Чужие берега

И однажды в твоей жизни появится имя, которое превратит предыдущее в пыль.

Ф.Достоевский

Хосок не был тем, кто боится трудностей. За столько лет в полиции он видел многое. Он давно забыл, что такое страх, но сейчас внутри было сильное беспокойство. Он стоял у двери ванной, прислонившись лбом к косяку, и слушал, как за тонкой фанерой Ёнбок тихо, почти беззвучно плачет. Не так, как плачут от боли — громко, надрывно. А так, как плачут от отчаяния, когда слёз уже не осталось, а есть только тихие, судорожные всхлипы, разрывающие тишину на куски. — Ёнбок-и, — позвал Хосок, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось в тугой комок тревоги. — Открой дверь, пожалуйста. Ответа не было. Только лёгкий шорох — ткань по ткани. Хосок опустился на колени прямо на холодный керамогранит, прижался лбом к двери и закрыл глаза. Пахло магнолией так сильно, что у него кружилась голова — сладкий, тягучий, почти приторный запах омеги в течке. В настоящей течке. От этого запаха у него самого начинало мутнеть сознание, древние инстинкты поднимались откуда-то из глубин, требуя действовать. Но он подавлял их усилием воли. — Ёни, — снова позвал Хосок, чувствуя, как голос садится от волнения. — Я сейчас войду, хорошо? Я выбью дверь, если ты не откроешь. Мне не жалко. Пожалуйста, Лисёнок. Замок щёлкнул. Медленно, со скрипом, будто кто-то с той стороны боролся с желанием открыть и одновременно боялся этого до смерти. Хосок осторожно толкнул дверь плечом. Но то, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар — не от страха, от какой-то древней, почти звериной нежности, смешанной с ужасом. Их маленькая ванная комната превратилась в гнездо. Настоящее. То, о котором Хосок читал только в криминальных сводках, когда находили омег, сбежавших из подпольных лабораторий. Ёнбок стащил с вешалок все рубашки альфы, все свитера, вытряхнул корзину с грязным бельём и разложил их на полу кругом — неровным, ломанным, но кругом. В центре этого вороха ткани, пахнущей Хосоком, устроился сам омега, свернувшись калачиком, обхватив живот руками. Его лицо было мокрым от слёз, губы искусанными в кровь, а глаза — огромные, чёрные, полные такого первобытного, животного страха, что у Хосока перехватило дыхание. Каждая клеточка тела омеги кричала об уязвимости. — Не подходи, пожалуйста, — прошептал Ёнбок. Голос его сел, сорвался на хрип, в котором слышалась смертельная усталость. — Я… я не знаю, что со мной. Я… я грязный. Не подходи, Хосоки. Пожалуйста… Я… украл твои вещи… Я хотел, чтобы ты пах вокруг меня, я не мог остановиться. Хосок замер. Этого не могло быть. Омеги уже несколько сотен лет не делали гнезд. Исчезли настоящие течки, с дикими болями и неконтролируемым желанием спариваться. Исчезла потребность строить гнёзда, исчезли эти древние, животные инстинкты. Они остались только в учебниках по эндокринологии, в пожелтевших медицинских журналах и в страшных историях из прошлого, когда омег держали взаперти только для потомства. Альфа знал: нельзя вступать в омежье гнездо без приглашения. Даже если ты его альфа. Даже если вы вместе уже полгода. Даже если он спит в твоей футболке каждую ночь, потому что говорит, что она пахнет безопасностью. Это был инстинкт. Древний, неконтролируемый. И нарушить его — значит потерять доверие, возможно, навсегда. Он видел, как его Лисёнок вздрагивает каждый раз, когда его запах смешивался с чужим. — Ёнбок-и, маленький мой, мне не жалко для тебя ничего, — сказал Хосок очень тихо, почти шёпотом. Он боялся спугнуть его даже громкостью. — Всё, что