Как минимум, пока не скажешь мне "да"

После обеда замок погрузился в сонную тишину, но для Гермионы она была обманчивой. Ей нужно было одиночество, чтобы привести мысли в порядок, и ноги сами привели её к заброшенному туалету Плаксы Миртл. Однако, едва переступив порог, она замерла. Вместо тишины она услышала надрывный, захлебывающийся плач и резкий, отчаянный звон разбитого стекла. У разбитых зеркал стояла Пэнси Паркинсон. Её идеальная прическа была разрушена, мантия валялась на мокром полу, а сама она забилась в угол, закрывая лицо руками. Блейз Забини сидел в двух шагах, протягивая к ней руки, но Пэнси вскрикивала каждый раз, когда он пытался подойти ближе. — Не трогай! Не прикасайся ко мне! — её голос сорвался на визг, полный первобытного ужаса. Блейз обернулся на звук шагов. В его обычно непроницаемых глазах Гермиона увидела нечто, чего никогда не ожидала встретить у слизеринца: абсолютное, выжигающее бессилие и мольбу. — Грейнджер, — выдохнул он, и его голос дрогнул. — Пожалуйста. Она не подпускает меня. Я не знаю, что делать... Помоги ей. Гермиона не раздумывала. Она видела перед собой не врага, а человека, который распадался на куски. — Выйди, Блейз, — твердо сказала она, подходя ближе. — Сейчас же. Выйди. Забини бросил последний болезненный взгляд на Пэнси и, подчинившись стальному тону Гермионы, покинул помещение. Как только дверь закрылась, Паркинсон подняла голову. Её глаза были красными, а лицо — серым от горя. Она дернулась, готовая снова закричать, но Гермиона просто села на грязный пол рядом с ней, не пытаясь коснуться. — Уйди, Грейнджер, — прохрипела Пэнси. — Уходи к своим героям. — Я никуда не уйду, Пэнси, — тихо ответила Гермиона. — Я просто посижу здесь. Тишина длилась недолго. В следующий миг Пэнси словно сломалась. Она буквально рухнула в объятия Гермионы, вцепляясь в её джемпер так, будто это был единственный плот в бушующем океане. Грейнджер обняла её, прижимая к себе, и на неё обрушился водопад боли, которую Паркинсон несла за собой шлейфом всё это время. — Они... они вошли в мой дом, — задыхаясь, заговорила Пэнси, и её слова были похожи на рваные раны. — Пожиратели. Они сказали, что мой отец недостаточно предан. Они смеялись, Грейнджер. Ты думаешь, война — это только битвы на палочках? Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холод. Пэнси затрясло так сильно, что её зубы начали стучать. — Я была для них просто трофеем. Грязной вещью, которую можно использовать, пока хозяева не видят. Она замолчала на секунду, захлебываясь рыданием, а затем вывалила то, что окончательно выбило почву из-под ног Гермионы: — Я была беременна. От одного из них. Я ненавидела это существо внутри себя, но когда... когда после пыток Круциатусом я потеряла ребенка... я поняла, что они забрали у меня даже право на это горе. Они выжгли во мне всё. Я пустая, Гермиона. Я просто пустая оболочка, которая пытается красить губы и делать вид, что ничего не произошло. Гермиона слушала, и её собственные обиды — на Малфоя, на школу, на шрамы — внезапно показались ей крошечными перед лицом этого ада. Она гладила Пэнси по спутанным волосам, чувствуя, как её собственный джемпер намокает от чужих слез. Гермиона чувствовала, как Пэнси обмякла в её руках, и решила, что самое страшное позади. Она осторожно подняла её на ноги, пытаясь отвести к раковинам, чтобы умыть лицо холодной водой. Но это было лишь затишье перед бурей. В следующую секунду Паркинсон резко выпрямилась, и её зрачки расширились до невозможных пределов. Новая волна истерики — более глубокая, черная и безумная — накрыла её с головой. С диким, животным вскриком Пэнси