Как минимум, пока не скажешь мне "да"

Путь в подземелья казался бесконечной дорогой на эшафот, где каждая ступенька, уходящая вниз, в сырую темноту, отдавалась глухим ударом в висках. Холодный воздух Слизеринских территорий просачивался сквозь мантию, но Гермиона этого не замечала. Её бил внутренний озноб, тот самый, который не лечится согревающими чарами. Гарри шел на полшага позади, его шаги были неровными, нерешительными. Его настойчивое, почти жалобное «Гермиона, Снейп — мастер легилименции, лучший из ныне живущих, если кто и знает лазейку в структуре памяти, то только он» звенело у неё в ушах, как назойливый рой пикси. Она молчала, до боли сжимая кулаки. Ногти впивались в ладони, оставляя багровые полумесяцы, и эта физическая боль была единственным якорем, удерживающим её от того, чтобы не сорваться на бег прямо сейчас. Она ненавидела эту надежду, которую Гарри так отчаянно пытался в неё вдохнуть. Надежда была ядом. Надежда заставляла её сердце биться чаще, прежде чем снова столкнуть её в бездну разочарования. Кабинет Снейпа встретил их привычным сквозняком, густым запахом формальдегида и маринованных трав, от которых щипало в носу. В полумраке тускло поблескивали склянки с сомнительным содержимым. Профессор, чьё лицо после змеиного укуса теперь пересекал тонкий, рваный шрам, тянущийся от шеи к самому подбородку, даже не поднял головы от мерно булькающего котла. Его движения были точными, сухими, лишенными какой-либо эмоциональности. Он не предложил им сесть. Он даже не поприветствовал их. Разговор начался без вступлений и напоминал вскрытие без анестезии — быстрое, грязное и лишающее последних иллюзий. — Вы совершили не просто ошибку, мисс Грейнджер, — голос Снейпа лился, как ледяной яд, заполняя пространство кабинета и вытесняя из него остатки тепла. — Вы стерли не просто пласт воспоминаний, который можно восстановить аккуратным ментальным зондированием. Вы выжгли саму суть их связи с этим миром. Вы удалили себя из их личной истории, как удаляют опечатку в черновике. Он наконец поднял глаза — черные, непроницаемые, как омуты дегтя. В них не было сочувствия, только холодная констатация факта. — Пытаться вернуть им память сейчас — всё равно что пытаться собрать разбитую в пыль китайскую вазу. Вы можете склеить осколки, но вы никогда не вернете ей целостность. В их головах теперь не пустота, а новая реальность. Попытка разрушить её приведет лишь к тому, что их сознание превратится в бессвязную кашу. Они не узнают вас. Они просто сойдут с ума от ужаса. — Должен быть способ... какая-то древняя магия, артефакты! — голос Гарри дрогнул. Он сделал шаг вперед, словно пытаясь защитить Гермиону от этих слов, но Снейп оборвал его ледяным, хлестким взглядом. — Поттер, ваше обыкновение верить в чудеса и «силу любви» утомительно и опасно. Мисс Грейнджер совершила акт высшей магии, продиктованный абсолютным, первобытным отчаянием. За такие вещи платят не золотом в Гринготтсе, а окончательной невозвратностью. Вы спасли их жизни, мисс Грейнджер, но убили их как своих родителей. Смиритесь с этим. Ступайте. Они вышли из подземелий в полном молчании. Гермиона не видела дороги, она шла на автопилоте, пока они не добрались до первого попавшегося пустого кабинета заклинаний. Как только тяжелая дверь захлопнулась, отрезая их от внешнего мира, тишина внутри неё, копившаяся неделями, взорвалась ослепительной вспышкой боли и ярости. Весь тот ужас, который Снейп только что подтвердил своим безжалостным приговором, вырвался наружу, и первой его целью стал тот, кто был ближе всех. — Этого ты ожидал?! Я говорила, что это бессмысленно! — её голос сорвался на пронзительный, надрывный крик, который болезненным эхом ударился о высокие каменные своды и заполнил собой всё пространство кабинета. Гермиона металась по комнате, словно раненый зверь в клетке. Её движения были резкими, ломаными. Она сокрушительным жестом сбросила со стола чью-то оставленную стопку пергаментов, и они разлетелись по полу, как белые крылья мертвых птиц. — Ты действительно верил в эту сказку? Что мы просто зайдем, и он взмахнет палочкой, произнесет какое-то секретное заклинание, и