есть у меня — твоё. Можно я войду в твоё гнездо? Омега вздрогнул, сжался будто от пощёчины. Он поднял на альфу глаза — такие растерянные, такие напуганные, такие сломленные. В них плескалась бездна боли, которую Хосок не мог измерить, но кожей чувствовал. — Ты… ты хочешь войти? — голос омеги дрожал, срываясь на каждом слоге. — Сюда? Ко мне? Ты уверен? Я… я же… там, в подвале… он делал со мной такое… я не… я могу причинить тебе боль. Я могу быть опасным. — Ты — мой омега, — твёрдо сказал Хосок, чувствуя, как внутри поднимается волна защитной ярости, которую он с трудом сдерживал. — И я прошу разрешения войти в твоё гнездо, не потому, что мне что-то нужно, а потому, что ты дрожишь. Я хочу тебя обнять. Просто обнять, слышишь? Ёнбок зажмурился. Его пальцы вцепились в махровое полотенце, лежащее под боком. — А если я сделаю тебе больно? — прошептал он. — Если я… не смогу контролировать? Если во мне осталось что-то… оттуда? Если я начну умолять тебя о том, чего на самом деле не хочу, просто потому что тело помнит его приказы? — В тебе не осталось ничего от него, — Хосок на коленях подполз к гнезду, не касаясь его, чувствуя, как каждый миллиметр приближения отдаётся дрожью в его собственном теле. — Он не сломал тебя, маленький. Ты целый. Ты просто… болеешь. Твоё тело пытается исцелиться самым древним способом, какой только знает. И я хочу тебе помочь. Позволь мне. Пожалуйста, Ёнбоки. Я не вынесу, если ты будешь страдать один. Долгая, мучительная пауза. Ёнбок смотрел на него, и в его глазах боролись две силы: древний инстинкт, который кричал «защищай гнездо», и любовь, которая шептала «он не причинит вреда». Это было похоже на битву миров внутри хрупкого тела. — Входи, — едва слышно сказал омега. — Только… осторожно. И… не ломай его… мне не хватило одежды… оно и так некрасивое. Пожалуйста, не ломай. Хосок встал, перешагнул через границу гнезда, чувствуя, как тепло омежьего запаха окутывает его, как одеяло из чистого шёлка и пламени одновременно. Каждое движение отдавалось в груди благоговением. Он снова опустился на колени рядом с омегой, но не тронул его — ждал, когда Ёнбок сам сделает следующий шаг. — Мой маленький, твоё гнездо самое прекрасное, какое я видел в жизни, — прошептал альфа. — Можно тебя обнять? Вместо ответа Ёнбок сам бросился ему на шею — резко, отчаянно, как тонущий за спасательный круг, как ребёнок, который наконец-то нашёл папу после долгой разлуки. Он вцепился в плечи Хосока, зарылся лицом в его шею и завыл — низко, глухо, по-звериному, всем телом выплёскивая боль, которую копил годами. — Я не понимаю, что происходит, — прорыдал он, и каждое слово было пропитано ужасом. — Я проснулся, и вдруг… всё тело горит. Я хотел тебя, Хосоки. Я так сильно тебя хотел, что мне стало страшно. Мне казалось, что я сгорю заживо, если твой запах не будет рядом. Я начал тащить твои вещи сюда, потому что без твоего запаха я задыхался. А потом пришла боль. Такая боль, будто меня режут изнутри раскалёнными ножами. Я думал, это никогда не кончится. Хосок прижал его к себе крепче, гладя по спине и что-то бормоча — не слова даже, а звуки, успокаивающие, глухие, те, которые издают альфы, защищая своё. Он чувствовал, как тело омеги колотит крупная дрожь, как кожа горит жаром. — Я позвоню господину Ли, — сказал альфа, стараясь, чтобы голос был ровным, хотя внутри всё сжималось от страха за этого хрупкого человечка. — Тебе нужно выпить немного водички. Господин Ли — омеголог. Он знает, что делать. — Нет! — Ёнбок дёрнулся, попытался отстраниться, но Хосок не отпустил. В