Всё не то чем кажется

Эбби проснулся от короткого, сухого и ритмичного стука в деревянную дверь. Он резко вздрогнул на диване, сбрасывая с себя остатки тревожного, липкого сна, в котором ему всё ещё мерещился блеск гигантского циркуля Мисс Циркуль и холодные коридоры. Парень судорожно вздохнул, уставившись в потолок гостиной. За окном уже окончательно сгустились глубокие весенние сумерки, а на настенных часах стрелки замерли ровно на восьми вечера. Оливер не соврал. Он пришёл ровно секунда в секунду. Эбби медленно поднялся, поправляя помятую толстовку и стараясь не задевать перебинтованными пальцами края дивана — порезы на ладонях под белой тканью всё ещё неприятно ныли и пульсировали от любого неосторожного движения. Он подошёл к входной двери, повернул тяжёлый замок три раза и потянул ручку на себя. На пороге стоял Оливер. Без своей привычной, идеальной школьной формы, без высокомерной ухмылки и привычного наглого взгляда. На нём было простое, слегка растянутое чёрное худи, широкие спортивные штаны и поношенные кроссовки. На плече висел всё тот же массивный рюкзак, из недр которого сейчас доносился умопомрачительный, тёплый запах настоящей домашней еды. — Закрылся, как я и просил. Молодец, Яблочный, — вместо приветствия негромко буркнул Оливер, проходя внутрь прихожей и закрывая за собой дверь на все замки. — У меня мать, когда узнала от отца всю эту тему с твоей опекой, устроила на кухне целый кулинарный цех. Сказала, если я приеду к тебе с пустыми руками, она меня из дома выпишет. Так что держи, тут контейнеры с нормальным горячим супом и котлетами. Оливер сгрузил рюкзак прямо на тумбочку и обернулся к Эбби, внимательно осматривая его бледное лицо своим привычным, сканирующим взглядом. — Ты как? Не выл тут в одиночестве? — спросил он уже мягче, снимая кроссовки. — Нет... Я спал, — тихо ответил Эбби, принимая из его рук тяжёлый, приятно греющий ладони пакет с контейнерами. — Спасибо твоей маме. И тебе. Я... я сейчас на кухне всё разложу. Запах жизни Они прошли на кухню. Эбби аккуратно достал стеклянные контейнеры, и уже через пять минут по всей квартире распространился густой, домашний аромат свежего куриного бульона. Это было дико непривычно. Ещё вчера на этой самой кухне капала кровь, звенела безумная паника, а Эбби судорожно сжимал лезвие, не зная, как закончить этот кошмар. А сегодня здесь, за старым обеденным столом, сидел Оливер — главный хулиган школы, который спокойно разливал суп по тарелкам обычным половником. Парни ели в абсолютной, но на удивление не давящей тишине. Был слышен только мерный, тихий гул старого холодильника в углу и стук ложек о фарфор. Эбби ловил себя на мысли, что этот суп — первая нормальная еда, которую он ел за последние двое суток. Внутренний спазм страха, который сковывал его желудок все эти дни, наконец-то начал медленно отпускать. Оливер доел первым, отодвинул тарелку и внимательно посмотрел на Эбби, который ковырялся ложкой в остатках бульона. — Ладно, Яблочный, — Оливер опёрся локтями о стол, его лицо снова стало серьёзным. — Еда — это хорошо, но мы здесь не только ради этого. Нам нужно сделать то, ради чего я пришёл. Зайти в их комнату. Чем дольше ты будешь откладывать этот момент, тем сильнее тебя будет клинить от страха перед собственной квартирой. Эбби замер, его пальцы крепче сжали ложку. Внутри всё похолодело. Зайти в спальню родителей. Туда, где всё ещё лежали их нетронутые вещи, где на прикроватной тумбочке стояли мамины духи, а на вешалке висел отцовский пиджак. Для Эбби эта закрытая дверь в конце коридора сейчас казалась порталом в настоящий ад. Намного страшнее, чем кабинет Мисс Блуми или Циркуль. — Я... я не знаю, Оливер, — тихо выговорил он, опуская голову. — Мне кажется, я не смогу. У меня ноги подкашиваются, как только я смотрю на ту дверь. Там всё... всё напоминает о них. Оливер поднялся со стула, подошёл к Эбби и слегка сжал его плечо через плотную ткань толстовки. — Сможешь. Потому что я пойду первым, — твёрдо отрезал он. — Мы не будем делать там генеральную уборку. Мы просто соберём все их документы, важные бумаги для моих юристов, а личные вещи, одежду и фотографии аккуратно сложим в коробки и уберём в шкаф. Тебе нельзя постоянно натыкаться на это взглядом, Эбби. Прошлое нужно упаковать. Пошли. Осколки