Внутри разбитой души

Утро встретило Илью резким запахом льда и хлорки. Маленький тренировочный каток в пригороде Вены был пуст — Роман и Татьяна договорились о частном часе, чтобы их сын мог совершить свой первый выход на лед без лишних глаз и вспышек камер. Он затягивал шнурки коньков, и его руки заметно дрожали. Это было непривычно. Он, человек, не знающий страха перед четверными прыжками, сейчас чувствовал себя первоклассником перед экзаменом. Колено не болело, благодаря усилиям Аксель, но внутри него поселился червь сомнения. — Спокойно, Илья, — бросил отец, стоя у бортика, — Просто почувствуй ребро. Никаких прыжков сегодня. Малинин кивнул, выехал на лед и сделал первый толчок. Холодный воздух ударил в лицо, принося мимолетное чувство свободы. Он начал нарезать круги, постепенно увеличивая скорость. Лёд пел под его лезвиями. На мгновение ему показалось, что он снова «Бог». Наглость вернулась: «Какая к черту реабилитация? Я готов.» Забыв о предостережениях отца и строгом наказе доктора Берг, он зашел на несложный тройной прыжок. Разбег, отрыв… В воздухе он почувствовал себя идеально. Но приземление стало катастрофой. Как только правая нога коснулась льда, в колене словно взорвалась граната. Связка, еще не готовая к такой нагрузке, подвела. Он с глухим стоном рухнул на лед и проехался по инерции несколько метров, хватаясь за ногу. — Илья! — закричала мать, бросаясь к бортику. Он лежал на холодном льду, глядя в серый потолок катка. Боль в колене была сильной, но боль в груди — от осознания собственной беспомощности — была стократ хуже. Его мир, построенный на совершенстве движений, снова дал трещину. В это же время в реабилитационном центре Аксель сидела в своем кабинете. На столе перед ней лежала открытая папка с расчетами. Цифры не сходились. Даже с учетом «тройной платы» от Ильи, им всё еще не хватало огромной суммы для полной оплаты операции и последующей реабилитации Сашки. Тишину прервал звонок мобильного. Увидев имя «Аннет», она почувствовала, как сердце пропустило удар. — Да, Аннет? Что случилось? Голос тёти в трубке был сорванным, она едва сдерживала рыдания. — Аксель… Сашеньке стало совсем плохо. Ночью открылось кровотечение. Его перевели в реанимацию. Врачи говорят… они говорят, ждать больше нельзя. Нам нужно подтвердить оплату операции до конца недели, иначе… Она зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли круги. Она чувствовала, как в кабинете внезапно закончился кислород. — Сколько у нас есть времени? — её голос был на удивление сухим, хотя внутри всё кричало от ужаса. — Несколько дней, Аксель. Если мы не внесем депозит… я не знаю, что будет. Пожалуйста, скажи, что у нас есть шанс. Девушка вцепилась в край стола так, что побелели костяшки пальцев. Она видела перед собой бледное лицо мальчика, его хрупкое тельце среди больничных трубок. Её гордость, её «ледяная броня» — всё это сейчас казалось прахом. — Я что-нибудь придумаю, Аннет, — прошептала она, и в её голосе была сталь отчаяния, — Слышишь? Я всё сделаю. Пожалуйста, будь с ним. Не отходи от него ни на шаг. Я найду деньги. Обещаю. Она положила трубку и несколько минут просто сидела, глядя в стену. Она была физиотерапевтом, она знала, как восстанавливать мышцы, но она не знала, как совершить чудо. Илья, сидя на льду, в ярости бил кулаком по холодной поверхности, понимая, что его тело его предало. А Аксель в своем кабинете закрыла лицо руками, пытаясь сдержать рыдания, которые рвались наружу. Оба они в этот момент были на дне. Один терял свою мечту, другая — самого дорогого человека. И они еще не знали, что спасение каждого из них теперь неразрывно связано с другим. Ночь обещала быть долгой и полной судьбоносных решений.

