Чужие берега

Ёнбок сидел на холодном кафеле в углу кухни, вжавшись спиной в стену. Колени подтянуты к подбородку, руки спрятаны под мышками чтобы скрыть дрожь, по щекам текли слезы, но у него не было сил их стирать. Он слышал каждый звук из ванной: яростный грохот падающих бутылочек с чистящими средствами, звон стекла, шуршание чистящего инвентаря, которые Хосок смахивал одним движением в мусорные пакеты. Ёнбок зажмурился, чувствуя, как в лёгких заканчивается воздух. «Он все выбрасывает. Все. То, что я покупал… Я же старался... Я хотел, чтобы было чисто. Чтобы ему было приятно приходить домой... Если я не буду так делать — будет грязно, и он меня выгонит. Или… или будет больно… Профессор всегда злился, всегда бил… Злился и…». Омега закусил губу до крови, прогоняя образ подвала. Там пахло сыростью и страхом. Сегодня в квартире пахло яростью Хосока и это было даже страшнее, потому что Хосок был его альфой, он был тем, кто обещал защищать… В ванной что-то тяжелое с грохотом упало в ведро, и Ёнбок вздрогнул так сильно, что стукнулся затылком о стену. «Сейчас он придет... Он будет кричать... Или просто ударит... Я заслужил. Я разозлил его. Я всегда все порчу… Даже пространство вокруг него вымазываю в грязь…». Через минуту послышались тяжелые шаги. Хосок прошел мимо кухни в прихожую. Входная дверь хлопнула с такой силой, что в квартире задребезжали стекла… Стало тихо… Ёнбок не дышал, считая секунды. Одиночество, которое наступило после ухода альфы, казалось почти облегчением, но тут же сменилось ледяным ужасом: «Он ушел. Он ушел и не вернется. Он бросил меня». Ёнбок сжался в комочек, беззвучно плача. Входная дверь открылась негромко, но для Ёнбока этот щелчок прозвучал как удар. Хосок вернулся и сейчас он стоял в прихожей уставший, помятый после ночного дежурства, с красными от недосыпа глазами. Он с прихожей смотрел на своего омегу — на это дрожащее, бледное тельце, которое съежилось от его присутствия… Он шагнул вперед. Ёнбок дернулся, прикрывая голову руками. — Не надо… Пожалуйста… пожалуйста, — выдохнул Ёнбок сиплым шепотом. — Я исправлюсь. Я соберу все обратно. Я пойду в магазин и куплю новые, только не бей… Эти слова — «только не бей» — отозвались в груди Хосока нестерпимой болью. Он почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Гнев, который кипел в нем из-за бессонной ночи, из-за разодранных в кровь пальцев любимого, из-за этой дурацкой химии, которую он ненавидел всем сердцем, мгновенно угас, оставив после себя лишь гулкую пустоту и боль. — Ёнбоки, — голос Хосока дрогнул. Он опустился на колени прямо на холодный пол рядом с любимым. — Посмотри на меня, Лисёнок, маленький мой, пожалуйста. Но омега не мог. Он вжимался в стену, силясь стать невидимым. Хосок подвинулся ближе. Не касаясь, он просто сел позади сжавшегося комочка и медленно, словно боялся спугнуть дикого зверька, прижался лбом к его лопаткам. Он чувствовал, как омегу бьет крупная дрожь. — Прости меня, — прошептал Хосок, чувствуя, как ему не хватает дыхания. — Прости меня, Ёнбоки… Я не должен был так кричать. Не должен был швырять вещи. Я просто… я увидел твои руки. Увидел твои раны, кожу, которая слезает с твоих пальчиков. Ёнбок замер. Руки? Он посмотрел на свои ладони. Они были красными, шелушащимися, с трещинками на подушечках, которые саднили и кровили при каждом движении. — Я… я не замечал, — пролепетал омега. — Это просто работа. Квартира