этом движении было столько паники, что у альфы заныло в груди. — Не надо врачей. Пожалуйста. Они будут смотреть на меня. Трогать. Я не выдержу. Я не хочу, чтобы меня снова трогали чужие руки. — Я буду с тобой, маленький, — Хосок поцеловал его в макушку, потом в щечку, чувствуя солёный вкус пота и слёз. — Я ни на секунду тебя не оставлю. Обещаю. Клянусь своей жизнью. Я буду рядом, даже если меня попросят выйти. Я не выйду. Он вытащил телефон одной рукой — вторая продолжала обнимать омегу, чувствуя, как бьётся его сердце — нашёл контакт «Господин Ли, омегология» и нажал вызов. Доктор ответил после второго гудка, и даже в его спокойном, профессиональном голосе Хосок уловил тревогу. — Хосок-ши? Что случилось? — Ёнбок построил гнездо из моих вещей, — сказал Хосок, и голос его дрогнул, хотя он пытался этого не показывать. — У него течка. Настоящая. Со всеми симптомами. Он плачет от боли, доктор. Он… он не контролирует это. Его трясёт. Он говорит, что его режут изнутри. На том конце трубки повисла тишина. Потом раздался тяжёлый, обречённый вздох. — Я боялся этого, — сказал господин Ли. — Скажите, он когда-нибудь рассказывал вам, что делал с ним Минхек? В том подвале? Хосок переглянулся с Ёнбоком. Омега побледнел ещё сильнее, услышав это имя. Его зрачки расширились, дыхание перехватило — он весь сжался, будто ожидая удара. — Не всё, — осторожно ответил Хосок, чувствуя, как омега в его руках начинает мелко дрожать. — Он говорит, что не помнит. Что память вытеснила самые страшные моменты. Но иногда он просыпается с криком. — Я предполагаю, — голос омеголога стал тише, будто он боялся, что его подслушают, — что Минхек мог ставить на нём опыты. В последние годы в подпольных лабораториях пытались искусственно пробудить у омег древние инстинкты. Гнездование. Течки. Вязки. Это считается запрещённым — такие эксперименты запрещены международными конвенциями. Но чёрный рынок… — Вы хотите сказать, что Ёнбоку что-то вкалывали? — голос Хосока стал жёстче, опаснее. Он чувствовал, как просыпается зверь внутри. — Я хочу сказать, что вам лучше было бы срочно приехать в клинику, — ответил доктор. — Сегодня. Сейчас. Его состояние может ухудшиться. Боль течки — не просто боль. Если организм омеги был насильно разбужен, возможны осложнения. Вплоть до летального исхода. Но я понимаю, что в таком состоянии он напуган намного больше, чем мы можем себе представить, и переезд может спровоцировать что-то более глубинное. Паническую атаку. Думаю, я приеду сам. Я буду у вас через час, может чуть позже. Хосок почувствовал, как внутри всё холодеет, превращаясь в ледяную ярость, направленную на того, кто посмел сделать это с его омегой. — Спасибо, господин Ли, — сказал альфа и отключился. Ёнбок смотрел на него широко раскрытыми глазами, прижимаясь всем телом, будто пытался стать частью Хосока, спрятаться внутри его кожи. Его губы дрожали. — Я умру? — спросил он очень тихо. Не панически. С какой-то странной, пугающей покорностью человека, который уже столько раз смотрел смерти в лицо, что перестал её бояться. — Ты не умрёшь, — Хосок взял его лицо в свои ладони, заставляя смотреть в глаза. — Потому что я не позволю. Понял? Я не дам тебе умереть, слышишь? Ни сегодня, ни завтра, ни через пятьдесят лет. Для этого нам нужно показать тебя господину Ли. Он хороший, ты же помнишь его. Он не сделает тебе больно. Я буду рядом. Я буду держать тебя за руку. Хорошо? Ёнбок долго молчал. Его взгляд метался по лицу Хосока, выискивая ложь, подвох, обещание, которое будет нарушено. Потом он опустил взгляд на свою