Чужие берега

Полицейский участок Сеульского района Каннам жил своей обычной жизнью. Стучали клавиши, звонил телефон, дежурный офицер пытался объяснить пожилой женщине, что «кошка на дереве — это не экстренная ситуация, но мы пришлём патруль, если она не слезет до вечера». И никто не знал, что через пятнадцать минут здесь случится теракт. И имя ему — Пак Чимин. Юнги сидел за своим столом, перед ним стояла третья чашка кофе, и смотрел на отчёт о краже с тоской человека, который видел этот отчёт уже сто раз. Его чутьё сегодня было на пределе — какая-то смутная тревога свербела под лопаткой, заставляя то и дело оглядываться на дверь. В воздухе висело напряжение, будто перед грозой. Кофе горчил, комп зависал и мир казался подозрительно тихим. — Ты сегодня дерганый, — заметил Хосок, не поднимая головы от бумаг. В его голосе сквозила лёгкая насмешка, но сам он тоже покосился на дверь. — Чимини дома негодует? — Да уж, в последнее время Чимин всегда негодует, — вздохнул Юнги. — Это его естественное состояние уже, наверное, несколько дней, если не недель. Он вчера разбудил меня в три ночи, потому что ему приснилось, что я купил не тот хлеб. Я не покупал хлеб, Хосок. Никогда в жизни я не покупал хлеб. Но во сне я купил не тот. И это был вселенского масштаба конец. — Ну, ты ж сам выбрал, — философски заметил Хосок. — Говорят, психиатры — те ещё… того. Договорить он не успел. Потому что в эту же секунду дверь участка практически слетела с петель. Не распахнулась, не открылась — влетела в стену с грохотом, от которого зазвенели стёкла, а чашка Юнги подпрыгнула на столе и разлила кофе на рапорт о краже. Металлический каркас двери жалобно скрипнул. На пороге стоял Чимин. Он был в своём любимом тренче и выглядел так, будто только что вышел из эпической драмы, где его герой погиб в первом акте, но воскрес, чтобы устроить всем апокалипсис. Волосы растрёпаны, глаза полыхают праведным огнём, щёки раскраснелись то ли от холода, то ли от ярости, то ли от гормонального шторма, который устроил в его организме маленький тиран размером с фасолинку. В руке планшет, которым он, судя по всему, только что выбил дверь. Планшет, кстати, был Юнги. — Мин Юнги! — голос Чимина разнёсся по всему участку, заставив замереть даже кофеварку. Офицеры за своими столами превратились в статуи. Кто-то замер с чашкой у губ, кто-то — с рукой на мышке. Даже принтер перестал жужжать от страха. — А ну встал, сукин сын! Юнги поперхнулся и медленно поднял голову. Участок замер. Даже кошка на дереве, если бы она была здесь, прижала бы уши и сделала вид, что она не кошка, а просто очень пушистый листик. — Чимин? — осторожно начал альфа, поднимаясь из-за стола. Его сердце колотилось где-то в горле, а ладони внезапно вспотели. — Ты чего? Что-то случилось? Ты в порядке? — Что случилось? — Чимин перешёл на зловещий шёпот, который был в десять раз страшнее крика. В этом шёпоте слышалась бездна отчаяния, смешанная с ядерным гневом. — Что случилось, он спрашивает! А то ты не знаешь, что случилось! Ты что не там был? Не тем занимался? Память отшибло? Может, мне тебе напомнить, чем мы занимались месяц назад, когда ты сказал: «Не бойся, у меня презерватив порвался только чуть-чуть»?! Он сократил расстояние между ними быстрыми, чеканящими шагами, и каждый его шаг отдавался в груди Юнги ударом молота. Чимин заехал Юнги планшетом по груди. Не сильно, скорее символически, для устрашения, но планшет был тяжёлый, и Юнги охнул. — Ты! — удар. — Сделал! — удар. — Меня! — удар. — Беременным! Последнее слово прозвучало как приговор, как выстрел в тишине, как объявление конца света. По участку пронёсся коллективный выдох — кто-то ахнул, кто-то присвистнул, кто-то, кажется, начал снимать на телефон. В углу кто-то прошептал: «Я всегда знал, что этот Юнги тот ещё кобель». — Я работающий омега, Юнги! — продолжал Чимин, размахивая руками с такой амплитудой, что можно было взлететь. — У меня пациенты! У меня дежурства! У меня нет времени на токсикоз, гормональные качели и высиживание твоего наследия! Ты представляешь, что такое токсикоз? Я теперь не могу смотреть на рис! На РИС, Юнги! Это национальная катастрофа! Я кореец, который не может есть рис! Меня депортируют из собственного организма! — Эй, полегче с формулировками, — Юнги поднял руки в защитном жесте, но в глазах у него уже начала загораться тревога. Он чувствовал, как под рёбрами разрастается паника — не от страха перед Чимином, а от осознания, что его омега действительно напуган до полусмерти. — Давай присядем, выпьем чаю, поговорим спокойно… — А я громко? — Чимин был уже на грани истерики, на той самой черте, за которой начинается либо психушка, либо гениальное прозрение. — Я — омега, я вообще молчать не умею! У нас, омег, режим звука только два: «тихо-тихо, я плачу в подушку» и «ТЫ МЕНЯ СОВСЕМ НЕ СЛЫШИШЬ, Я ТВОЙ БЕРЕМЕННЫЙ ОМЕГА, СТОЙ МОЛЧА И СЛУШАЙ»! Он вцепился в ворот форменной рубашки Юнги с такой силой, что, казалось, рубашка разойдется по швам, и притянул его к себе — лицом к лицу, нос к носу, так, что альфа видел каждую слезинку на ресницах своего омеги. — Ты представляешь, сколько стоит детская коляска? — прошипел Чимин, и в его глазах плескался настоящий ужас. — Ты видел цены на смеси? Сто пятьдесят тысяч за банку, Юнги! Сто пятьдесят! А подгузники? У меня зарплата психиатра, Юнги! Я сам себя еле кормлю! А теперь я должен ещё и на ребёнка тратить! Мне что, воровать? На разбой пойти? Ребёнка в кармане носить? — У меня тоже зарплата, и накопления есть, — попытался вставить альфа, но это было всё равно что сунуть палец в работающий вентилятор. — Твоей зарплаты хватит только на то, чтобы оплатить мою психотерапию после того, как я тебя придушу! — Чимин отпустил ворот и отступил на шаг, тяжело дыша. — А если я рожу двойню? А если тройню? Ты понятия не имеешь, Мин Юнги! Ты в мои гены смотрел? У меня дядя — двойня! А прадедушка родил троих за один раз! Троих! Мне нужно будет покупать тройную коляску! Ты знаешь, сколько стоит тройная коляска? Как моя годовая зарплата! Я буду спать в этой коляске, а ребёнок — на мне! Все в участке старались делать вид, что очень заняты своими делами, но никто не двигался. Офицеры застыли в позах, напоминающих авангардное современное искусство. Даже начальник отдела выглянул из кабинета, увидел разбушевавшегося омегу, прикинул тактическую обстановку и немедленно спрятался обратно, плотно закрыв дверь и, кажется, пододвинул шкаф. — Я не буду рожать! — объявил Чимин громко, на весь участок, и его голос разнёсся по коридорам, заставляя вздрагивать даже полицейских в соседнем крыле. — Пусть альфа сам рожает! Я сделаю аборт! Прямо сегодня! Прямо сейчас! Я пойду в клинику и скажу: «Выньте это из меня, я не подписывался!» Я даже договор не подписывал! Или подписывал? Мы в ЗАГСе не были! Формально я свободный омега! Свободный и недееспособный от гормонов! Омега развернулся и вылетел из участка также стремительно, как и ворвался. Дверь, которая и так держалась на честном слове, жалобно скрипнула и окончательно рухнула. Юнги стоял посреди разгрома, хлопая глазами. Его рубашка была измята, на груди красовался яркий отпечаток планшета, в волосах, кажется, застряла щепка от двери, а в голове крутилась одна-единственная мысль, повторяющаяся как заезженная пластинка: «Теперь меня убьют. Меня