Чужие берега

Моя любовь — это ты...

Ночной Сеул спал за огромным панорамным окном. Город мерцал тысячами огней — далеких, холодных, равнодушных. Но где-то там, среди этих бетонных джунглей, в два часа ночи, всё ещё горели окна психбольницы, где Чимин, наверное, опять не спал, заполняя карты пациентов. Где-то Хосок делал расслабляющий массаж Ёнбоку, который снова выдраил всю квартиру до блеска. А здесь, в этой комнате, было тихо. Тихо и тепло. Намджун стоял у окна босиком на тёплом полу, прижавшись лбом к холодному стеклу. Позади него, в большой кровати с чуть смятыми простынями, спал Сокджин — его муж, его омега, его главное чудо последние двадцать пять лет. Спал и улыбался во сне. Беременный. Беременный !!! Намджун произнёс это слово про себя в сотый раз за сегодняшний вечер, и оно всё ещё не укладывалось в голове. Оно было слишком большим, слишком неправдоподобным, слишком… божественным. Он перевёл взгляд на тумбочку, где лежала очередная маленькая полоска теста — две розовые линии, которые изменили всё. Сокджин постоянно использовал тесты, всё еще не до конца осознавая, что под его сердцем растёт новая жизнь. Рядом лежала справка из омегологического кабинета, на которой сухим медицинским языком было написано: «Беременность, срок 6 недель, динамика положительная». Шесть недель… Маленькое сердце, которое даже на УЗИ пока разглядеть трудно. Маленькая жизнь, которая росла в его Сокджине — в том, кто столько лет лечил других, но так и не вылечил себя от желания стать папой. Намджун провёл ладонью по лицу и только сейчас заметил, что пальцы дрожат. Он не плакал много лет. Вообще. Последний раз — когда хоронил родных Сокджина. Тогда они стояли у двух гробов — брата Сокджина и его мужа. А рядом жались друг к другу перепуганные мальчишки: Хосок и Чонгук. Намджун и Сокджин, совсем ещё молодые, забрали малышей себе. Они не бросили их. Растили, вкладывая всю свою любовь и нежность, лечили детские простуды, собирали в школу, переживали первую любовь, первые ссоры, первые экзамены... Потом появился Тэхен — молодой омега с двумя детьми на руках и с таким страхом в глазах, что Намджун, увидев его впервые, подумал: «Его били. Долго. И не только тело». Они тогда посмотрели друг другу в глаза и сразу поняли, что просто не смогут оставить эту маленькую, потерянную семью на произвол судьбы. «Они наши, да?» — звучало тогда в отчаянном взгляде Сокджина. И Намджун только и смог кивнуть: «Да, наши, любимый, как скажешь…». Они дали им кров. Дали имя. Защитили от того монстра, который пришёл за ними из другого мира. Тело Тэхена изменилось, подстроилось под этот мир. Да и какая разница, кто ты, если ты — наш! А потом появилась бабушка. Старая, нищая, замёрзшая и больная, которой они так же дали кров и заботу. Она отказывалась нормально есть три дня, потому что привыкла выживать под мостом… И снова в глазах Сокджина он увидел бесконечное сострадание и готовность защищать.. Сейчас она пекла печенье и требовала, чтобы ей купили новые вязальные спицы, потому что старые «не того размера». Намджун улыбнулся. И вот теперь — это… Своё. Кровное. То, о чём они с Сокджином перестали мечтать слишком давно. Намджун помнил, как Сокджин, в начале, очень часто плакал в душевой, включив воду на полную, чтобы не слышал Намджун. Но Намджун слышал и ничего не мог сделать. Намджун отошёл от стекла и медленно, стараясь не шуметь сильно, подошёл к кровати. Сокджин лежал на боку, поджав колени к животу — привычная поза, которая когда-то казалась просто удобной, а теперь выглядела так, будто он защищает что-то очень важное. Защищает… Намджун опустился на край кровати и осторожно, одними подушечками пальцев, провёл по спине мужа — по позвонкам, которые выпирали слишком сильно, потому