руку, лежащую на груди альфы, и вдруг спросил: — А ты будешь со мной? — Да. — Всё время? — Каждую секунду. — Будешь держать меня за руку, даже если меня будут осматривать? Даже если… если мне будет стыдно? Даже если я начну кричать? — Даже если меня попросят выйти из комнаты, я не выйду, — твёрдо пообещал Хосок, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Я буду только рядом с тобой. Всегда. Я закрою тебя собой, если понадобится. Ёнбок судорожно выдохнул — не то всхлип, не то смешок, полный боли и неверия. — Ты правда думаешь, что я не грязный? — прошептал он, и в этом вопросе было столько отчаяния, что у Хосока разрывалось сердце. — Даже после того, что я сейчас делаю? Я украл твои вещи. Я превратил ванную в помойку. Я… я хочу тебя так, что мне страшно. Я хочу, чтобы ты вошёл в меня, Хосок, и эта мысль пугает меня до чёртиков, потому что каждый раз, когда я хотел… мне всегда делали больно. Очень больно. Хосок почувствовал, как что-то обрывается у него внутри. Он прижался лбом ко лбу омеги, глядя в его глаза с такой силой, будто хотел передать всю свою любовь без слов, через кожу, через дыхание, через сам воздух между ними. — Слушай меня внимательно, Ли Ёнбок, — сказал он, и голос его звучал как клятва. — Тот человек делал с тобой ужасные вещи. Но это не делает тебя грязным. Это делает его монстром. Ты — чистый. Кристально чистый, понимаешь? Каждая твоя клетка, каждое твоё желание, каждая твоя слеза — они чистые. Потому что ты — мой. И я люблю тебя таким. Исхудавшим, сломленным, боящимся, строящим гнёзда из моих рубашек, плачущим от боли, дрожащим от желания. Я люблю тебя всего. Каждую частичку. Каждый твой шрам, каждую твою слабость, каждую твою силу. Ты понял? По щекам омеги текли слёзы, горячие и солёные, но в глазах впервые за этот вечер зажегся слабый-слабый огонёк — не надежды даже, а просто желания попробовать поверить. Маленький лучик света в кромешной тьме, которая была его жизнью. — Ты странный полицейский, — прошептал он. — Обычные таких красивых слов не говорят. Обычные альфы не остаются с такими, как я. — Я не обычный, — Хосок улыбнулся, хотя у самого губы дрожали, а на глазах выступили слёзы. — Я твой. С головы до пят. Твой альфа, твой защитник, твой… всё. Но нам нужно попробовать перенести твоё гнездо из ванны в спальню. Я помогу тебе. Хосок помог омеге подняться, осторожно взял на руки — Ёнбок был пугающе лёгким, словно состоял из одной боли — и вынес из гнезда, предварительно завернув в свой свитер, который снял с себя. Ткань, пропитанная запахом альфы, заставила омегу судорожно вздохнуть и прижаться ближе. Он дрожал и тихо постанывал от боли, но не сопротивлялся, только крепче вцеплялся в шею Хосока. — Тише, малыш, — тихо сказал альфа, чувствуя, как горячее дыхание омеги обжигает шею. — Я отнесу тебя в спальню. Обхвати меня за шею, не бойся упасть. Я не уроню. Ёнбок послушно обвил руками шею альфы, прижался щекой к его плечу и закрыл глаза. Он был горячим — слишком горячим, неестественно горячим, и Хосок чувствовал, как дрожь сотрясает его тело даже через одежду. — Хосок? — прошептал омега уже у самой кровати, не открывая глаз. — Да? — альфа замер, боясь пошевелиться. — Спасибо, что не сбежал, — слова вырвались вместе с выдохом, полным боли и облегчения. — Спасибо, что не побоялся. Спасибо, что смотришь на меня и не отворачиваешься. Хосок ничего не ответил. Он только крепче прижал к себе свою ношу, чувствуя, как в груди разрастается что-то огромное, защитное, всепоглощающее. Он не убежит. Никогда. Даже если весь мир рухнет, даже