всё сразу станет как прежде? Что он вернет мне родителей, как потерянную вещь в бюро находок? — Она резко остановилась, тяжело дыша, и её плечи содрогались под плотной тканью мантии. — Гермиона, послушай... я просто хотел помочь. Я не могу смотреть, как ты гаснешь. Я думал, Снейп — он единственный, кто понимает темную сторону ментальной магии, он мастер... — Гарри сделал робкий шаг вперед, протягивая руку, но его голос дрожал от собственной беспомощности. — Ты «думал»! — Она резко развернулась, и в её глазах, покрасневших от бесконечных бессонных ночей и горьких слез, полыхнула настоящая, первобытная ярость. — Как же это легко — «просто думать», когда ты Избранный! Тебе всегда везло, Гарри! Весь мир крутился вокруг твоей судьбы! Ты победил величайшее зло столетия, ты вышел живым из запретного леса, ты выжил там, где сама смерть должна была забрать тебя! Но сейчас, когда магия бессильна против реальности... ты не сможешь помочь мне в самом простом! Она подошла к нему вплотную, тыча пальцем в его грудь, прямо туда, где под одеждой скрывался шрам на сердце. — Ты не сможешь вернуть мне маму и папу! Ты не сможешь заставить их вспомнить мою колыбельную или то, как я пахну! Ты стоишь здесь со своим праведным сочувствием, Гарри, но оно бесполезно. Оно пустое, как выжженная земля! Твоя доброта сейчас — это сейчас просто соль на мою открытую рану! Оставь это в покое! Гарри молча принял этот сокрушительный удар. Он не пытался защититься щитовыми чарами или словами логики. Он просто стоял перед ней, опустив плечи, и в его глазах отражалась такая глубокая печаль, что она могла бы заполнить Черное озеро. Он добровольно стал её громоотводом, понимая, что всё это — не ненависть к нему, а невыносимая боль, которая требовала выхода, чтобы не разорвать её изнутри. Драко Малфой в это время стоял около дверного проема класса, замерев, словно мраморная статуя. Он слышал каждое слово, каждый надрывный всхлип, который она пыталась подавить. Он видел, как «золотая троица» — этот непоколебимый символ надежды для всего магического мира — трещит по швам и рассыпается в прах под чудовищной тяжестью её горя. Гриффиндорское братство, построенное на битвах и подвигах, пасовало перед этой тихой, липкой безнадежностью. Гермиона, задыхаясь от собственного крика и внезапного, острого осознания того, как несправедливо и больно она только что ударила самого близкого человека, не выдержала. Она закрыла лицо руками и бросилась к выходу. Вылетев из кабинета, ослепленная слезами и собственным отчаянием, она не заметила преграды. Она со всего размаху врезалась в чью-то грудь. Её ноги, ставшие ватными, подкосились, и она уже готова была рухнуть на холодный каменный пол, но чьи-то сильные, уверенные руки мгновенно перехватили её за талию и плечи. Драко притянул её к себе с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Он не оттолкнул её с брезгливостью, не отпустил едкий комментарий о «неуклюжей гриффиндорке». Вместо этого он просто крепко прижал её к своей груди, создавая вокруг неё живой щит. Гермиона, даже не осознавая, кто это, вцепилась в его рубашку и зарыдала — навзрыд, страшно, так, как плачут только тогда, когда терять больше нечего. Малфой поднял взгляд и столкнулся с глазами Гарри, который замер в дверях кабинета. Поттер смотрел на них, и в его взгляде не было ни капли гневной ревности или желания вмешаться. В нем было лишь горькое, выстраданное понимание. Он — Герой войны, Победитель — не мог дать ей того странного, изломанного утешения, которое она нашла в этом изгнаннике, в человеке, чья душа была так же изуродована тьмой, как и её собственная. Гарри медленно, почти призрачно отступил назад по коридору. Он без единого звука ушел, оставляя их вдвоем в пустом, гулком коридоре. Драко уткнулся подбородком в макушку Гермионы, чувствуя, как его собственное сердце бьется в унисон с её рваным пульсом. Он закрыл глаза, вдыхая запах её волос, и его пальцы бережно поглаживали её спину. — Тише, Грейнджер, — прошептал он, и в этом хриплом голосе было столько же невысказанной боли и сочувствия, сколько было ярости в её криках. — Просто плачь. Я держу тебя.