Как минимум, пока не скажешь мне "да"

Кабинет директора Хогвартса всегда казался Драко местом строгого порядка, но сейчас он воспринимал его как камеру ожидания перед приговором. Когда Макгонагалл тактично вышла, оставив их одних, в комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Нарцисса стояла у окна, закутанная в дорожную мантию из тончайшей черной шерсти. Когда она обернулась, Драко невольно вздрогнул. Мать выглядела постаревшей на десять лет, но её взгляд оставался пронзительным. Она внимательно осмотрела сына, и её сердце сжалось. Перед ней стоял не гордый наследник Малфоев. Перед ней был тень человека. Его черная футболка была помята и местами испачкана чернилами и кровью, лицо осунулось, а в глазах застыло выражение такой глубокой, выжженной боли, какую она видела лишь у тех, кто вернулся с передовой. — Драко, — тихо произнесла она, делая шаг навстречу. Он не пошевелился. Его руки, лежащие на спинке кресла, начали мелко дрожать. — Ты видел её? — его голос был сухим, как пергамент. — Ты видела, что они с ней сделали, мама? В день святого Валентина. В день, когда всё должно было… — он не договорил, его челюсти плотно сжались. Нарцисса подошла вплотную и осторожно накрыла его ладони своими. Она почувствовала, какой он холодный. — Я знаю о яде, Драко. Я знаю, кто это сделал. Гринграссы уже поплатились за свою глупость, отец позаботится о том, чтобы они навсегда исчезли из нашего круга. Астория не знала о том, что делает Дафна. Она сожалеет. Но сейчас… сейчас ты должен думать о себе. И о ней. — О себе? — Драко вскинул голову, и в его глазах вспыхнул безумный, яростный огонь. — Мама, она умирала у меня на руках. Она хрипела, из неё уходила жизнь, а я… я ни черта не мог сделать, кроме как запихнуть ей в глотку этот проклятый камень! Она думала, что это я виноват. Она думала, что я предал её ради какой-то чистокровной куклы! Он сорвался на хриплый шепот, почти стон. Нарцисса видела, что сын на грани срыва. Она не знала о ребенке — никто еще не знал, — но ей было достаточно видеть эту тотальную, разрушительную преданность в глазах сына, чтобы понять: Гермиона Грейнджер стала для него всем миром. И этот мир только что едва не взорвали на его глазах. — Ты спас её, — твердо сказала Нарцисса, обхватив его лицо руками и заставляя смотреть на себя. — Ты услышал меня? Ты вернул её с того света. Теперь ты должен дать ей время. — У неё нет времени, мама! — Драко задрожал сильнее, его самообладание окончательно рухнуло под её теплым взглядом. — Я оставил ей этого зайца… твоего зайца… просто чтобы она знала, что я рядом. Но мне кажется, что я опоздал. Я потерял её еще до того, как этот чертов яд коснулся её губ. Нарцисса молча привлекла его к себе, и Драко, спрятав лицо на плече матери, впервые за эти три дня позволил себе содрогнуться в беззвучном рыдании. Он оплакивал не только покушение, не только её боль. Он оплакивал ту чистоту, которая была между ними до 14 февраля и которую теперь отравили подозрением и ненавистью. — Мы Малфои, — прошептала Нарцисса, гладя его по спутанным волосам. — Мы никогда не сдаемся, когда находим то, что по-настоящему дорого. Помнишь? Если Грейнджер — твой выбор, ты выгрызешь её у смерти, у Поттера и у неё самой. Она не знала, что прямо в этот момент, в нескольких этажах ниже, Гермиона Грейнджер узнала правду, которая сделает их борьбу за возвращение друг к другу почти невозможной. Она не знала, что яд забрал больше, чем просто сознание Гермионы. Драко отстранился, вытирая лицо тыльной стороной ладони. В его взгляде появилось нечто новое — холодная, расчетливая решимость. — Я вернусь к ней. Мадам Помфри скоро закончит обход. Я должен быть там, когда она откроет глаза. Я не оставлю её одну. Когда Драко завернул за угол, ведущий к больничному