памяти Они вышли в тёмный коридор. Оливер подошёл к заветной двери, без колебаний повернул круглую ручку и толкнул её внутрь. Комната родителей встретила их застоявшимся, прохладным воздухом и тем самым специфическим запахом, который Эбби знал с самого детства — смесь дорогого табака отца, лавандового крема матери и старых книг. Здесь время будто остановилось в тот самый момент, когда они два дня назад вышли из дома, чтобы больше никогда не вернуться. Оливер щёлкнул выключателем. Люстра под потолком вспыхнула тусклым, жёлтым светом. Эбби остановился на самом пороге, вцепившись пальцами в косяк. Его дыхание мгновенно стало прерывистым, а к горлу подступил тяжёлый, удушающий ком. Он смотрел на аккуратно заправленную кровать, на раскрытый блокнот матери на столе, на недопитую чашку кофе отца, которая так и осталась стоять на подоконнике. Всё это было настолько живым, что казалось, будто родители просто вышли на минуту в магазин и сейчас вернутся. Но Эбби знал — они не вернутся никогда. — Так, Яблочный, не зависай, — голос Оливера выдернул его из подступающей паники. Оливер уже достал из-под мышки несколько больших картонных коробок, которые принёс с собой, и разложил их на полу. — Начнём со стола. Ищи папку с документами на квартиру, свидетельства о рождении, страховки — всё, что может понадобиться для оформления опеки в суде. А я займусь шкафом с одеждой. Эбби, пересиливая дикую внутреннюю дрожь, сделал несколько шагов к рабочему столу отца. Каждое движение давалось ему с трудом, словно он шёл под водой. Он начал открывать ящики, перебирать старые квитанции, договора, счета. Среди всей этой бездушной бумажной массы его пальцы вдруг наткнулись на небольшую бархатную коробочку, спрятанную в самом дальнем углу. Эбби аккуратно открыл её. Внутри лежали старые механические часы отца и небольшая серебряная подвеска-кулон в виде яблока. На обратной стороне купола была кривая, явно сделанная вручную гравировка: «Нашему маленькому Эбби». Парня прорвало мгновенно. Это было настолько неожиданно, ведь его родители всегда казались ему холодными, строгими людьми, которые вечно требовали от него идеальных оценок и никогда не проявляли открытой нежности. Эбби всегда думал, что они разочарованы в нём, что они его стыдятся. А этот кулон... они хранили его здесь. Эбби обессиленно опустился прямо на колени перед открытым ящиком стола, прижал серебряное яблоко к груди и беззвучно, горько зарыдал. Его плечи судорожно вздрагивали, а из глаз нескончаемым потоком лились слёзы, капая на перебинтованные запястья. Вся та боль, всё горе, которое он сдерживал в себе в школе перед учителями и одноклассниками, сейчас вырвалось наружу сокрушительной лавиной. Оливер остановился. Он держал в руках вешалки с отцовскими костюмами, которые собирался сложить в коробку. Он молча посмотрел на плачущего навзрыд парня, аккуратно положил одежду на кровать и подошёл к нему. Оливер не стал говорить глупых дежурных фраз типа «всё будет хорошо» или «успокойся». Он прекрасно понимал, что хорошо уже не будет и успокаиваться тут нечему. Вместо этого он просто молча сел рядом с Эбби прямо на запыленный ковёр, скрестив ноги, и крепко, надёжно обнял его за плечи, прижимая к себе. Он просто сидел и держал его, давая Эбби возможность выплакать всё то дерьмо, которое скопилось в его израненной душе. — Выреви это всё, Яблочный, — тихо, но твёрдо сказал Оливер, глядя в стену. — Оставь эту боль здесь, в этой комнате. Ты больше не обязан тащить их холодные тени на своих плечах. Мы упакуем их прошлое в эти коробки. Им нет места в твоём будущем. Теперь ты сам будешь решать, кто ты есть на самом деле, без их вечных упрёков и требований. А я буду рядом, понял? Я тебя не брошу. Трещины в броне Прошло около получаса, прежде чем Эбби наконец затих. Его дыхание постепенно выровнялось, хотя он всё ещё продолжал шмыгать носом, судорожно сжимая в руке серебряный кулон. Ему стало... легче. Будто из его груди вытащили огромный, острый осколок стекла, который мешал ему дышать все эти дни. Они перебрались на балкон, прихватив с собой две большие кружки горячего чая, который Оливер заварил, пока Эбби умывался в ванной. Весенняя ночь была прохладной, с улицы тянуло запахом сырой земли и цветущих деревьев. Город внизу мерцал миллионами холодных, безразличных