Как минимум, пока не скажешь мне "да"

Замок встретил их колючим январским сквозняком и запахом догорающих поленьев. Для Гермионы Грейнджер это возвращение стало моментом высшей самодисциплины. Она возвела вокруг себя крепость из пергаментов, графиков дежурств и учебников, решив, что всё случившееся 28 декабря останется в той комнате, которой формально даже не существует. Режим «идеальной старосты» был включён на полную мощность. — Мистер Малфой, график патрулирования восточного крыла на вторую неделю. Проверьте и распишитесь, — её голос был ровным, сухим и абсолютно лишенным интонаций. Она стояла в кабинете старост, глядя не на него, а на пустую точку чуть левее его плеча. Драко принял правила игры мгновенно. Он не стал язвить, не пытался спорить. Он превратился в зеркальное отражение её собственного холода — безупречно вежливый, пугающе отстраненный аристократ, чья выдержка могла бы соперничать со скалами Азкабана. — Разумеется, мисс Грейнджер. Он подошел ближе. Когда он протянул руку, чтобы забрать свиток, его пальцы — холодные и длинные — намеренно скользнули по её тыльной стороне ладони. Это не было случайностью. Это был мимолетный, почти электрический контакт, который заставил волоски на её коже подняться дыбом. Гермиона не вздрогнула, но её пальцы на мгновение сжали край стола так сильно, что костяшки побелели. Драко не ушел сразу. Он задержался всего на секунду, и его взгляд намеренно опустился к вырезу её кофты, туда, где скрывался золотой кулон — его подарок, её якорь и её проклятие. Он смотрел на него так, словно видел его сквозь ткань, напоминая ей о тяжести гобелена за спиной и о том, как хрипло она выдыхала его имя в темноте. В коридорах всё повторялось с изнуряющей регулярностью. Гермиона старалась патрулировать в одиночку, но расписание неизбежно сталкивало их в узких переходах. — Прошу прощения, Грейнджер, — произносил он, когда они разминались в дверях библиотеки. Он всегда оставлял ей ровно столько места, чтобы она могла пройти, но каждый раз его плечо едва касалось её плеча. Этот едва ощутимый толчок, этот запах его одеколона — морозный цитрус и дорогая кожа — врывался в её тщательно выстроенный мир, выжигая все мысли о правилах. Гермиона чувствовала, как внутри неё закипает глухое, беспомощное бешенство. Его молчаливое присутствие было громче любого крика. Он не умолял, не оправдывался и не просил прощения. Он просто был рядом, констатируя факт: он знает её лучше, чем Поттер, лучше, чем Уизли, лучше, чем она сама. Однажды вечером, когда она проверяла чистоту котлов в подземельях, Драко возник из тени, протягивая ей забытый на столе флакон. — Вы оставили это, мисс Грейнджер. Было бы прискорбно потерять образец. Когда она потянулась за склянкой, его большой палец медленно прочертил линию по её запястью, там, где под кожей отчаянно бился пульс. Гермиона резко выдернула руку, флакон едва не разбился о пол. — Спасибо, Малфой, — выплюнула она, наконец взглянув ему в глаза. В его сером взгляде плясали холодные искры. Он видел её надлом. Он чувствовал, как её «идеальный режим» трещит по швам под давлением воспоминаний. — Всегда к вашим услугам, — он слегка склонил голову, и в этом жесте было столько скрытого обладания, что Гермионе захотелось либо ударить его, либо сорвать с него эту маску безразличия. Это сводило её с ума. Она знала, что он ведет счет. Один — ноль в пользу его выдержки. И она знала, что рано или поздно этот лед между ними не выдержит и обрушится, погребая под собой остатки её самообладания.