почтальон

Тишина в переходе стала такой плотной, что Хёнтак вдруг отчётливо услышал собственное сердце, гулко бьющееся где-то в горле. Он стоял, глядя на Сонджэ, и не мог вымолвить ни слова. Обычно он всегда находил, чем ответить на любую подколку, огрызался, крыл матом, лез в драку, лишь бы не показать слабость. Но сейчас слова застряли в горле, превратившись в вязкий, противный ком. Сонджэ ждал, руки в карманах, голова чуть наклонена. Из-под чёлки блестели тёмные глаза. Он просто смотрел, и это молчание давило сильнее любых слов. — Так я попал в точку? — протянул Сонджэ наконец. Хёнтак дёрнулся, будто его ударили. — Никуда ты не попал, — выдавил он, но прозвучало это жалко даже для него самого. — Да ладно, — Сонджэ сделал шаг вперёд, и Хёнтак инстинктивно напрягся, но не отступил. — Тогда чего молчишь? Ты же обычно не затыкаешься. Он помолчал секунду, скользнул взглядом по лицу Хёнтака и будто невзначай добавил: — И маме своей привет передай. Милая женщина. Жаль, что ей достался такой проблемный сын. Хёнтак застыл. Несколько секунд он просто смотрел на Сонджэ, будто не до конца поверил, что тот действительно это сказал. Потом медленно сглотнул. — Не смей, блять, говорить о моей матери. Голос прозвучал тихо, почти спокойно, но в этой тишине было столько злости, что она резала сильнее любого крика. — Ты вообще не имеешь права её приплетать. После всего, что ты со мной сделал. Он шагнул вперёд сам, сокращая расстояние, и боль в рёбрах тут же напомнила о себе, но ему было плевать. — Ты сломал мне жизнь, — Хёнтак выдохнул сквозь зубы, голос рваный. — Из-за тебя всё пошло по пизде. Тхэквондо, соревнования, всё просто закончилось. Знаешь, какого это слышать, как мать плачет по ночам, думая, что я сплю? А ты потом ещё этим шутил, как будто это прикол какой-то. И сейчас стоишь и смотришь на меня так, будто ничего не было. Я из-за тебя чуть не сдох. Слёзы подступили к глазам, горячие, злые, бессильные. Он не мог их сдержать, как ни пытался, и это только сильнее бесило. Руки дрожали, всё тело било мелкой тряской, и он ненавидел себя за это состояние, за то, что стоит перед ним таким. — Как можно быть настолько жестоким? — голос стал тише, но от этого только острее. — У тебя вообще совесть есть, тварь? Или тебе правда похуй, что ты людям жизни ломаешь? Я, блять, человек, а не груша для битья и не игрушка для твоего развлечения. Он смотрел на Сонджэ в упор, не моргая, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с грязью и кровью. — А потом ты снова явился. Припёрся, сука, начал шантажировать, давить, заставлять на побегушках бегать. В жизнь мою влез, в школу, домой... Ты хоть представляешь, что я чувствовал всё это время? Он замолчал. Тяжело дышал, глядя на Сонджэ. И вдруг его голос стал совсем тихим, почти беззвучным: — Ты превратил мою жизнь в дерьмо. А я… Он осёкся, стиснул челюсть, судорожно сглотнул и отвернулся, уставившись в сторону, лишь бы не видеть Сонджэ. Следующее слово так и не сорвалось с губ. Оно застряло где-то глубоко внутри, тяжёлым липким комом, и Хёнтак вдруг с ужасом понял, что сам не знает, чем хотел закончить эту фразу. На несколько секунд в переходе повисла тишина. Только гул машин сверху и хриплое дыхание Хёнтака, которое никак не удавалось унять. Сонджэ молчал. Просто смотрел на него, не ухмыляясь и не отводя взгляда. И это молчание било больнее всех слов, которые он успел сказать до этого. Они смотрели друг на друга. Две секунды, потом три. Никто не двигался. Сонджэ шагнул вперёд так резко, что Хёнтак даже не успел понять, что происходит, и тело само напряглось в ожидании