должна сиять. Ради тебя. — Нет, — голос Хосока сорвался на хриплый шепот, и омега впервые почувствовал, как что-то влажное упало на его футболку… Альфа плакал? — Это не работа, мой мальчик, это болезнь… страх. Ты боишься сделать что-то не так. Ты боишься меня, потому что я… Я могу быть таким же монстром, как он? Ёнбок наконец медленно обернулся. Увидеть плачущего Хосока — этого сильного, уверенного полицейского, который всегда казался нерушимой скалой, — было настолько шокирующе, что омега даже не знал, что сказать. — Ты… ты плачешь? — выдохнул Ёнбок неуверенно, протягивая израненную руку к лицу альфы. — Не плачь, пожалуйста… Я не умею… я не знаю, как тебя утешить. Я все время делаю только хуже. Хосок перехватил израненную ладонь, прижимая ее к своей щеке, и разрыдался в голос, уткнувшись лицом в сгиб локтя омеги. — Я не могу так больше. Я вижу, как ты просыпаешься в поту. Как ты проверяешь замки по сто раз. Как ты убиваешь свои руки этой дрянью, потому что боишься, что я уйду или ударю. Я люблю тебя… и ненавижу твой страх. — Я не боюсь… — солгал Ёнбок, но голос дрогнул. — Врешь, Лисёнок, — Хосок поднял на него заплаканные глаза. — Ты сжимаешься, как зверек в клетке, стоит мне войти. Ты ждешь приказа. Ты не живешь, ты выживаешь. Я не могу этого видеть, — он взял лицо омеги в свои ладони, бережно, как хрусталь. — Слышишь меня? Я не он. Я не профессор. Я никогда не подниму на тебя руку. Никогда. Я скорее отрублю себе обе руки, чем сделаю тебе больно. Ты — моя жизнь... Моя единственная жизнь. Ёнбок всхлипнул. Страх, копившийся годами, борьба с прошлым, желание быть идеальным — все смешалось в сложный узел. Омега пробовал в это поверить, но каждый раз срывался. Сейчас он неуклюже обнял Хосока, цепляясь за плечи альфы, зарылся носом в его шею, вдыхая родной запах, который всегда его успокаивал. — Я хочу перестать бояться, — прошептал он. — Я пытаюсь. Но внутри… эта темнота. Она говорит, что я ничтожество, что я порчу все, что ты уйдешь, и я снова останусь один. — Я не уйду, — твердо сказал Хосок. — И мы сейчас поедем к врачу. Не только твои руки лечить, но и… голову, Лисёнок. И если надо, я каждый день буду сидеть с тобой в кабинете, держать за руку и дышать тобой.

***

Омега сидел на кушетке, а врач аккуратно осматривал его пальцы. Хосок стоял за спиной, положив руки на плечи омеги, чувствуя, как тот напрягается каждый раз, когда доктор касался растрескавшейся кожи. — Сильная аллергическая реакция от постоянного соприкосновения с бытовой химией, — покачал головой пожилой врач. — Еще месяц такой «уборки», и нервные окончание пальцев попросту атрофируются. Вы можете лишиться чувствительности, — врач глубоко вздохнул. — Я назначу вам мазь, но если вы продолжите, молодой человек, я не ручаюсь за ваше здоровье... Никакой бытовой химии хотя бы месяц. — Услышал? — Хосок наклонился к уху Ёнбока. — Месяц. Я сам буду мыть посуду. Даже если ты будешь плакать и просить. — Но я… я не могу… — Можешь, — отрезал Хосок. Врач, улыбнувшись их диалогу, предложил пройти плановое обследование, так как омега был бледен и жаловался на легкую тошноту по утрам. И как только они вышли из кабинета дерматолога их встретил Намджун. Альфа прекрасно знал ситуацию, которая происходит в семье старшего сына, но также понимал, что помочь в данной ситуации они с Сокджином не в силах. — Здравствуйте. Ёнбоки, как ты себя чувствуешь, сынок? Ты очень бледный, думаю