с силой толкнула Гермиону. Грейнджер, не ожидавшая такой ярости, отлетела назад и со всего размаха влетела поясницей в острый угол каменного подоконника. Боль ослепила на мгновение, в глазах посыпались искры. Пэнси, не теряя ни секунды, бросилась к осколкам зеркала. Её пальцы сомкнулись на длинном, остром как бритва куске стекла. — Нет! — закричала Гермиона, превозмогая вспышку боли в спине. Пэнси уже занесла руку над запястьем, намереваясь вскрыть вены одним резким движением. Её лицо было маской абсолютного отчаяния. — Экспеллиармус! — выкрикнула Гермиона, едва успев выхватить палочку. Заклинание выбило осколок из дрожащих рук Пэнси всего в паре сантиметров от кожи. Но Паркинсон не остановилась, она начала раздирать свои руки ногтями, пытаясь причинить себе хоть какую-то физическую боль, чтобы заглушить ту, что рвала её изнутри. — Инкарцеро! Магические веревки мгновенно опутали Пэнси, фиксируя её руки по швам. Она рухнула на колени, извиваясь и выплевывая проклятия, перемешанные с рыданиями. Гермиона, превозмогая слабость, быстро взмахнула палочкой. Серебристая выдра сорвалась с кончика и закружилась в воздухе. — Поттер! — голос Гермионы дрожал, но в нем слышалась сталь. — Туалет Плаксы Миртл. Возьми успокаивающее из моей комнаты. БЫСТРО! Патронус исчез в стене, а Гермиона опустилась на мокрый пол рядом с бьющейся в путах Пэнси. Паркинсон пыталась оттолкнуть её ногами, извивалась, её лицо покраснело от нехватки воздуха. — Пэнси, тише, тише... — Гермиона навалилась на неё сверху, сильнее стягивая веревки заклинанием, чтобы та не могла себе навредить, и крепко обхватила её плечи, буквально прижимая к полу своим весом. — Я здесь. Я не отпущу. Слышишь? Не отпущу. Она прижала голову Пэнси к своей груди, игнорируя то, как Паркинсон пыталась укусить её за плечо или ударить головой. Гермиона просто раскачивалась вместе с ней, шепча бессвязные слова утешения, пока крики слизеринки не превратились в хриплый, безнадежный скулеж. Дверь туалета распахнулась с таким грохотом, что она едва не слетела с петель. В помещение влетел Гарри, сжимая в руке заветный флакон. Он замер на пороге, и его лицо побелело. Перед ним была сцена, которую он не мог вообразить даже в худших кошмарах: Гермиона, растрепанная, с пятнами крови на джемпере, сидит на полу в луже воды и крепко прижимает к себе связанную, бьющуюся в конвульсиях Паркинсон. Весь туалет был усеян осколками зеркал, а воздух был пропитан такой концентрированной болью, что Гарри на секунду забыл, как дышать. — Гермиона... — выдохнул он, глядя на свою подругу, чьи глаза были полны не девичьих слез, а взрослого, выжженного понимания чужого ада. — Дай его мне, Гарри! — крикнула она, протягивая руку. — Живо! Поттер очнулся и бросился к ним, перепрыгивая через разбитую сантехнику. Гарри передал флакон, и Гермиона, действуя быстро и точно, влила зелье в рот Пэнси. Та попыталась отвернуться, но силы окончательно покинули её, и она нехотя проглотила жидкость. Спустя несколько секунд её тело обмякло, судорожная хватка на джемпере Гермионы ослабла, а взгляд стал затуманенным и тяжелым. Поттер опустился на мокрый пол рядом с ними. Он молчал, глядя на Паркинсон, которая в этот момент выглядела не как надменная слизеринская принцесса, а как сломанная кукла, выброшенная на свалку войны. В туалете воцарилась тяжелая, звенящая тишина, прерываемая лишь капаньем воды из разбитых труб. Гермиона осторожно ослабила магические путы. Она не сводила глаз с Пэнси, но заговорила с другом: — Не только мы пережили ад, Гарри, — её голос был тихим и странно бесцветным, лишенным привычных эмоций. Гарри перевел взгляд на