убьют моим же планшетом. И это будет описано как несчастный случай. Или как героическая смерть при исполнении… обязанностей мужа и несостоявшегося отца». — Юнги, ты как? — осторожно спросил Хосок, выглядывая из-за монитора. В его глазах читалось искреннее сочувствие человека, который видел, как его коллегу и, по совместительству, друга, только что чуть не телепортировали на тот свет. — Я? — Юнги посмотрел на свои руки. Они слегка дрожали — то ли от кофеина, то ли от осознания, что он станет отцом. — Я, кажется, люблю психопата. Кажется, я всегда любил именно психопатов. И теперь у нас будет маленький психопат. И он будет требовать смесь за сто пятьдесят тысяч. — Давно пора это понять, — Хосок хлопнул его по плечу. — Догоняй своего омегу, пока он не записался на аборт. Юнги схватил куртку — и замер. Потом запустил руку во внутренний карман и нащупал маленькую бархатную коробочку. Она была там. Вчерашняя. С кольцом, которое он выбирал три часа, потому что боялся, что Чимин назовёт его «слишком дешёвым» или «слишком пафосным» или «слишком похожим на то кольцо, которое носил его бывший, которого у него не было, но это не важно, потому что он всё равно бы нашёл, к чему придраться». Юнги выбежал вслед за Чимином. Клиника Намджуна и Сокджина встретила его запахом антисептика и тихой паники. Медперсонал шушукался в коридорах, переглядываясь и многозначительно кивая в сторону приёмного покоя. В регистратуре кто-то прошептал: «Там этот... из психиатрии... с планшетом... кажется, он хочет кого-то убить». Другой ответил: «Он врач-психиатр, он сам кого хочешь убьёт и не заметит». В приёмном покое разворачивалась вторая часть «Беременного апокалипсиса». Чимин стоял посреди кабинета, куда его заманили обманным путём, и кричал на бедного бету, который пытался измерить ему давление. Бета — молодой парень в очках, который сегодня явно пожалел, что вышел на работу, дрожащими руками держал тонометр и молился всем богам, каких знал. — Я сказал — не надо! — орал Чимин, отмахиваясь от него, как от назойливой мухи. — Я не буду сдавать анализы! Я не буду рожать! Я вообще не буду здесь находиться! Это место пахнет страданием! Я чувствую запах ваших страхов! — Чимин-ши, — мягко начал бета, делая шаг вперёд, — нам нужно просто проверить уровень ХГЧ и убедиться, что… — Убедиться?! — Чимин всплеснул руками, и тонометр отлетел к стене. — У меня внутри растёт человек! Это нельзя просто «проверить»! Это катастрофа планетарного масштаба! Это апокалипсис! Это конец света! Мой личный конец света, и я не давал разрешения на его начало! В кабинет вошёл Намджун — спокойный, невозмутимый, с папкой в руках и с выражением лица человека, который привык к любым истерикам, потому что сам был альфой беременного омеги и знал, что такое гормональный шторм. Он посмотрел на бету, кивнул ему на дверь. — Чимин, сядь, — сказал альфа голосом, не терпящим возражений. Но Чимин не был бы Чимином, если бы послушался. — Не сяду! — Сядь, пожалуйста, — Намджун добавил в голос мёда, но мёд этот для Чимина был с нотками цианида. — Нет! — Тогда упади, мне без разницы, — Намджун сел напротив него на стул, положил папку на стол и сложил руки. — Потолок в этом кабинете красивый, можешь падать и смотреть на него. Рассказывай, что случилось. Только без криков. У меня у самого уши закладывает от твоего голоса, а я не беременный. Чимин открыл рот, чтобы выдать очередную тираду, полную гнева и справедливого возмущения, но вместо этого вдруг всхлипнул. Громко, по-детски, некрасиво, так, как плачут, когда внутри ломается последняя стена. Губы его задрожали, глаза наполнились слезами, и весь его боевой облик разлетелся