тебе снова стоит пройти полное обследование, — Намджун посмотрел на сына. — Да, отец, мы планируем пройти обследование прямо сейчас. — Вот и хорошо. Я потом посмотрю заключение. Не теряйтесь, — улыбнулся Намджун и продолжил свой обход. Через час Хосок и Ёнбоки сидели в кабинете омеголога. Врач смотрел на результаты анализов и улыбался. — Поздравляю. Уровень ХГЧ положительный. Вы беременны, — сказал пожилой бета-врач. — Срок — около восьми недель. В кабинете повисла звенящая тишина. Ёнбок смотрел на листок, не понимая слов. Беременный? Внутри него… новая жизнь? Жизнь, которую он подарит Хосоку? Его сердце остановилось на секунду, а затем забилось с бешеной скоростью. Паника вновь накрыла его с головой. — Ребенок… — прошептал он, и в голосе послышался страх. — Я… я испорчу его, Хосоки. Я не знаю, как быть папой. Он будет бояться меня. Я же сломанный. Я не смогу… Хосок, который до этого сидел как каменный, наконец вышел из ступора. Он встал перед кушеткой на колени, прямо как утром на кухне, осторожно взял руки любимого и поцеловал ладони. — Нет, — сказал альфа с такой убежденностью, что омега вздрогнул. — Ты — самый смелый человек, которого я знаю. Ты выжил в аду, не сломался. У тебя внутри — наша любовь, наша маленькая жизнь, которую ты уже защищаешь, даже не думая об этом. Мы справимся, Лисенок. Я буду рядом. Каждую секунду. — Но я не знаю, — всхлипнул Ёнбок. — Я не знаю, что мне делать. — Жить, любимый. У тебя есть я, — Хосок прижал ладонь омеги к своему сердцу. — И теперь у нас будет своя семья. Я хочу, чтобы ты поехал со мной к моим родителям. Сейчас же. Я больше не оставлю тебя одного в квартире.

***

Машина остановилась у ворот большого уютного особняка. Ёнбок дрожал, глядя на светящиеся окна. — Они не захотят меня, — прошептал он. — Я чужой. — Ты — мой. А значит, их, — Хосок очень нежно сжал запястье омеги, опасаясь причинить боль. — Верь мне. Дверь открылась, и на пороге появилась хрупкая фигура Сокджина. Омега сразу заметил, как Ёнбок вжался в плечо сына. — А вот и наши мальчики! — воскликнул Сокджин, но, увидев состояние Ёнбока, тут же сбавил тон, переходя на мягкое мурлыканье. — Здравствуй, Ёнбоки, — сказал Сокджин, протягивая руку, но не навязчиво, открытой ладонью вверх, давая омеге право выбрать, дотрагиваться или нет. Ёнбок робко коснулся пальцев старшего и сразу отдернул руку. — Простите… я… — Не извиняйся, милый, — улыбнулся Сокджин. — Проходи. Джимин уже час сидит у окна, ждет, когда вы приедете. Говорит, ему нужно срочно показать тебе свою новую коллекцию машинок. Из гостиной уже доносился звонкий голос Джимина, который бежал по коридору встречать гостя. — Дядя Хосок! Дядя Ёбоки! Маленький альфа влетел в прихожую, но остановился, как вкопанный, увидев своего взрослого друга заплаканным. Он нахмурился, осматривая Ёнбока с ног до головы, а затем подошел и дернул Хосока за штанину. — Ты его обидей? — грозно спросил Джимин у дяди. — Да, я запретил ему работать, — Хосок присел на корточки перед племянником. — Но он меня не слушает, и я хочу, чтобы мы жили с вами, и не позволяли ему много работать. Ты же будешь с ним добрым? Будешь заботиться о своем друге, помогать, пока меня не будет рядом? — А он любит машинки? — серьезно и все еще подозрительно глядя на Хосока, спросил альфочка. Ёнбок растерянно смотрел на маленького ребенка. Внутри него, там, где обычно жил ледяной страх, вдруг что-то дрогнуло и