Гермиону. Он был поражен тем, какой он увидел её сейчас: растерянной, холодной, с какой-то новой, пугающей глубиной в глазах. Она словно заглянула в бездну, о существовании которой он только догадывался. Гарри медленно протянул руку. Его жест был лишен всякой враждебности — только чистый, инстинктивный порыв защитника. Он аккуратно притронулся к лицу Паркинсон, убирая прилипшую прядь волос за ухо. Гермиона замерла, наблюдая за этим. К её глубочайшему удивлению, Пэнси не отшатнулась. Напротив, она едва заметно, почти неосознанно подалась навстречу этому прикосновению, словно ища тепла в руках человека, которого годами называла врагом. Гермиона тяжело вздохнула, поправляя воротник своего испачканного джемпера. — Забери её на ночь к себе, Гарри. В свою отдельную спальню. Ей нельзя сейчас в подземелья. Там слишком много теней прошлого. Гарри нахмурился, не убирая руки от лица Пэнси, чьи веки уже начали смыкаться под действием успокоительного. — Гермиона, ты же знаешь... она ненавидит меня. Это спровоцирует новую истерику, как только она придет в себя. Я для неё — напоминание обо всём, что пошло не так. Гермиона посмотрела на Гарри, и в её взгляде промелькнула горькая мудрость. Она вспомнила каждое слово, которое Пэнси выплеснула на неё несколько минут назад. Каждую деталь её личного ада. — Поверь мне, — твердо произнесла она, — она ненавидит, Гарри. Но не тебя. Она ненавидит этот мир и то, что он с ней сделал. А сейчас ей просто нужен кто-то, кто не будет смотреть на неё как на Паркинсон. Гарри посмотрел на спящую девушку, затем на подругу и кивнул. Он осторожно подхватил Пэнси на руки, удивляясь тому, какой легкой она была. Гарри вошел в свою комнату в башне старост, стараясь двигаться как можно тише. Пэнси в его руках казалась почти невесомой — хрупкий сверток из костей и изорванных нервов. Он аккуратно опустил её на свою постель, и она мгновенно утонула в мягких подушках, выглядя на фоне темно-красного белья болезненно бледной. Взмахнув палочкой, Гарри произнес очищающее заклинание. Влага с её одежды и волос мгновенно исчезла, как и пятна грязи с лица. Он подтянул тяжелое одеяло до самого её подбородка, укрывая девушку от холодного воздуха комнаты, но едва он собрался отстраниться, как произошло то, чего он ожидал меньше всего. Тонкие, ледяные пальцы Пэнси высунулись из-под одеяла и мертвой хваткой вцепились в его запястье. Это было движение утопающего, инстинктивный поиск тепла в беспросветной тьме. Сквозь сон она почувствовала его живую энергию и не желала отпускать. — Холодная... — едва слышно прошептал Гарри, чувствуя, как его собственная кожа немеет от её прикосновения. Не убирая руки, он свободной ладонью направил палочку на одеяло, накладывая мягкое согревающее заклинание. Он чувствовал, как Пэнси бьет мелкая дрожь, постепенно затихающая по мере того, как магия согревала её тело. Гарри осторожно сел на край постели. Пэнси, всё еще не открывая глаз и находясь во власти глубокого, вызванного зельем сна, потянулась к нему. Она устроила голову на его бедре, инстинктивно ища опору. Её дыхание, до этого прерывистое и хриплое, начало выравниваться. Гарри замер. Ситуация была за гранью реальности: он, Гарри Поттер, сидит в своей спальне и качает Пэнси Паркинсон, которая всего год назад кричала, чтобы его отдали Волан-де-Морту. Но сейчас, глядя на её беззащитное лицо, он видел только израненное существо, которому некуда идти. Он медленно, почти опасаясь, что она рассыплется от прикосновения, положил свободную ладонь ей на спину, ощущая сквозь ткань джемпера её лопатки. Она была такой маленькой и изломанной. Гарри продолжал сидеть