если Ёнбока нужно будет вытаскивать из ада снова и снова, каждый день, каждый час. Потому что это его омега. Его. И он больше никогда не будет один. Даже в гнезде из страха, даже в аду чужой воли. — Пожалуйста, останься в кровати, — попросил Хосок, осторожно опуская Ёнбока на прохладные простыни. — Я принесу одежду из ванны, и ты снова сделаешь себе гнездо. В спальне. На кровати, где тебе будет удобно. — Я не хочу, — прошептал омега, и в его голосе прозвучала такая паника, что Хосок замер. — Ты обещал быть рядом. Не уходи. Пожалуйста. Не оставляй меня одного. Я не выдержу без твоего запаха ни минуты. — А как же гнездо? — К чёрту гнездо, — Ёнбок смотрел на альфу глазами, полными слёз и такого отчаянного, голодного желания, что у Хосока перехватило дыхание. — Мне не нужно гнездо. Мне нужен ты. Твои руки. Твоё тепло. Ты. — Хорошо, — Хосок всё ещё стоял рядом с кроватью, боясь сделать лишнее движение, боясь спугнуть эту хрупкую решимость. — Что мне сделать? Скажи мне. Я сделаю всё, что ты скажешь. — Ляг… со мной, — выдохнул Ёнбок. Это было не «иди сюда», не просьба, а тихая мольба, приказ на грани истерики. — Пожалуйста. Я больше не могу один. Я не выдержу ещё одной минуты в одиночестве. Хосок шагнул. Тяжёлая поступь альфы замерла у края кровати. Сейчас он был похож на зверя, который боится раздавить птенца — огромный, сильный, осторожный до скрипа в мышцах. Он опустился на колени, потом медленно, со скрипом пружин, лёг на кровать, но не под одеяло, оставляя Ёнбоку пространство для отхода. Воздух в спальне был густым и тягучим от запаха магнолии. Серые шторы наполовину приспущены, чтобы рассеянный вечерний свет не резал глаза, а лишь золотил края одеяла и подушек, превращая комнату в уютный кокон. Ёнбок поднял голову. Его глаза были расширены, зрачки дрожали, то сужаясь, то расширяясь в такт сердцебиению. Он ждал. Ждал, что Хосок будет его отчитывать за взятые без спросу вещи, которые сейчас валялись в ванной на полу, или может, наоборот, похвалит, даст оценку его архитектурному чуду из чужой одежды. Но больше всего он ждал отвращения. — Я… я всё сам, — хрипло сказал омега, и каждое слово давалось ему с трудом. — Ты не думай, я знаю, что ты сердишься. Я не должен был… Я понимаю, что это ненормально… Психбольница, бред… Он дрожал, но не отводил взгляд, хотя каждое движение давалось ему с трудом, будто тело налилось свинцом. На альфе осталась тонкая рубашка, и омега видел, как ходят желваки на его челюсти, как напряжены крылья носа, как вздымается грудь. Хосок втягивал запах омеги, переваривая его, привыкая к мысли, что это гнездо омега создал именно для него, что этот запах, сводящий с ума, предназначен только ему одному. Его ноздри трепетали, как у хищника, почуявшего добычу. — Боже, — прошептал Хосок, уткнувшись носом в макушку омеги, и его голос дрожал от сдерживаемого напряжения. — Ты пахнешь паникой. Ты боялся, что я не приду или наоборот, что приду и тебя отругаю? Или что я приду и… воспользуюсь твоим состоянием? — Я боялся, что ты войдёшь и скажешь «нет», — выдохнул Ёнбок, и этот выдох обжёг грудь альфы. — Что для тебя это слишком… по-омежьи. Слишком дико. Слишком… животно. Что ты посмотришь на меня и увидишь не человека, а самку, которую нужно покрыть. И тебе станет противно. Хосок зарычал — низко, утробно, но совершенно не агрессивно. Это был звук, который, казалось, шёл из самой земли, из глубины веков. В нем начал пробуждаться тот самый животный инстинкт, о котором все забыли. Это был звук собственника, который наконец-то нашёл то, что искал всю