потеплело. — Я… не знаю, — честно ответил он. — Я никогда… я не помню. — Сосем? — удивился Джимин. — Это же самое клутое! Подем, показу! — и, не дожидаясь ответа, схватил Ёнбока за руку — за ту самую, израненную. Омега вздрогнул от тихой боли, но не отдернул. Ребенок смотрел на него с таким искренним восторгом и нетерпением, что Ёнбок вдруг понял: этот маленький человек не видит в нем «омегу из подвала». Он видит просто друга. Из кухни вышла бабушка, и тут же всплеснула руками, увидев руки Ёнбока. — Ах ты ж боже мой! Хосоки! Ты что с ним сделал?! — она подошла и, не спрашивая, стащила с Ёнбока куртку. — Проходи, милый. Сейчас накормлю тебя, мой хороший. Ты, наверное, ничего не ел, от волнения? — Я… я не хочу обременять, — выдавил из себя Ёнбок. — Что ты такое говоришь, солнышко. Разве ты можешь кого-то обременять?! Даже не думай и не смей больше так говорить, — пригрозила бабушка пальцем. — В этом доме не принято голодать и бояться! За спиной Сокджина показался Тэхен. Увидев Ёнбока, он тоже расплылся в улыбке. — Заходи, Ёнбоки, родной, — сказал Тэхен, широко улыбаясь, и это слово «родной» ударило Ёнбока в самое сердце. Никто никогда его так не называл. В гостиной на диване сидел Сомин, маленький омежка, который был очень милым и кругленьким, как булочка. Он сжимая в руках плюшевого мишку, подозрительно посмотрел на заплаканного гостя, соскочил с дивана и подбежал к вошедшим. — Идём, у меня тозе есть иглушки. Смотли, мифка. На. Мне не жалко, — тараторил Сомин. — Он не иглал никода, — важно ответил Джимин. — Но ты не бойся, мы будим тебя утить. Ёнбок стоял в центре этой огромной, шумной, любящей семьи, чувствуя, как у него снова щиплет в глазах от слез. Хосок подошел сзади и обнял его за талию, шепча на ушко: — Я же тебе давно говорил. Ты теперь часть нас. Ты наша семья, Лисёнок. — Но я… я не умею быть частью, — всхлипнул Ёнбок. — Научишься, — Хосок поцеловал его в висок. — У нас есть время. Ты очень скоро вспомнишь свою прежнюю, хорошую жизнь у родителей. У нас с тобой впереди вся жизнь, маленький. Бабушка, умиленно глядя на них, махнула рукой: — Хватит там сопли жевать! Ну-ка, все за стол! И ты, беременный, иди сюда, садись на мягкое. Я для тебя кашу с ягодами сварила! А вы, мелкие, не приставайте к нему сегодня с машинками! Дайте омеге отдохнуть! — Бабуй, ну пожайста! — заныл Джимин. — Только пять минут! — сдалась бабушка. — И не трогайте его руки, они болят! Джимин подошел к Ёнбоку и, дернув за рукав, поднял на него серьезные глаза. — Я буду акуятно. Я обесцаю. Ты не бося. Дядя Хосок самый синый, он никому не даст тебя в обиду. И мы тозе не дадим. Ёнбок сел на корточки перед мальчиком, чувствуя, как из глаз текут слезы. Он взял теплую руку Джимина и прижал к своему лицу. — Спасибо, — прошептал он. — Смотли, какой у меня есть набой! — крикнул Сомин, показывая пластмассовые фигурки. — Это поиция, как дядя! И плеступник! Ты будешь играть со мной в поицию? Хосок фыркнул: — Надеюсь, я там не преступник? — Ты поицейский, дядя! А Ёбок будит тем, кого спасают! И Ёнбок, слушая этот детский лепет, понял одну важную вещь: его прошлое осталось там, в подвале. Он больше не жертва. Он — тот, кого спасают. Тот, кого любят. И тот, кто обязательно научится любить. Омега потянулся к Хосоку и прошептал: — Я больше не хочу бояться. — Я научу не бояться, — пообещал Хосок, целуя его в макушку. — Мы научим тебя не бояться и жить все вместе.