вдребезги, оставив на месте разъярённой фурии просто испуганного, маленького омегу, который боялся, что не справится. — Я… я не хотел так, — выдохнул он, и в этом выдохе было столько боли, что у Намджуна сжалось сердце. — Но я испугался, Намджун-ши. Я так сильно испугался, что мне хотелось умереть. У меня нет никого. Ни отца, ни папы. Никого, кто помог бы, кто сказал бы, что всё будет хорошо, кто купил бы мне эту чёртову коляску и сказал бы: «Не бойся, малыш, это нормально». У меня только я и этот… ребёнок. А что я умею? Психиатрию? Детям нужна не психиатрия, им нужна любовь. А я не умею любить. Я умею только бояться. Я умею только защищаться. Я никому не нужен, Намджун-ши. И этот ребёнок никому не будет нужен. Зачем? Зачем я его рожу? Чтобы он вырос таким же сломанным, как я? Чтобы он тоже боялся, что его бросят? Чтобы он тоже кричал на людей, которых любит, потому что не знает, как иначе? Слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их — просто стоял посреди кабинета, дрожа всем телом, и смотрел в стену пустыми глазами. Весь его боевой запал куда-то улетучился, оставив на месте только пустоту. Намджун молчал. Он знал, что сейчас не его слова нужны Чимину. Не его утешения. Не его спокойная, уверенная логика, которая помогала Сокджину, но никогда не поможет человеку, который боится не боли, а одиночества. Он обернулся на дверь. В проёме стоял Юнги. Запыхавшийся, с растрёпанными после бега волосами, с красными от холода щеками и со страхом в глазах. В одной руке он сжимал маленькую бархатную коробочку. — Чимин, — позвал он. Голос его сел, охрип от бега и от волнения. Чимин поднял на него заплаканные глаза — красные, опухшие, полные отчаяния — и тут же снова завёлся, будто переключился в режим «атака», потому что нападать было легче, чем плакать. — Ах ты! Явился! Смотреть на своё грязное дело?! Ты доволен? Ты своего добился? Ты теперь мной будешь командовать, да? «Чимин, принеси тапки, Чимин, роди ребёнка, Чимин, не ори, у меня голова болит»? Ты… — Чимин, — Юнги шагнул в кабинет, не обращая внимания на то, что его перебивают в седьмой раз за минуту. — Послушай меня. Пожалуйста. Хотя бы один раз. Хотя бы сейчас. — Не буду я тебя слушать! — закричал Чимин, но в его голосе уже не было прежней силы. Это был крик человека, который боится, что если он замолчит, то услышит правду, а правда может оказаться слишком хорошей, чтобы в неё поверить. — Ты меня обрюхатил и теперь… Юнги опустился на одно колено. Прямо посреди медицинского кабинета, на холодный пол, под прицелом беты, который так и не вышел, а стоял в углу, прижимая к груди разбитый тонометр. Под взглядом Намджуна, который смотрел на это с выражением «я это уже где-то видел» и всей вечно любопытной регистратуры, которая подглядывала в щёлочку двери, потому что скандалы в клинике случались редко, а такие — вообще никогда. Чимин замолчал на полуслове. Его рот так и остался открытым, а руки замерли в воздухе. — Ты думаешь, я случайно? — тихо спросил Юнги. Он смотрел на Чимина снизу-вверх, и в его глазах не было ни капли сомнения. Только спокойствие. Спокойствие человека, который всё обдумал и принял решение. — Ты думаешь, я не знал? Что это может случиться? Ты думаешь, я не заметил, что ты последние две недели спишь по двенадцать часов, а на обед заказываешь кимчи с ананасами? Я хотел, чтобы это случилось. — Ты… что? — прошептал Чимин. Губы его дрожали, а сердце билось так сильно, что он чувствовал пульс в кончиках пальцев. — Ты специально? Ты… ты планировал? Ты что… кольцо… — Я хотел ребёнка от тебя, — Юнги открыл коробочку. Внутри, на белом бархате, лежало кольцо — тонкое, изящное, из белого