крылу, его шаг был быстрым, почти лихорадочным. В кармане он сжимал палочку, а в голове прокручивал слова, которые должен был сказать ей в первую секунду. Мадам Помфри вышла ему навстречу, преградив путь у самой двери. Её лицо было серым от усталости, а губы сжаты в узкую линию. — Она пришла в себя, мистер Малфой, — тихо сказала она. Сердце Драко подпрыгнуло, в груди стало тесно от облегчения. Он уже сделал шаг к дверной ручке, но медик не двинулась с места. — Она запретила входить. Всем. Включая вас, мистер Поттер и мисс Уизли. Она… она официально воспользовалась правом пациента на полную изоляцию. Я наложила запирающее заклинание по её просьбе. Драко замер. Его рука так и осталась висеть в воздухе, в нескольких сантиметрах от двери, за которой была она. Он ожидал ярости, ожидал, что она вышвырнет его, когда он войдет. Но этот сухой, юридически точный запрет… это было хуже. Она не просто злилась. Она вычеркнула его из своего мира, даже не дав ему права на один вдох в её присутствии. — Она знает… — хрипло спросил он. — О том, что это была Гринграсс? — Она знает всё, что ей нужно знать на данный момент, — уклончиво ответила Помфри, пряча глаза. — Мистер Малфой, ей очень плохо. И я говорю не только о яде. Пожалуйста… уходите. Драко не стал спорить. Он не стал кричать, не стал выбивать дверь заклинанием, хотя магия внутри него всё еще искрила после разгрома в гостиной. Вся его ярость внезапно испарилась, оставив после себя лишь звенящую, мертвенную пустоту. Он медленно опустил руку. Его плечи поникли. Сделав шаг в сторону, он просто опустился на холодный каменный пол прямо рядом с дверью её палаты. Оперся спиной о стену, вытянул длинные ноги и уронил голову на грудь. — Я никуда не уйду, — тихо произнес он, обращаясь скорее к закрытой двери, чем к медику. Мадам Помфри хотела что-то возразить, но, взглянув на него — на этого осунувшегося юношу в грязной черной футболке, который теперь выглядел как побитый пес, охраняющий вход в пустую конуру, — она только вздохнула и ушла вглубь крыла. Драко сидел на полу, чувствуя кожей холод камня. Между ними было всего несколько сантиметров дерева и мощное заклинание, но на самом деле их разделяла целая пропасть боли, о глубине которой он даже не догадывался. Он не знал, что за этой дверью Гермиона сейчас сжимает его игрушку и оплакивает их неродившееся будущее. Он просто сидел и ждал, надеясь, что его присутствие сквозь стены сможет хотя бы немного согреть её ледяное одиночество. Утро в больничном крыле было серым и холодным. Первые лучи света, пробивавшиеся сквозь высокие окна, выхватывали из полумрака фигуру Драко. Он всё так же сидел на полу, прислонившись затылком к ледяному камню. Его лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, а на скулах виднелась щетина. Глаза были закрыты, но по тому, как напряжены были его плечи, было ясно: он не спал ни минуты. Шаги Гарри эхом разнеслись по пустому коридору. Поттер выглядел не лучше — взъерошенный, с покрасневшими глазами. Он прошел мимо Малфоя, бросив на него короткий, полный тяжелого недоумения взгляд, и решительно протянул руку к массивной ручке двери. — Она запретила кому-либо входить, — голос Драко прозвучал глухо, почти безжизненно, не заставив его даже открыть глаза. Гарри замер, его пальцы остановились в паре сантиметров от дерева. Он обернулся к слизеринцу, нахмурившись. — Что значит «запретила»? Она очнулась? Помфри сказала, что она пришла в себя? — Очнулась, — Драко наконец поднял веки. Его взгляд был пустым и сухим. — И первым делом потребовала изоляции. Официально. Через мадам Помфри. Гарри резко опустил руку и сделал шаг к Малфою, в его голосе послышалось нарастающее раздражение, смешанное со страхом. — Почему? Почему она закрылась от нас именно сейчас, когда ей хуже всего? Это