неподвижно, позволяя ей использовать себя как якорь в этом шторме. В комнате царил полумрак, и только мерное тиканье часов нарушало тишину, пока Герой магического мира хранил сон той, кто потеряла на этой войне всё, кроме своей невыносимой боли. Солнечный луч настойчиво пробивался сквозь щель в тяжелых шторах, разрезая полумрак комнаты. Пэнси открыла глаза медленно, ощущая во рту горький привкус успокоительного зелья, а в голове — вязкую тяжесть. Первое, что она почувствовала, было непривычное тепло и запах... не сырости подземелий, а кедра, чистого пергамента и чего-то уютно-домашнего. Она сфокусировала взгляд на балдахине над головой. Красный. Глубокий, расшитый золотом алый цвет. Осознание ударило ее, как ледяная волна. Это была не её кровать. Это была спальня Гриффиндора. Пэнси резко, рывком села на постели, отбрасывая одеяло. Дыхание перехватило, сердце пустилось вскачь, отдаваясь болезненным пульсом в висках. Она огляделась и увидела Гарри. Он спал здесь же, рядом с ней, сидя на постели. От её резкого движения Поттер мгновенно распахнул глаза. Годы войны приучили его просыпаться от любого шороха. — Нет... нет, нет... — прошептала Пэнси, вжимаясь спиной в изголовье кровати и подтягивая колени к груди. Её глаза округлились от ужаса, она начала лихорадочно осматривать свою одежду, проверяя, всё ли на месте. — Что ты сделал? Зачем я здесь? Убирайся! Она выглядела как загнанный зверек, готовый либо броситься в атаку, либо забиться в самую глубокую щель. Её руки мелко дрожали, а бледность кожи стала почти прозрачной. Гарри не вскочил. Он остался сидеть, намеренно медленно поднимая руки ладонями вверх — жест, показывающий отсутствие оружия и мирные намерения. Его голос, хриплый после сна, зазвучал удивительно мягко и ровно, заполняя комнату спокойствием. — Пэнси, тише. Всё хорошо. Ты в безопасности, — он не делал попыток подойти ближе, сохраняя дистанцию. — Вчера в туалете... тебе стало очень плохо. Гермиона попросила меня присмотреть за тобой. Ты была без сил, и мы решили, что тебе лучше остаться здесь, чтобы не идти в подземелья. Он поймал её мечущийся взгляд своим — прямым и честным. — Никто ничего не сделал. Ты просто спала. Я был здесь всё время, чтобы тебе ничего не привиделось. Просто дыши, Паркинсон. Ты в моей спальни, здесь никого нет, кроме нас с тобой. Пэнси всхлипнула, но это был не плач, а судорожный выдох. Страх в её глазах начал медленно сменяться мучительным осознанием реальности. Она вспомнила зеркало, стекло в руке и теплую ладонь Грейнджер. — Почему? — выдохнула она, глядя на Гарри с нескрываемой болью. — Почему вы просто не оставили меня там, на полу? Зачем тебе эта грязь, Поттер? Гарри слегка наклонил голову, и в его глазах промелькнуло то самое понимание, о котором говорила Гермиона. — Потому что я знаю, каково это — когда кажется, что стены рушатся, — тихо ответил он. — И потому что ты не грязь, Пэнси. Ты просто человек, которому очень больно. И сегодня эта боль не победит. Гарри увидел, как в её глазах, только что полных ужаса и недоверия, начали собираться крупные, тяжелые слезы. Пэнси замерла, словно боясь пошевелиться, и первая слеза скатилась по её бледной щеке, оставляя мокрую дорожку. За ней последовала вторая, третья... Барьер, который она так отчаянно удерживала всю ночь, рухнул под тяжестью его простых, лишенных осуждения слов. В одну секунду, повинуясь инстинкту, который вел его сквозь войну — спасать тех, кто ломается, — Гарри оказался рядом с ней. Он не спрашивал разрешения, он просто сократил расстояние и бережно, но уверенно притянул её к своей груди. Пэнси не оттолкнула его. У неё не