огней, но здесь, на маленьком балконе, горел тёплый свет из окна кухни. Эбби сделал глоток чая, чувствуя, как тепло разливается по телу. Он посмотрел на профиль Оливера, который задумчиво всматривался в ночную даль. — Оливер... — тихо позвал Эбби. — А твои родители... они какие? Ну, раз твой отец так легко согласился помочь мне с опекой. Оливер горько и коротко усмехнулся, крутя в руках свою кружку. — Мои родители? — он перевёл взгляд на Эбби, и в его глазах впервые промелькнула какая-то глубокая, застарелая усталость. — Мой отец — крупный бизнесмен, Яблочный. У него куча заводов, юристов и бабла. А моя мать — типичная светская львица, которая целыми днями торчит в салонах красоты и на благотворительных вечерах. Знаешь, сколько раз за этот год мы сидели все вместе за одним столом, как мы с тобой сейчас? Ноль. Оливер сделал большой глоток чая и откинулся на спину, уперевшись головой в кирпичную стену балкона. — Отец всю жизнь откупается от меня деньгами. Нужен новый мопед? На деньги, только не лезь ко мне, у меня контракты. Нужен дорогой шмот? Возьми карту, отвали. Им абсолютно плевать, что у меня внутри. Главное, чтобы моё имя не светилось в криминальных хрониках и чтобы я не позорил их «идеальную» фамилию. В школе я стал рулить бандой и прессовать всех подряд просто потому, что это был единственный способ доказать самому себе, что я вообще существую. Что я сильный. Если бы я не стал хищником в этих коридорах, меня бы самого сожрали с потрохами. Это роль, Эбби. Роль, которую я выучил наизусть и в которую сам со временем поверил. Эбби слушал его, затаив дыхание. В этот момент между ними произошло окончательное, глубокое психологическое уравнивание. Парень вдруг чётко осознал: у «идеального», неприкасаемого и жестокого лидера школы внутри тоже полно своих глубоких шрамов. Просто у Эбби они были физическими — под белыми бинтами на запястьях, а у Оливера — ментальными, скрытыми за маской абсолютного превосходства и жестокости. Они оба были узниками этой уродливой школьной системы и семейных обстоятельств. Просто один от страха сжимался в комок, а другой — бил первым на опережение. — Получается, мы в чём-то похожи, — тихо произнёс Эбби, глядя в свою кружку. Оливер повернул к нему голову и на его лице появилась слабая, но абсолютно искренняя, тёплая ухмылка. — Ага. Два ментальных калеки на одном балконе. Идеальное комбо, Яблочный. Ночной дозор Часы в гостиной тихо пробили полночь, когда парни наконец закончили упаковывать последнюю коробку из комнаты родителей. Спальня теперь выглядела непривычно пустой и чистой, лишившись всех тех мелких деталей, которые так больно ранили душу Эбби. Все бумаги были аккуратно сложены в отдельную папку для юристов Оливера. Оливер зашёл в гостиную, потянулся всем телом, до хруста в суставах, и без церемоний устроился на большом мягком кресле у окна, закинув ноги на пуфик. — Так, план такой, — распорядился он, закрывая глаза. — Я заночую прямо здесь, в кресле. Даже не вздумай гнать меня домой. Я остаюсь для того, чтобы ты, если проснёшься посреди ночи от кошмара, сразу увидел меня и понял, что весь сегодняшний день — это не твой дурацкий сон. Что всё это реально происходит. Эбби стоял в дверях гостиной, чувствуя, как его сердце наполняется каким-то невероятным, забытым чувством абсолютной безопасности. — Спасибо тебе, Оливер, — искренне сказал он. — Давай, топай спать, Яблочный, — не открывая глаз, отозвался тот. — Завтра нас ждёт весёлый денёк. По расписанию у нас биология и физкультура. Насчёт физры даже не парься — я утром лично найду физрука и выбью тебе официальное освобождение до конца месяца, чтобы ты свои бинты в раздевалке перед другими придурками не светил. Будешь спокойно сидеть на лавке и смотреть, как мы с Эдвардом круги наматываем. Эбби улыбнулся. Он прошёл в свою комнату, лёг на кровать и укрылся тёплым одеялом. За окном мерно шумел ночной город, из коридора доносилось спокойное, ровное дыхание Оливера. Кошмары, которые терзали Эбби последние месяцы, этой ночью так и не решились переступить порог его квартиры. Впервые за всю свою жизнь Эбби засыпал с твёрдым знанием того, что завтрашний день принесёт ему не новую порцию боли, а продолжение их общей, только что начавшейся истории. Они были готовы встретить утро вместе.