жизнь, звук альфы, который нашёл свою истинную пару. Он лег на бок, и его рука легла на талию омеги — горячая, сухая ладонь, накрывшая выпирающую косточку бедра. — Иди ко мне, — тихо попросил альфа, и это был уже не вопрос, не просьба, а мягкий, но неумолимый призыв. — Иди сюда, мой маленький. Я никуда не уйду. Я никогда не скажу «нет» тому, что ты делаешь из-за любви. Ёнбок позволил себя перекатить. Теперь он лежал грудью на груди Хосока, слыша, как под рёбрами колотится мощное сердце — ритм жизни, который заглушал боль. Ноги омеги скользнули между ног альфы, руки вцепились в ворот его рубашки. Так тесно, что между их телами не протиснулся бы даже солнечный зайчик, так близко, что можно было слышать, как кровь шумит в венах друг друга. — Поцелуй меня, — прошептал Ёнбок, и в этом шёпоте сквозила такая сила, что, казалось, стёкла в окнах мелко задрожали. — Поцелуй меня так, чтобы я забыл, как пахнет подвал. Поцелуй меня так, чтобы я вспомнил, каково это — быть желанным, а не использованным. Хосок вжал его в себя сильнее, до хруста в позвонках, до сладкой боли в рёбрах. Их губы встретились — сначала сухо, пробно, как будто они оба боялись сделать следующий шаг. Альфа чувствовал, как дрожат губы Ёнбока, как солёные слёзы текут по их щекам, смешиваясь. Потом Хосок прикусил нижнюю губу омеги, осторожно, едва ощутимо, и почувствовал на языке кровь — терпкую, живую, настоящую, и сладкий привкус магнолии. Ёнбок застонал — не от боли, от облегчения, запрокидывая голову, открывая беззащитную шею, бьющуюся жилку, пахнущую жизнью. — Пометь, — выдохнул он, и это был не шёпот уже, а хриплый, почти звериный рык. — Прямо здесь. Чтобы все альфы в радиусе километра знали, чья это кожа, чей это пот, чей этот запах. Чтобы никто и никогда ко мне не прикоснулся. Я твой. Хосок медленно провёл носом от ключицы до мочки уха, останавливаясь на бьющейся жилке. Он вдохнул запах омеги — чистый, без примеси чужого, только магнолия и страх, и любовь, и боль. Его собственный феромон вырвался наружу — терпкий, дымный, с нотками берёзового дёгтя и горящего дерева. Запах альфы, который говорил: «Моё. Навсегда. Не подходи». — Мой, — прошептал Хосок, не отрывая губ от горячей шеи. — Лучший в мире. Самый красивый. Самый сильный. Самый мой. Он не стал ждать ответа. Он втянул кожу омеги в рот, чувствуя, как под языком бьётся пульс, оставляя влажный, алый след. Сначала нежно, потом сильнее, вжимая омегу в простыни, метя, заявляя права. Ёнбок выгнулся дугой, вжимаясь пахом в твёрдый живот альфы, и громко, почти непристойно всхлипнул — от смеси боли и нежности, от того, что его наконец-то не берут силой, а берут в собственность с любовью. — Ещё, — простонал он, царапая спину Хосока. — Не останавливайся. Пусть все знают. Пусть весь мир знает, что я твой. И Хосок не остановился. Он продолжал оставлять следы на шее омеги, спускаясь ниже, к ключицам, вдыхая запах разгорячённой кожи, чувствуя, как под его губами тает напряжение, как уходят последние барьеры. Ёнбок дрожал и плакал, но это были уже не слёзы боли — это были слёзы очищения, слёзы того, кто наконец-то поверил, что его можно любить не за что-то, а просто так. Альфа оторвался от его шеи, заглянул в глаза — мокрые, красные, но уже не пустые. В них горел огонь. — Ёнбок, — сказал Хосок, и голос его сел, охрип от желания и нежности. — Я хочу тебя. Не потому что у тебя течка. Не потому что инстинкты. А потому что я люблю тебя. Потому что ты — моя жизнь. Позволишь? Ёнбок смотрел на него долго — целую вечность, пока сердце отсчитывало удары. Потом