осталось на это сил. Она уткнулась лицом в его футболку, вдыхая запах кедра и чистого тела, и зарыдала. Это был не тихий плач, а сокрушительная, надрывная истерика, вырывающаяся из самой глубины её израненной души. Её плечи сотрясались в конвульсиях, пальцы судорожно вцепились в его плечи, комкая ткань, словно она пыталась удержаться за него в шторме, который наконец прорвал дамбу. Гарри сидел неподвижно, баюкая её в своих руках. Он не произносил громких речей, не обещал, что всё будет хорошо — он знал, что сейчас это ложь. Он просто аккуратно, почти невесомо, гладил её по спутанным темным волосам, успокаивая, как напуганного ребенка. — Тише, Пэнси, тише... — шептал он ей в макушку, чувствуя, как его футболка намокает от её слез. — Просто плачь. Всё нормально. Я здесь. Я держу тебя. Он согревал её своим теплом, позволяя этой черной, ядовитой боли выходить наружу с каждым всхлипом. В комнате Гриффиндора, залитой утренним светом, Герой магического мира и Слизеринская принцесса сидели, сплетясь в объятиях, объединенные одним общим на двоих — разрушительным послевкусием войны, которое не знало цветов факультетов. Гарри чувствовал, как её судорожная хватка постепенно ослабевает, а рыдания переходят в прерывистые вздохи, и продолжал бережно хранить её хрупкий покой, зная, что сегодня они оба сделали шаг к чему-то новому. Когда Пэнси окончательно затихла, в комнате воцарилась тяжелая, но уже не такая болезненная тишина. Она отстранилась от Гарри, неловко вытирая лицо рукавом, и он молча подал ей стакан воды. Пэнси выглядела изможденной, но в её взгляде появилось нечто новое — какая-то странная, тихая покорность судьбе. Они вместе покинули его комнату. Дорога до Большого зала прошла в молчании, но это не было то холодное, враждебное молчание, к которому они привыкли за семь лет. Это была тишина двух людей, которые видели друг друга в моменты самого глубокого падения. Перед массивными дверями Большого зала, из-за которых уже доносился гул голосов и звон посуды, Гарри остановился. Он повернулся к Пэнси, преграждая ей путь, но сделал это мягко. Поттер смотрел на неё серьезно, без тени жалости — только с той прямолинейной заботой, которая была его главной чертой. — Пэнси, — тихо произнес он, заставляя её поднять голову. — Пообещай мне одну вещь. Если тебе станет плохо, если стены снова начнут рушиться или тебе просто нужна будет помощь... ты придешь ко мне. Пэнси замерла, недоверчиво прищурившись. Её губы дрогнули, готовые сложиться в привычную едкую ухмылку, но маска не сработала. — Я выслушаю тебя и помогу. Пожалуйста, — добавил он, и это «пожалуйста» подействовало на неё сильнее любого заклятия. Паркинсон смотрела на него, пытаясь найти в его глазах подвох, насмешку или желание самоутвердиться за её счет. Но там не было ничего, кроме искренности. Что-то внутри неё — последняя стена, выстроенная из страха и предрассудков — окончательно дало трещину и рассыпалось. Она медленно, почти незаметно, кивнула ему. — Хорошо, Поттер, — едва слышно ответила она. Гарри слегка притронулся к её спине — короткий, ободряющий жест, который помог ей расправить плечи. Он толкнул тяжелую створку двери, пропуская её вперед. Они вошли в зал вместе, притянув к себе десятки удивленных взглядов. Пэнси, высоко подняв голову и вернув лицу привычное непроницаемое выражение, направилась к столу Слизерина, где её уже ждал обеспокоенный Блейз. Гарри же, не оглядываясь, пошел к гриффиндорцам. Они разошлись по разным сторонам, но каждый из них знал: теперь в этом замке у них стало одним врагом меньше и одной тайной больше. Гермиона, сидевшая за своим столом, поймала взгляд Гарри и едва заметно улыбнулась, понимая, что сегодня в Хогвартсе началось долгое и трудное исцеление. Ночной воздух на Астрономической башне был пронизывающим, но Драко не уходил. Он стоял, опершись на холодные каменные зубцы, и смотрел на запретный лес, когда услышал позади тихие шаги. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто это. Запах ветра и чего-то странно знакомого всегда следовал за Поттером. Гарри подошел к перилам и встал в паре метров от него. Какое-то время они оба молчали, глядя в темноту. — Блейз сказал, что ты забрал её вчера, — первым нарушил тишину Драко. Его голос звучал хрипло. — Ей нужно было место, где нет портретов её предков и шепота о чистоте крови, — спокойно ответил Гарри. — Ей нужно было просто поспать без кошмаров. Малфой резко повернулся к нему, его лицо в лунном свете казалось бледной маской. — Ты хоть понимаешь, через что она прошла? В поместье... когда Пожиратели обосновались там как дома. Её дом стал для неё и для многих других камерой пыток. Пэнси... она была лишь одной из многих. Драко замолчал, сглотнув ком в горле. Впервые он говорил об этом вслух, и слова казались ядом. — В финальной битве, когда всё рушилось, я видел, как вы сражались. А мы... мы просто пытались выжить в тени собственных родителей. Мы были виноваты уже в том, что родились с этими фамилиями. Гарри повернулся к нему, и в его взгляде не было ни капли того превосходства, которое Драко ожидал увидеть. — Я видел Пэнси в туалете, Драко. Я видел её глаза. И я видел тебя в Малфой-мэноре, когда ты сделал вид, что не узнал меня под заклятием Гермионы. Ты мог закончить всё тогда, но ты промолчал. Драко вздрогнул. Эта невысказанная правда годами висела между ними. — Это не делает меня героем, Поттер. — Нет, не делает, — согласился Гарри. — Но это делает тебя человеком. Весь мир сейчас делит нас на «героев» и «пожирателей», на Гриффиндор и Слизерин. Но там, на полу в туалете или в подземельях твоего дома, не было факультетов. Была только боль. И я не собираюсь судить тех, кто пытался не задохнуться под этой тяжестью. Малфой замер, глядя на Поттера с каким-то болезненным изумлением. Он привык к презрению Уизли, к подозрительности авроров, к холодному анализу Макгонагалл. Но Поттер — единственный, кто смотрел на них сквозь всю эту шелуху. Он был единственным, кто понимал, что Слизерин не был монолитом зла, а был сборищем испуганных детей, брошенных на передовую чужой войны. — Ты чертов святой, Поттер, — с горечью и странным облегчением произнес Драко. — Это раздражает. — Я просто устал ненавидеть, — Гарри слегка улыбнулся и оттолкнулся от перил. Гарри замолчал на минуту, глядя на далекие огни хижины Хагрида, а затем негромко продолжил: — Мне жаль, что бы с ней ни произошло. Что бы ни оставило в ней эту пустоту. Драко резко вскинул голову и удивленно, почти недоверчиво посмотрел на него. В его глазах отразилось замешательство. — Она не сказала тебе? — голос Малфоя дрогнул. — После того, как провела ночь в твоей комнате, после того, как ты держал её... она промолчала? Гарри покачал головой, его лицо оставалось серьезным. — Нет. Пэнси не из тех, кто доверяет свои секреты первому встречному, даже если этот встречный — я. Но, видимо, она сказала всё Гермионе, раз та вызвала меня так срочно и с таким выражением лица, будто мир вокруг нас только что окончательно рухнул. Драко горько усмехнулся, глядя в пустоту перед собой. Он сжал перила башни так сильно, что острые края камня впились в ладони. — Её изнасиловали Пожиратели в её собственном доме, Поттер, — произнес он, и каждое слово падало в тишину башни, как тяжелый