удара. Но удара не было. Сонджэ оказался слишком близко, поднял руку и в следующую секунду вцепился ему в волосы на затылке, дёрнул на себя и грубо впился в его губы. У Хёнтака потемнело в глазах не от боли, а от шока. Он застыл, и в голове стало пусто, будто всё просто выключили. Он распахнул глаза, но ничего не видел, только смазанное лицо Сонджэ перед собой, слишком близко, его пальцы сжимали волосы почти до боли. Губы жгло, и только потом пришёл вкус крови из разбитой губы, сигаретного дыма и чего-то горького, чужого. Он не отвечал и не отталкивал, просто стоял, будто парализованный. А потом Сонджэ резко отстранился. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Хёнтак смотрел на Сонджэ и не узнавал его, на лице не было привычной ухмылки и этого вечного «мне плевать». Он выглядел так, будто сам не ожидал того, что только что сделал, ошарашенным и потерянным. Он смотрел на Хёнтака и молчал. Хёнтак тоже молчал. Губы пульсировали, и он машинально поднял дрожащую руку, коснулся их пальцами. — Ты… — выдавил он хрипло, будто не своим голосом. Сонджэ не ответил. Только сжал челюсть, резко развернулся и быстрыми шагами направился к выходу. Хёнтак смотрел ему вслед. Видел, как на полпути Сонджэ достал сигарету, сунул в зубы, щёлкнул зажигалкой. Он не обернулся. Даже когда поднимался по ступеням наверх. Даже когда его силуэт в оранжевой куртке окончательно исчез. Хёнтак остался один. Постоял ещё несколько секунд, потом медленно опустился на холодный бетонный пол, прислонился спиной к стене, покрытой грязными граффити, и просто сидел, глядя в одну точку. Губы горели. На вкус они были такими же, как минуту назад: кровь, табак, горечь. Телефон в кармане завибрировал. Он достал его, мутным взглядом уставился на экран. [Чат: Суён] Суён: готак ты где Суён: мне хумин написал, что ты ушел с площадки и был каким-то странным Суён: ответь блять Он набрал: Готак: можешь прийти ко мне немедленно? Готак: мне помощь нужна Готак: я у подземного перехода Суён ответила через минуту: Суён: ты чё там забыл в 11 вечера? ладно жди Хёнтак убрал телефон, откинул голову назад, закрыл глаза. Шаги в переходе послышались минут через десять, быстрые, отчётливые, до боли знакомые. — Хёнтак! — голос Суён отразился от стен. — Ты где, блять? Она нашла его почти сразу. Он сидел прямо под лампой, в самом светлом месте. Суён замерла на секунду, увидев его, грязного, в крови, с пустым взглядом и разбитым лицом, а потом резко опустилась рядом на корточки и схватила его за плечи. — Господи… — выдохнула она, вглядываясь в его лицо. — Что с тобой? Кто это сделал? Хёнтак открыл глаза, посмотрел на неё, испуганную, в панике. — Хёнтак, — голос у неё сорвался. — Ты слышишь меня? Он смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. Что он скажет? Что его избили какие-то гопники? Что его спас Сонджэ? Что Сонджэ потом поцеловал его прямо в переходе? — Помоги просто дойти, — выдавил он. Суён сжала губы. По её щеке скатилась слеза, но она быстро смахнула её рукавом, глубоко вздохнула и кивнула. — Вставай, придурок, — сказала она, поднимаясь и протягивая руки. Хёнтак опёрся на неё всем телом. Ноги не слушались, тело ныло, но он заставлял себя идти дальше, шаг за шагом, к выходу. Суён молчала. Только изредка бросала на него короткие взгляды. В конце перехода, перед самым выходом наверх, Хёнтак обернулся. Там, где минуту назад стоял Сонджэ, никого не было, только жёлтая лампа продолжала мигать, отбрасывая длинные дрожащие тени на грязный бетонный пол. Он отвернулся и вышел на холодный вечерний воздух. На губах всё ещё оставался чужой вкус.