медленно, будто совершая самый важный шаг в своей жизни, кивнул. — Только… нежно, — прошептал он. — Пожалуйста. Я не помню, каково это — когда нежно. Я помню только боль. — Я буду осторожен, — пообещал Хосок, и в этом обещании было больше силы, чем в любом оружии. — Я не сделаю тебе больно. Если тебе станет страшно — скажи. Мы остановимся. В любой момент. Ты главный. Он начал медленно расстёгивать пуговицы на своей рубашке — не торопясь, чтобы не напугать омегу резкими движениями. Потом также медленно, спрашивая взглядом разрешения, стянул футболку с Ёнбока. Омега вздрогнул, когда прохладный воздух коснулся кожи, и инстинктивно прикрылся руками, пряча шрамы, которые Минхек оставил на его теле. Хосок осторожно убрал его ладони, одну за другой, и поцеловал каждый шрам — долгим, благоговейным поцелуем. — Не прячься, — прошептал он в кожу. — Это не уродство. Это карта того, через что ты прошёл. И ты выжил. Ты сильнее всего этого. Ёнбок всхлипнул, когда губы альфы коснулись рваного следа на ребре — того самого, который остался после того, как Минхек сломал ему кость и не дал зажить нормально. Хосок целовал каждый миллиметр, и боль уходила, превращаясь в тепло. Потом альфа поднял голову и посмотрел омеге в глаза. — Я хочу видеть тебя всего, — сказал он. — Хочу знать каждую линию твоего тела. Позволишь? Ёнбок зажмурился, судорожно вздохнул и кивнул. Хосок медленно стянул с него домашние штаны, путаясь в ткани, потому что не мог оторвать взгляда от того, что открывалось. Бёдра омеги были исхудавшими, но сильными, кожа — бледной, почти прозрачной, с россыпью родинок, как созвездия. И запах магнолии стал почти невыносимым — сладким, тягучим, обещающим. — Ты прекрасен, — выдохнул альфа. Он навис над Ёнбоком, опираясь на локти, не касаясь — давая время привыкнуть, привыкнуть к близости, к тяжести его тела в сантиметре от себя. — Руки подними, — попросил Хосок. — Обними меня за шею. Ёнбок послушался. И тогда альфа опустился — медленно, плавно, позволяя омеге почувствовать вес, но не раздавить. Их тела соприкоснулись от груди до бёдер, и Ёнбок выгнулся, почувствовав жар кожи Хосока, его возбуждение, твёрдое и горячее, прижавшееся к его бедру. — Боишься? — спросил Хосок, чувствуя, как дрожит омега. — Нет, — ответил Ёнбок и удивился, что это правда. — Тебя — нет. Хосок поцеловал его — глубоко, медленно, языком проводя по нёбу, заставляя забыть, как целовали его раньше. Жестко, властно, до крови. Теперь его целовали так, будто он был драгоценностью, будто каждое движение губ было молитвой. Рука альфы скользнула вниз, между их телами, и коснулась входа. Ёнбок дёрнулся — не от боли, от неожиданности. Влажно. Горячо. Течка сделала своё дело — тело было готово, сочилось, призывало. — Смотри на меня, — Хосок перехватил его взгляд. — Не закрывай глаза. Смотри, кто с тобой. Ёнбок смотрел. В черные от желания глаза, в которых отражался свет из окна, в которых не было ничего, кроме любви. Палец вошёл внутрь — мягко, спросив разрешения у каждого миллиметра. Омега выдохнул, расслабляясь, чувствуя, как тело принимает, не сопротивляется, не сжимается в спазме, как бывало раньше. — Хорошо? — спросил Хосок, и голос его дрожал от напряжения. — Хорошо, — прошептал Ёнбок. — Ещё. Второй палец. Растяжение. Медленно, почти жестоко в своей нежности. Ёнбок застонал, впиваясь ногтями в плечи альфы, но это был не тот стон — не от боли, не от страха. От желания. От того, что внутри наконец-то перестало быть пусто. — Хватит, — выдохнул он. — Пожалуйста. Я хочу чувствовать тебя. Всего. Хосок убрал