкрался к спальне родителей (он теперь так и называл — «лодители», потому что «папа Тэхен» и «папа Чонгук» было слишком длинно) и заглянул в щёлку. Они спали, обнявшись. Чонгук, как всегда, защищал спину Тэхена. Тэхен улыбался во сне. Джимин кивнул своим мыслям, вернулся в детскую и разбудил Сомина. — Всё холошо, — сказал он. — Папы на месте. — Кто? — спросонья пробормотал Сомин. — Оба. Спи дайше. Сомин кивнул и снова уснул, сжимая зайца. Джимин лёг рядом и уставился в потолок. «Я буду самым сильным альфой, — подумал он. — Чтобы защищать их всех. Папу Тэхена. Папу Чонгука. Дедушку Намджуна. Дедушку Сокджина. Бабушку. И Сомина, который всё время ворует мои футболки». Он зевнул, потёр нос и закрыл глаза. За окном вставало солнце. Дом жил своей жизнью — тёплой, шумной, настоящей. И это было самое главное.