***

За окном садилось солнце, освещая гостиную теплым светом. Бабушка и Сокджин хлопотали на кухне, Тэхен помогал накрывать на стол, а маленькие альфа и омежка уже разложили на ковре целый автопарк из игрушечных машинок, с нетерпением поглядывая на нового старшего брата, который теперь навсегда стал их семьей. Вскоре вернулись Намджун с Чонгуком и большая дружная семья, как и каждый вечер прежде, села за стол. Шум разговора, стук столовых приборов, смех — что ещё нужно для счастья… Но Намджун не был бы главой семьи и клиники, если бы не думал о букве закона. — Думаю, что пока мы все вместе, нужно решить несколько юридических вопросов. Это прежде всего касается детей, то есть моих внуков. Сокджин хмыкнул. — Хорошо, извини, — улыбнулся ямочками Намджун. — Наших внуков. Итак, кто и когда планирует свадьбу? Ёнбок напрягся. Его сердце снова зашлось от страха, ведь он точно знал, что он недостоин Хосока, но услышал … — Я хочу сделать предложение прямо сейчас, — Хосок встал из-за стола, отошёл в коридор и вернулся с чем-то зажатым в ладони. — Ёнбоки, мой милый, любимый мальчик, пока ты проходил процедуры для своих ручек, я сделал то, о чем думал в последнее время. Хосок встал перед омегой на одно колено и открыл коробочку на ладони… Кольцо. Не просто первое попавшееся кольцо, а тонкое, будто невесомое ювелирное изделие, сверкающее россыпью маленьких бриллиантов. — Я люблю тебя, мой омега. Люблю с первого взгляда, как только тебя увидел. Прости, что не понял этого сразу, но теперь я не могу и не хочу расставаться с тобой ни на миг, ни на секунду. Каждый день, уходя на работу, я думаю о тебе. Я очень сильно беспокоюсь, что ты один и снова ищешь себе занятие от страха и одиночества. Прости меня, мой Лисёнок, что не могу 24/7 быть рядом с тобой, но я очень хочу, чтобы ты принял моё предложение и принял гостеприимство моего родного дома, дома моих родителей. Пожалуйста, будь моим мужем и позволь мне быть официально отцом нашего сына. Хосок стоял на одном колене, а Ёнбок смотрел на альфу с затаенным дыханием. — Я… я тоже тебя очень люблю, — слезы больше не текли из глаз омеги. Теперь он был уверен в том, что его жизнь больше не будет прежней. Люди, что собрались сейчас за столом никогда не причинят ему боль, никогда не прогонят его и не скажут, что он лишний. — Я люблю тебя. Омега опустился на пол рядом с Хосоком, обняв его. — Я согласен. — Замечательно, — удовлетворённо кивнул головой Намджун. — Чонгук? Что скажешь ты? Чонгук повернул голову к Тэхену. — Ну мы уже обсуждали этот вопрос с Тэ и можем хоть сегодня, — альфа нежно коснулся ладони своего омеги. — Так ведь, любимый? — Да… — Тэхен не успел продолжить, как его перебили восторженные крики детей. — Свабдя, свабдя…папа замуз идет. Присутствующие рассмеялась. — Ну вот и ладненько, — вмешался в разговор Сокджин. — Посмотрим какие дни благоприятные и назначим свадьбу…

***

И если в особняке Кимов была тишь и благодать… то на другом конце Сеула обстановка была кардинально иной. В квартире пахло жареным луком, чем-то кисло-сладким и отчаянием. Юнги стоял у плиты в фартуке с надписью «Лучший Альфа» и помешивал странное варево в кастрюле. На столе громоздились пакеты из супермаркета: клубника, огурцы, шоколадный сироп, кимчи и коробка самых дорогих макарунов, которые Чимин обожал ровно до вчерашнего дня, а сегодня ненавидел всей душой. Из спальни доносился глухой звук — что-то упало на пол, а затем раздался голос, от которого у Юнги дернулся глаз. — Юнги! Юнги-и-и! Альфа вздохнул, выключил плиту и поплелся в спальню, уже зная, что увидит. И он не ошибся. Чимин стоял посреди комнаты в короткой тунике, которая раньше сидела на нем свободно, а теперь предательски натягивалась на округлившемся животике. Омега держал в руках джинсы — свои любимые, облегающие, и смотрел на них с таким выражением, будто они только что предали его. — Ну? — Чимин ткнул джинсами в сторону Юнги. — Ты видишь это?! Юнги прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди. Он был спокоен. Опасное, обманчивое спокойствие человека, который за последние два месяца научился выживать в эпицентре гормонального шторма. — Вижу. Это твои любимые джинсы… — Они не налезают на меня, Юнги! — голос Чимина сорвался на фальцет. — Совсем! Вот, смотри! — он предпринял героическую попытку натянуть их на бедра, но ткань застряла где-то на полпути, и Чимин, пыхтя, подпрыгнул на месте, пытаясь застегнуть молнию. Юнги наблюдал за этим представлением с каменным лицом, хотя внутри все дрожало от умиления, которое он старательно прятал за маской безразличия. — Чимин, милый, ты беременный. Они не должны налезать. — Ах, не должны?! — Чимин швырнул джинсы на пол и топнул ногой. — Это ты виноват! Если бы ты не был таким… таким… альфой… Если бы ты не смотрел на меня этими своими глазами… Если бы ты не сделал меня беременным… — Чимин, это был взаимный процесс, если ты помнишь, — Юнги поднял бровь. — Я не один там старался. — Не умничай! — омега подошел к нему и ткнул пальцем в грудь. — Ты меня испортил! У меня теперь живот, как у бегемота! У меня растяжки! — он драматично закатил глаза. — И это только начало! Через три месяца я стану размером с воздушный шар, а ты будешь смотреть на других стройных омег! Юнги прикрыл глаза, считая до десяти... Нет, до двадцати. — Я каждый день смотрю только на тебя. Ты самый красивый омега во Вселенной, даже когда ты меня пилишь. — Лжец! — взвизгнул Чимин. — Ты просто говоришь это, чтобы я заткнулся! — И это работает? — невинно поинтересовался Юнги. Чимин замер, надул губы, и его глаза заблестели. Юнги внутренне сжался, готовясь к волне из слез, но Чимин внезапно развернулся на пятках и зашагал к кухне. — Я голодный! — бросил он через плечо. — Там что-то воняет. Ты сжег мой ужин? — Я приготовил тебе тофу с овощами по-корейски и, по твоему вчерашнему желанию, добавил туда клубничный джем. Ты сам просил, между прочим. Они вошли на кухню. Чимин сел за стол, взял ложку, зачерпнул суп, поднес ко рту… и замер. На его лице отразилась целая гамма чувств: от отвращения до праведного гнева. — Фу! — отодвинул тарелку. — Это не то. Я хочу… хочу… — он задумался, морща лоб. — Хочу пиццу с ананасами, оливками и много-много сыра. Юнги медленно выдохнул через нос. — Чимин, ты вчера говорил, что пицца — это еда для бедных и что ананасы в пицце — преступление против человечества. — Это было вчера! — Чимин всплеснул руками. — А сегодня я беременный и у меня новые вкусы! И вообще, если ты такой заботливый альфа, ты должен был предугадать, что я захочу пиццу именно сегодня! Юнги взял телефон. — Хорошо. Заказываю пиццу. Что еще? — И куриные крылышки! И шоколадный торт! И… огурцы! Маринованные! — К пицце? — Да! Ты будешь спорить с беременным омегой?! — Чимин вскочил, упер руки в бока (и это выглядело чертовски мило с его округлившимся животиком, но Юнги благоразумно промолчал). Юнги набрал номер пиццерии и заказал все, включая отдельную порцию маринованных огурцов в придачу. Положив трубку, он повернулся к Чимину, собираясь сказать что-то успокаивающее, но омега уже сидел на полу, обхватив колени руками, и громко всхлипывал. — Чимин? — Юнги тут же упал перед ним на колени. — Малыш, что случилось? — Я… я ужасный, — рыдал Чимин. — Ты такой хороший, ты все для меня делаешь, а я на тебя кричу! Я тебя ненавижу! — всхлип. — Нет, люблю! Очень люблю! Ты самый лучший альфа на свете, а я… я толстый, истеричный, я не знаю, чего я хочу! — он бросился Юнги на шею, зарываясь носом в его плечо. — Прости меня! Прости, прости, прости! Я не знаю, что со мной происходит! Эти гормоны… они сводят меня с ума! Я правда не хочу тебя обижать! — он отстранился, шмыгнул носом и посмотрел на Юнги влажными глазами. — Ты же не уйдешь от меня к нормальному омеге? Юнги взял лицо омеги в свои ладони и поцеловал в обе щеки, убирая соленые дорожки слез. — И не надейся. Ты — моя катастрофа. И я люблю тебя любым: и когда ты плачешь, и