***

В кабинете реабилитационного центра пахло спиртом и мятой. Малинин сидел на кушетке, опустив голову. Его тренировочный костюм был в пятнах от растаявшего льда, а в глазах застыла смесь злости и горького разочарования. Когда дверь открылась и вошла Берг, он даже не шелохнулся. Девушка подошла молча. Её лицо было пугающе бледным, под глазами залегли тени — последствия бессонной ночи и утреннего звонка из клиники. Она опустилась на низкий стул перед ним и коротким, резким движением закатала штанину его трико. Её пальцы, обычно холодные и уверенные, на мгновение дрогнули, когда она коснулась отекшего сустава. Парень зашипел от боли. — Отек есть, но, кажется, связка выдержала, — её голос звучал механически. Она провела несколько тестов на подвижность, проверяя стабильность колена, — Ты ослушался меня, Илья. Я же ясно сказала: никаких прыжков. Твое эго сегодня едва не сделало тебя инвалидом. — Да какая разница! — взорвался он, откидываясь на спину на кушетку, — Ты бы видела это! Я упал как мешок с костями! Я — Малинин! Если я не могу прыгнуть тройной, то кто я вообще такой? Аксель ничего не ответила. Она поднялась, подошла к столу и начала быстро записывать обновленный план физиотерапии. Скрип ручки по бумаге был единственным звуком в комнате. — Это конец, — продолжал Илья, глядя в потолок. Его голос дрожал от жалости к себе, — Весь мир ждет от меня рекордов, Мерлин уже забронировала ресторан для празднования моего возвращения, а я даже приземлиться не могу. Моя карьера закончена. Я превращаюсь в никого. В тень самого себя. Ты понимаешь, что это значит для меня? Лед был единственным местом, где я был по-настоящему живым. Он продолжал ныть, перечисляя спонсоров, фанатов и свои страхи, не замечая, как она медленно сжимает ручку в пальцах. Она всё еще стояла к нему спиной, и её плечи начали мелко подрагивать. — Ты хотя бы слушаешь? — раздраженно спросил он, — Моя жизнь рушится, Аксель! В этот момент ручка в руке Берг с треском переломилась. Она резко развернулась, и Малинин осекся. Он никогда не видел её такой. Её глаза, обычно ледяные и спокойные, сейчас горели первобытным, неистовым отчаянием. — Замолчи! — выкрикнула она. Её голос сорвался на высокой ноте, — Просто замолчи, Илья! Он замер, ошарашенно глядя на неё. — Твоя жизнь рушится? Твоя карьера? — она сделала шаг к нему, её трясло от гнева, — Твое колено — это пустяк! Это гребаная биомеханика, которую я починю за пару месяцев! У тебя есть деньги, у тебя есть лучшие врачи, у тебя есть целая жизнь впереди, даже если ты никогда больше не наденешь коньки! — она ударила ладонью по столу, и стопка бумаг разлетелась по полу, — А у меня через три дня может не стать Сашки! — её голос перешел в хриплый крик, — Ему хуже. Ему нужна операция, на которую мне не хватает денег, даже если я продам свою душу! Он умирает, Илья! По-настоящему! А ты ноешь из-за того, что не можешь крутиться в воздухе три раза? Да мне плевать на твой аксель! Мне плевать на твои медали! Парень словно получил пощечину. Весь его мир, вращавшийся вокруг его собственного «Я», в одно мгновение схлопнулся. Он смотрел на неё и впервые видел не врача, не «ледяную леди», а раздавленную горем девушку, которая стояла на краю пропасти. Она задыхалась. Она прижала ладонь к губам, пытаясь подавить рвущийся наружу всхлип. Её гордость, её броня — всё было разрушено этим срывом. Она ненавидела себя за эту минутную слабость перед ним. — Аксель… — тихо позвал он, протягивая руку, — Я… я не знал, что всё так серьезно. Она резко отпрянула от его руки, словно от раскаленного железа. Поджав губы и отчаянно моргая, чтобы сдержать слезы, Аксель схватила свою сумку. — План на столе, — бросила она, не глядя на него, — Завтра в восемь. Не опаздывай. Она вылетела из кабинета, громко хлопнув дверью. Илья остался один в звенящей тишине. Он посмотрел на свои руки, потом на рассыпанные по полу бумаги. Ему никогда в жизни не было так стыдно. В этот момент «Бог четверных» почувствовал себя самым маленьким и ничтожным человеком на планете. Он понял, что его «разбитая душа» — это всего лишь царапина по сравнению с тем пожаром, который бушует внутри неё.