свинец. — Прямо в поместье Паркинсонов, пока её отец покорно склонял голову в соседней зале. А затем, спустя несколько недель, когда они решили, что она недостаточно «послушна», её пытали Круциатусом. И она потеряла ребенка. Слова Малфоя повисли в холодном ночном воздухе. Гарри молчал. Его пальцы, судорожно сжались. В этот момент весь ужас, который пережила эта девочка, обрушился на него ледяным осознанием. Он вспомнил, какой легкой и хрупкой она была в его руках, вспомнил её ледяные пальцы, искавшие тепла сквозь сон, и её дикий, животный страх утром. Это не была война идеологий. Это не была борьба за власть. Это была чистая, беспримесная жестокость, направленная на тех, кто был слабее. — Я не знал... — выдохнул Гарри, и его голос был едва слышным шепотом. — Я думал, мы все видели худшее на поле боя, но это... — Это то, что осталось за кулисами великой победы, — отрезал Драко, хотя в его тоне уже не было прежней ярости, только бесконечная усталость. — Пэнси — лишь одна из многих. Но она единственная, кто выжил с этим внутри, не сойдя с ума окончательно. Гарри закрыл глаза, пытаясь отогнать вставшие перед мысленным взором картины. Он понял, почему Гермиона была так холодна и решительна. Теперь он понимал, почему она так настойчиво просила забрать Пэнси в Гриффиндор. — Теперь я понимаю, почему она так цеплялась за мою руку, — тихо произнес Гарри. — Ей просто нужно было знать, что рядом есть кто-то, кто не причинит ей боли. Драко ничего не ответил. Он просто стоял рядом с Гарри, и в эту минуту два бывших врага были связаны общим пониманием того, что шрамы на душе заживают гораздо дольше, чем шрамы на теле, и что иногда простого «мне жаль» недостаточно, чтобы заполнить бездну, оставленную войной. Драко посмотрел на Поттера, и в его серых глазах снова вспыхнул тот холодный, опасный блеск, который был фамильной чертой Малфоев. Он сделал шаг ближе, сокращая дистанцию до минимума. — Поттер, учти, — его голос стал низким и угрожающим, — если ты хоть пальцем её тронешь или как-то навредишь ей… если из-за тебя она снова сорвется… Я и Блейз, мы не посмотрим на Азкабан. Мы найдем способ сделать твою жизнь адом, и никакие заслуги перед магическим миром тебя не спасут. Гарри даже не шелохнулся. Он не отвел взгляда и не потянулся за палочкой. Он просто смотрел на Драко с каким-то странным спокойствием, которое обезоруживало сильнее любого проклятия. — Ты так плохо меня знаешь, Драко? — перебил его Гарри, и в его голосе не было злости, только тихая, усталая ирония. — Или ты перепутал меня с кем-то из тех, о ком только что рассказывал? Малфой замер, открыв рот, чтобы выдать очередную колкость, но слова застряли у него в горле. Он смотрел на шрам в виде молнии, на помятую футболку и эти невыносимо честные зеленые глаза. Драко вдруг криво усмехнулся, качнув головой, и как будто только что вспомнил, кому он это говорит. Гриффиндорцу до мозга костей. Человеку, который пошел в лес на верную смерть, чтобы спасти тех, кто его ненавидел. Человеку, который вчера, вместо того чтобы праздновать очередную победу, баюкал изломанную слизеринку на своей постели. — Да, — выдохнул Драко, отступая на шаг и потирая переносицу. — Извини. Трудно привыкнуть к тому, что «Золотой мальчик» — это не просто газетный заголовок, а реальный диагноз. Он снова оперся на перила, глядя на темный горизонт. Напряжение, державшее его плечи весь вечер, окончательно ушло. — Просто... она — это всё, что у нас осталось из нормального прошлого, Поттер. Нас осталось слишком мало. Гарри кивнул, принимая это невысказанное перемирие. — Я знаю, Малфой. Поэтому я и здесь. Поэтому мы все еще здесь.