пальцы, провёл рукой по бедру омеги, приподнимая его ногу, укладывая себе на талию. — Если будет больно — скажи, — напомнил он. — Мы остановимся. — Не остановишься, — Ёнбок почти улыбнулся — в первый раз за этот вечер, криво, но искренне. — Но я всё равно скажу. Если будет больно. А сейчас не больно. Сейчас… я хочу. И Хосок вошёл. Медленно. Дюйм за дюймом. Чувствуя, как омега раскрывается, принимает, обхватывает его горячей, влажной теснотой. Ёнбок выгнулся, запрокинул голову, и из его горла вырвался звук — не крик, не стон, а что-то среднее между плачем и смехом. — Ты внутри меня, — прошептал он, и слёзы снова потекли по щекам. — Ты правда внутри. Не больно, Хосок. Не больно. Тепло. Хосок замер, давая привыкнуть, чувствуя, как мышцы омеги пульсируют вокруг него. С ума сойти, как хорошо. Как правильно. Как будто это тело создавали специально для него. — Можно двигаться? — спросил он, и голос его сорвался на хрип. — Да. Пожалуйста. Да. Первое движение — робкое, пробное. Второе — глубже. Третье — почти до основания, и Ёнбок вскрикнул, вцепляясь в волосы Хосока, притягивая его лицо к себе, целуя — жадно, открыто, со вкусом слёз. — Не останавливайся, — выдохнул он в губы. — Никогда не останавливайся. Хосок двигался — медленно, ритмично, чувствуя, как омега под ним тает, как напряжение уходит из его тела, как страх вытекает вместе со слезами. Каждый толчок был словом «люблю», каждый выдох — «мой», каждый вздох — «навсегда». Ёнбок подмахивал ему навстречу, инстинктивно, древне, как сотни поколений омег до него, и это было правильно. Не постыдно. Не грязно. Правильно. — Я сейчас, — прошептал альфа, чувствуя, как волна накатывает, неумолимая, как прилив. — Я кончаю. — Внутрь, — выдохнул Ёнбок. — Внутрь, пожалуйста. Хочу чувствовать тебя внутри. Хочу, чтобы ты остался. Хосок вошёл глубоко, до предела, и кончил, содрогаясь всем телом, чувствуя, как пульсирует в омеге, как тот сжимается вокруг него, принимая, вбирая, запоминая. А потом Ёнбок кончил сам — без прикосновений, только от толчков, от наполненности, от того, что внутри него был его альфа. Он выгнулся, закричал — громко, освобождающе, и слёзы хлынули с новой силой, но уже другие. Тёплые. Чистые. Хосок упал на него, не выходя, пряча лицо в изгибе шеи омеги, и они лежали так, сплетённые, мокрые от пота и слёз, слыша, как бьются сердца в унисон. — Я люблю тебя, — сказал Хосок в кожу. — Я люблю тебя так, что это похоже на безумие. — Я тоже, — прошептал Ёнбок, и в этом шёпоте не было ни капли сомнения. — Я тоже люблю тебя. Впервые в жизни — без страха. Они лежали так долго. Пока дыхание не выровнялось. Пока дрожь не утихла. Пока комната снова не наполнилась тишиной — но не той, пугающей, а той, уютной, как одеяло. Потом Хосок осторожно вышел, и омега слабо всхлипнул от пустоты. Альфа тут же притянул его к себе, укрывая одеялом, целуя в лоб, в закрытые глаза, в кончик носа. — Господин Ли сейчас приедет. Сейчас я отнесу тебя в душ, — сказал Хосок. — Но я буду рядом. Всё время. Ёнбок кивнул, пряча лицо у него на груди. — Я знаю, — сказал он. — Я тебе верю. В дверь позвонили через двадцать минут. Хосок пошёл открывать, но сначала повернулся к омеге. — Ты как? Ёнбок улыбнулся — устало, но спокойно. — Я в порядке, — ответил он. — Впервые за много лет — правда в порядке. И в этих словах было больше смысла, чем в тысячах страниц медицинских журналов. Древние инстинкты, запрещённые эксперименты, чёрный рынок — всё это было важно. Но не сейчас. Сейчас был только он. И его альфа. И тишина, в которой не было места боли.