что Сокджин в последний месяц почти не ел, замотанный заботами о других и, как оказалось, токсикозом. — Прости, — прошептал Намджун в темноту. — Я должен был заметить раньше, что ты худеешь, бледнеешь. Что ты пахнешь по-другому…— и осторожно коснулся ладонью его щеки. Сокджин пошевелился во сне, что-то пробормотал — неразборчивое, тёплое — и неосознанно прижался щекой к руке Намджуна. Альфа смотрел на него и думал о том, сколько всего они прошли. Двадцать пять лет официально вместе. Двадцать пять лет, за которые они вырастили чужих детей, дали кров обездоленным, вытащили из ада тех, кто уже не верил в спасение. Они построили клинику, спасали жизни, теряли пациентов, держали друг друга за руки на похоронах и праздновали дни рождения в маленькой квартирке, зато своей. И ни разу, ни разу за эти двадцать пять лет Намджун не пожалел о том, что выбрал Сокджина. — А ты выбрал меня, — прошептал альфа, улыбаясь собственным мыслям. — Дурак. Мог найти кого-то помоложе, побогаче, поспокойнее. А нашёл меня — вечно занудного, вечно в бумажках, с вечными ночными дежурствами. Он зажмурился, чувствуя, как к горлу подкатывает тугой ком. — И вот теперь… теперь мы будем держать на руках наше чудо. Настоящее. Наше. Слеза скатилась по щеке, и Намджун не стал её вытирать. Потом ещё одна. И ещё. Слёзы текли молча, без всхлипов, без содроганий — просто боль, которую глаза держали в себе годами, наконец выпустили наружу — Я боюсь, — признался он тишине, в которой спал его беременный омега. — Боюсь, что мы слишком старые. Что я не смогу бегать за ребёнком так, как бегал за Хосоком. Что у тебя не хватит сил. Что что-то пойдёт не так. Что… Намджун замолчал, потому что бояться можно было бесконечно. Но в груди, где-то глубоко, под слоем страха, росло что-то другое — огромное, горячее, нестерпимо светлое. Надежда. Он посмотрел на своё отражение в тёмном стекле окна — уставшее лицо пятидесятилетнего мужчины, с сединой на висках и морщинами вокруг глаз, которые оставили бессонные ночи у постелей больных детей и слёзы счастья на выпускных сыновей. — Неужели? — прошептал он своему отражению. — Неужели мы сможем? Неужели Господь подарит нам это чудо— быть родителями. Он вспомнил, как Сомин впервые назвал его «дедушкой Намджуном» — и как у него тогда перехватило дыхание от счастья. Он вспомнил, как Сокджин однажды сказал за ужином, глядя на возящихся с Ёнбоком близнецов: «Хорошо, что Тэхен разрешил им называть нас дедушками. Хоть так». — Теперь не «хоть так», — тихо сказал Намджун. — Теперь по-настоящему. Он наклонился и поцеловал Сокджина в висок — так осторожно, будто тот был сделан из хрупкого стекла. — Спи, мой хороший, — прошептал альфа. — Скоро нам обоим понадобятся силы. Сокджин вздохнул во сне глубоко и улыбнулся шире — будто услышал. Намджун ещё долго сидел на краю кровати, глядя то на спящего мужа, то на город за окном, который даже не подозревал, что в одной из спален этой ночью тихо спало чудо. Маленькое. Хрупкое. Долгожданное. Чудо по имени «Наш ребёнок». Альфа вытер лицо — мокрое, солёное от слез, глупое от счастья — и всё же позволил себе улыбнуться. Широко. По-детски. Так, как не улыбался много лет. — Спасибо, — сказал он тихо. Небу. Вселенной. Сокджину. Этой маленькой жизни, которая пока даже не знала, как её любят. За окном, где-то над горами, начинал сереть рассвет — первый рассвет новой эры. Эры, в которой у Намджуна и Сокджина будет свой ребёнок, свое маленькое продолжение — плод их любви и надежды, их маленькая общая жизнь, соединение их судеб. Он лёг рядом, осторожно обнял мужа, прижимаясь к его спине, и положил ладонь на его живот — туда, где теплилась жизнь. Родная. Своя. Наконец-то своя. И уснул — впервые за долгие годы — без единого тревожного сна.