золота, с маленьким бриллиантиком, который переливался в свете лампы, как капелька утренней росы. Дорогое и такое красивое, что у Чимина перехватило дыхание и слёзы хлынули с новой силой. — Не потому, что ты омега. Не потому, что «так надо». Не потому, что часики тикают или папа сказал. А потому что я люблю тебя. Я люблю тебя так, что мне плевать на всё. На твои истерики. На твой планшет. На то, что ты сломал дверь, которую будут чинить неделю... Я хочу быть с тобой. И с этим ребёнком. Вместе. Навсегда. Или пока ты меня не прибьёшь планшетом — что, учитывая наши отношения, случится раньше. — Ты… — Чимин снова всхлипнул, но это уже был другой всхлип — не от боли, не от страха, а от неверия. От того, что сказки иногда случаются и с такими, как он. — Ты купил кольцо? — Вчера. — Вчера?! То есть ты знал про беременность? Знал? И молчал? Ты видел, как я паникую, как я кричу, как я собираюсь делать аборт, и молчал? — Я хотел сделать красивый сюрприз, — Юнги виновато улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что Чимин почти растаял. — Ужин, свечи, там… романтика всякая. Ресторан на крыше. Я заказал твои любимые макаруны. Два килограмма. Думал, ты будешь плакать от счастья, а не от истерики. — А ты идиот? — прошептал Чимин, но в его голосе уже не было злости. Только усталое, немного истеричное, но такое родное тепло. — Ты не понимаешь, что беременные омеги не любят сюрпризы? Мы любим стабильность и контроль! А ты… ты разрушил мой контроль! Ты разрушил мою стабильность! Ты разрушил мою жизнь! И ты даёшь мне кольцо? Это что, компенсация? — Это предложение, — серьёзно сказал Юнги. — Возьмёшь меня в мужья? Или мне так и стоять на колене? Пол тут холодный, между прочим. Чимин посмотрел на него. Потом на кольцо. Потом снова на него — на этого растрёпанного, запыхавшегося, стоящего на одном колене альфу, который только что перевернул весь его мир с ног на голову. И вдруг заорал на весь кабинет так, что в регистратуре кто-то уронил чашку: — Я хочу клубнику с селёдкой! — Что? — Юнги замер, не понимая, как связаны кольцо и селёдка. — Клубнику с селёдкой! — повторил Чимин, и его голос поднялся на октаву выше. — И макаруны! Два килограмма! Нет, три! И немедленно! Если я не съем макаруны в ближайшие десять минут, я рожу прямо здесь, прямо сейчас, и назову ребёнка в честь макарун! Макарон Юнги-ши! Ты этого хочешь? Чтобы твой сын всю жизнь страдал от имени? Намджун, который до этого сидел с каменным лицом, пытаясь сохранять профессиональную невозмутимость, не выдержал и фыркнул в кулак. Громко. Непроизвольно. Так, что из глаз брызнули слёзы смеха. Бета в углу прикрыл рот рукой и сделал вид, что ему срочно нужно проверить что-то важное в шкафчике. А Чимин опустился перед Юнги на колени — прямо в своём тренче, прямо на холодную плитку, и сам надел себе кольцо на палец. Дрожащими руками, криво, но надел. И расплакался снова — от счастья, от облегчения, от того, что кто-то наконец-то сказал ему «я останусь». — Клубника и макаруны, — повторил он уже тише, глядя в глаза своему альфе. — А потом… потом мы поговорим о том, как ты посмел сделать меня счастливым без моего согласия. Я — психиатр, Мин Юнги. Я имею право диагностировать своё счастье. А ты не привел мне достаточного количества симптомов, чтобы я его диагностировал. Это нарушение протокола. — Я разрушу все протоколы, — серьёзно сказал Юнги. — И все двери. И сломаю все планшеты. Только не плачь, пожалуйста. У меня сердце разрывается, когда ты плачешь. Даже если ты плачешь от счастья. — Я буду плакать! — заявил Чимин, вытирая слёзы рукавом тренча. — Я беременный! Мне можно всё! Мне можно плакать, кричать, есть селёдку