***

Малинин не мог спать после того, как она выбежала из кабинета. Её крик всё еще звенел у него в ушах, выжигая остатки его эгоизма. Он никогда не задумывался о том, сколько стоит жизнь. Для него деньги были лишь цифрами на счету, эквивалентом новых машин или роскошных вечеринок невестой. Но для Берг эти цифры были ценой дыхания маленького мальчика. Рано утром, вместо того чтобы поехать на физиотерапию, парень отправился в банк, а затем — в клинику, где лежал Сашка. Он использовал своё имя, своё влияние и чековую книжку, в которую стекались призовые за олимпийское золото и мировые рекорды. Он потребовал полной анонимности. Ему не нужны были заголовки «Малинин спасает ребенка». Ему нужно было, чтобы эта девушка снова могла дышать. Аксель сидела в ординаторской, обхватив голову руками. Она уже прикидывала, какие органы может продать или какие кредиты под грабительские проценты взять, когда её телефон запел. — Аксель! Аксель, боже мой! — голос Аннет в трубке был захлебывающимся от слез, но на этот раз это были слезы счастья, — Они позвонили… из бухгалтерии. Сказали, что вся сумма внесена! Операция назначена на завтра! Аксель, девочка моя, как ты успела? Где ты нашла такие деньги? Господи, ты спасла его! Она замерла. Холодная волна пробежала от затылка до пяток. — Что ты сказала, Аннет? Сумма внесена? — Да! Полностью! И депозит на реабилитацию тоже. Врачи уже готовят Сашеньку. Спасибо тебе, родная, спасибо… Она медленно опустила телефон. В её голове не было радости. Была только одна мысль, тяжелая и раскаленная: «Он это сделал.» Через сорок минут она ворвалась в дом Малининых. Она не постучала — она буквально влетела в гостиную, где Илья, сидя на диване, пытался делать вид, что изучает схему новых упражнений. Увидев её, он вздрогнул. Она выглядела как фурия: щеки горели лихорадочным румянцем, глаза метали молнии. — Как ты посмел?! — её голос сорвался на крик еще с порога. Малинин медленно поднялся, стараясь сохранять спокойствие, хотя его сердце забилось чаще. — Аксель, успокойся. Я не понимаю, о чем ты… — Не смей мне лгать! — Берг подлетела к нему, ткнув пальцем в его грудь, — Ты решил поиграть в бога? Решил, что раз у тебя есть куча денег, ты можешь купить мою жизнь? Мою благодарность? Ты хоть понимаешь, что ты сделал?! — Я спас твоего племянника! — взорвался он, теряя терпение, — Вчера ты орала, что он умирает, а сегодня ты злишься, потому что он будет жить? Что с тобой не так, Аксель?! — Со мной не так то, что я не твоя фанатка и не Мерлин! — она ударила его кулаком в плечо, не заботясь о том, что он спортсмен, — Ты лишил меня последнего — моей независимости. Ты купил меня, Илья! Теперь я обязана тебе до конца своих дней, и ты это знаешь! Ты сделал это не для Сашки, ты сделал это для своего эго, чтобы чувствовать себя героем! — Да мне плевать на геройство! — он схватил её за запястья, удерживая на месте. Его лицо было в дюймах от её лица, — Я видел, как ты разваливаешься на куски. Я слышал, как ты кричала. Ты думаешь, я мог просто сидеть и смотреть, как тот пацан, который любит динозавров, угасает из-за того, что у «гордой Аксель Берг» нет лишних нулей на счету? Да пусть ты меня ненавидишь, пусть ты никогда больше на меня не посмотришь — мне всё равно! Он будет жить, и это единственное, что имеет значение! Девушка дернулась, пытаясь вырваться, но парень держал крепко. Его глаза, обычно наглые, сейчас были полны такой яростной искренности, что она на мгновение задохнулась. — Ты не имел права… — прошептала она, и её голос вдруг дрогнул. Ярость начала перетекать в горькие, удушливые слезы, — Ты не знаешь, как это — быть должной кому-то вроде тебя. Ты разрушил мою стену. Я теперь… я пустая. — Ты не пустая, ты живая, — он резко притянул её к себе, накрывая её губы своими в грубом, отчаянном поцелуе. Это не был поцелуй любви в привычном смысле. Это было столкновение двух стихий, попытка доказать друг другу, что они всё еще здесь. Аксель сначала замерла, её тело было жестким как лед, но через секунду она всхлипнула прямо ему в губы и вцепилась в его футболку, отвечая с той же яростью и болью. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Илья всё еще сжимал её плечи. — Не смей извиняться за то, что ты человек, Аксель, — выдохнул он, — И не смей возвращать эти деньги. Просто вылечи его. А потом вылечи меня. Это будет честный обмен. Берг посмотрела на него сквозь пелену слез. Её гордость была растоптана, но племянник был спасен. И в этой ужасной, неправильной сделке она впервые увидела в Малинине не «испорченного мальчика», а мужчину, способного на поступки, которые не попадают в ленту новостей. Она развернулась и ушла, не сказав больше ни слова, оставив его стоять посреди комнаты с привкусом её слез на губах. В этой звенящей тишине оба понимали: теперь их жизни связаны узлом, который невозможно развязать.