когда ты требуешь пиццу с ананасами, и когда швыряешь джинсы. Даже когда ты выглядишь как надутый злой хомяк. — Я похож на хомяка?! — возмутился Чимин, но в глазах уже заплясали смешинки. — На самого прекрасного хомяка в мире, — серьезно сказал Юнги. Чимин фыркнул, шлепнув его по плечу. — Ты ужасный. Я люблю тебя, но ты ужасный. — Так, — Юнги поднялся, подхватывая Чимина на руки. Омега взвизгнул от неожиданности, но обхватил ногами его талию. — Пока мы ждем пиццу, я буду делать то, что у меня хорошо получается. — И что же? — Терпеть твое ворчание и целовать тебя, пока ты не перестанешь думать о том, что ты толстый. Потому что ты носишь под сердцем нашу маленькую жизнь, и ради этого я готов есть твой кимчи с шоколадным сиропом и притворяться, что это вкусно. Чимин улыбнулся, обвивая руками шею альфы, и поцеловал его в уголок губ. — Ты правда готов? — Я готов на все, — Юнги понес его в гостиную и усадил на диван. — Даже на то, чтобы каждую ночь бегать в круглосуточный за вкусняшками в три утра. — А ты можешь? — глаза Чимина загорелись. — Чимин, я пошутил… Только что... Просто расслабься и дай мне побыть тем самым идеальным альфой, который может не только тебя терпеть, но и любить. Чимин хихикнул, прижимаясь к альфе всем телом, но уже через минуту его настроение снова изменилось. — Знаешь что? — вдруг спросил он, ковыряя пальцем рисунок на футболке Юнги. — Когда родится ребенок, ты будешь уделять ему больше внимания, чем мне. Я буду ревновать. Я же знаю, — Чимин очень тяжело вздохнул. — Я уже ревную и это ужасно. Юнги закатил глаза к потолку, беззвучно прося у Вселенной терпения. — Чимин, ребенок будет требовать внимания, как и ты сейчас. — То есть ты говоришь, что я такой же капризный, как младенец?! — Я говорю, — Юнги поцеловал его в макушку, — что ты самый любимый младенец в моей жизни. Серьезно. Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю. Раздался звонок в дверь — пицца приехала. Юнги пошел открывать, а Чимин, оставшись один, посмотрел на себя в зеркало на стене. На живот. Взял подушку и прижал к себе, улыбаясь сквозь слезы. — Прости меня, Юнги, — шепнул он. — Я правда тебя очень люблю. Когда альфа вернулся с коробкой пиццы, он застал Чимина на том же месте, но тот уже не плакал. Он сидел, задрав ноги на диван, и притворялся обиженным. — Ты долго, — буркнул он. — Ты серьезно? — устало спросил Юнги, ставя коробку на стол. — Я отсутствовал ровно минуту. — Для беременного это вечность! — заявил Чимин, но тут же улыбнулся, пододвигаясь, чтобы освободить Юнги место. — Иди сюда. Я разрешаю тебе сидеть рядом со мной, пока я ем свою пиццу. — Какая честь, — с сарказмом сказал Юнги, но сел, обнимая омегу одной рукой. Они сидели в тишине. Чимин откусил кусок пиццы, промычал что-то одобрительное, а затем повернулся к Юнги: — Слушай… А можно я завтра закачу скандал из-за того, что ты слишком много работаешь? — Ты хочешь закатить скандал по расписанию? — Юнги уставился на него, впервые офигев. — Ну да, я беременный, я могу планировать свои истерики. Это мой талант! Юнги фыркнул, и не выдержав, расхохотался — громко, искренне. — Ты мое наказание, — выдохнул он, когда прекратил смеяться. — Самое смешное и нелепое наказание из всех возможных. — Зато любимое, — довольно сказал Чимин, прижимаясь к нему, как котенок. — Ты же любишь меня, да? — До безумия, — ответил Юнги, целуя его в висок. — Даже когда ты пытаешься свести меня с ума. — Это приятно слышать. Но вообще я просто проверяю, как сильно ты меня любишь. Это испытание. — Тогда передай своим гормонам, что я прошел тест и можно уже прекратить военные действия и перейти к мирному сосуществованию. — Ни за что, — Чимин откусил еще кусок. — У меня еще есть список претензий на завтра. Я тебе его скину в сообщениях. Юнги вздохнул, но в этом вздохе звучала такая нежность, что Чимин улыбнулся, зная: его альфа никуда не денется. Он никуда не уйдет от своего маленького, шумного, беременного счастья… И это счастье…