с клубникой и требовать макаруны в трёх килограммах! Это моё законное право! — Твоё законное право — носить моё кольцо, — поправил Юнги, обнимая его. — И носить нашего ребёнка. Всё остальное — бонусы. — Ты ещё пожалеешь, — прошептал Чимин ему в плечо, и в этом шёпоте не было угрозы. Было только обещание — быть вместе, быть громкими, быть счастливыми. — Я буду ужасным мужем. Я буду будить тебя по ночам. Я буду есть твои запасы рамена. Я буду требовать, чтобы ты гладил мой живот каждый час. Я буду… — Ты будешь моим счастьем, — перебил Юнги. — И этого достаточно. — Идиот, — сказал Чимин. — Как скажешь, любимый, — ответил Юнги. Они сидели на холодном полу, обнявшись, смеясь сквозь слёзы, и уже обсуждали, макаруны какого цвета лучше взять и можно ли заказать клубнику с селёдкой с доставкой на дом, потому что Чимин был сегодня категорически против любых экспериментов. Ну… кроме клубники с селедкой… в одной чашке… и обязательно с ванильным майонезом — Розовые, — говорил Чимин, уткнувшись носом в шею Юнги. — Розовые макаруны. И фиолетовые. И зелёные, потому что зелёный — цвет денег, а деньги нам теперь понадобятся. — Мы купим тебе целую макарунную фабрику, — пообещал Юнги. — Только встань с пола. Ты простудишься. — Я беременный, мне всё можно! — Это ты уже говорил. — Значит, повторю! Я беременный, мне всё можно! Мне можно не вставать с пола! Мне можно есть макаруны в три часа ночи! Мне можно плакать когда захочу! Мне можно… — Всё, всё, — Юнги подхватил его на руки, игнорируя слабые протесты. — Пойдём. Я куплю тебе макаруны. Я куплю тебе весь мир. Только дай мне до него дойти. Намджун тихо вышел из кабинета, оставив их вдвоём — обнимающихся, мокрых от слёз, счастливых и таких громких, что их было слышно, наверное, в соседнем районе. В коридоре его встретил Сокджин — бледный, встревоженный, с рукой на всё ещё плоском животе. Его глаза метались по сторонам, и он выглядел так, будто только что пережил землетрясение. — Ну что там? — спросил он, заглядывая в кабинет через плечо мужа. — Кого хороним? — Всё хорошо, — Намджун обнял мужа за плечи и притянул к себе, чувствуя, как напряжение уходит из его тела. — Они помирились. И, кажется, скоро будет свадьба. — Слава богу, — выдохнул Сокджин, прижимаясь к нему. — А то я уже думал, придётся открывать второй кабинет перезагрузки. Для полицейских. И для психиатров. Отдельное крыло. Из кабинета донеслось: — Юнги! Немедленно вези меня в магазин! Если я сейчас не съем макаруны, я рожу прямо здесь, прямо сейчас, и назову ребёнка в честь макарун! Серьёзно! Я не шучу! Я чувствую схватки! Схватки голода! — Хорошо, хорошо, — голос Юнги был полон терпеливого отчаяния и бесконечной любви. — Только встань с пола и сними кольцо с правой руки, оно на левую надевается. — Ах да, — голос Чимина стал задумчивым. — А какая разница? — Такая, что если ты наденешь его на правую, все подумают, что ты сам себя обручил. И будут правы. — Заткнись и вези меня за макарунами, Мин Юнги. И, кстати, ты мне должен новый планшет. У тебя теперь семья, привыкай тратить деньги. Сокджин улыбнулся, прижимаясь к плечу мужа. — Кажется, у нас будет шумная свадьба, — заметил он. — У нас в последнее время всегда шумно, — ответил Намджун, целуя его в висок. — Но это же и есть счастье, правда? Когда твои люди кричат, требуют макаруны и надевают кольца на правую руку. Когда они есть. Когда они рядом. За окном клиники снова начинался снегопад. Белый, мягкий, какой-то очень правильный. Словно сама природа решила, что новоявленной семье пора перестать сражаться и начать просто быть счастливыми. Даже если для этого нужно три килограмма макарун и клубника с селёдкой.