из-за тебя? Ты что-то ей сказал? Драко издал короткий, горький смешок, который больше походил на хрип. Он посмотрел на свои руки — сбитые костяшки пальцев всё еще ныли после ночного разгрома в подземельях. — Я был с матерью, когда она пришла в себя. Поэтому причину надо у неё узнавать, Поттер, — он снова откинул голову назад, закрывая глаза. — Если она когда-нибудь соизволит открыть эту чертову дверь. Гарри постоял еще минуту, глядя то на закрытую палату, то на своего заклятого врага, который теперь выглядел как верный пёс. Он чувствовал, что за этой дверью произошло что-то гораздо более страшное, чем просто отравление. Что-то, что выжгло в Гермионе желание видеть даже самых близких людей. — Она никогда раньше так не делала, — тихо произнес Гарри, прислоняясь к противоположной стене. — Даже после войны. — Значит, на этот раз её ударили сильнее, чем на войне, — ответил Драко, и в его голосе проскользнула такая безысходность, что Поттер больше не нашел в себе сил спорить. Они остались сидеть вдвоем в холодном коридоре — двое парней, которые когда-то ненавидели друг друга, а теперь были объединены одной и той же закрытой дверью и тишиной, которая пугала их обоих до дрожи. Гарри медленно сполз по противоположной стене, садясь напротив Драко. В полумраке коридора его очки блеснули, когда он недоверчиво взглянул на Малфоя. Тишина между ними была настолько плотной, что казалось, её можно коснуться рукой. — Что между вами? — наконец спросил Гарри, и в его голосе не было привычного вызова. Только усталость и искреннее непонимание. Драко не шевельнулся. Он продолжал смотреть в пустоту перед собой, словно заново прокручивая в голове последние месяцы. — Помнишь первую игру в квиддич в этом году? — Малфой горько усмехнулся. Гарри коротко кивнул. Тот матч был напряженным, но он и представить не мог, что за пределами поля в тот день началось нечто иное. — Тогда всё началось, — тихо продолжил Драко. — Это произошло один раз, потом второй. Между нами были... определенные отношения, которые мы никогда не обсуждали. Мы просто... были. Без ярлыков, без обязательств, в тишине пустых коридоров и библиотечных ниш. Наверное, нам обоим так было проще прятаться от реальности. Он замолчал на мгновение, сглотнув ком в горле. Гарри слушал, затаив дыхание, пораженный тем, как легко Малфой сейчас выворачивает душу наизнанку. — А когда я наконец-то разобрался со всем, что мне было начертано моей фамилией, стало поздно. Моя мать... она прислала мне письмо. Я обсуждал с ней разрыв помолвки с Гринграсс. Я пытался донести до неё, что мне не нужна Астория, что мне не нужен никто, кроме Гермионы. Но Грейнджер услышала только обрывки. Она поняла всё не так. Она решила, что я просто играю в «чистокровного наследника» за её спиной. Драко закрыл лицо ладонями, и его голос стал еще глуше. — Я пытался с ней поговорить, объяснить, написать... Но она просто отталкивала меня раз за разом. Выстроила этот свой «карательный отряд», выжгла всё внутри себя. А теперь этот яд... Гарри молчал, переваривая услышанное. Перед ним сидел не надменный враг, а человек, который собственноручно разрушил свою единственную опору и теперь захлебывался в последствиях. — Ты действительно любишь её, — это не был вопрос. Гарри просто констатировал факт, который теперь казался очевидным. — Больше, чем свою собственную жизнь, Поттер, — Драко поднял на него глаза, и Гарри впервые увидел в них не тьму, а бескрайнее отчаяние. — Но, кажется, этого оказалось недостаточно. Я спас её тело, но я не знаю, как спасти то, что она сейчас чувствует там, за этой дверью. Он не знал, что «чувствует» Гермиона — это не только гнев или обида. Это невыносимое знание о том, что их общая тайна, начавшаяся после её дня рождения, оборвалась так страшно и безвозвратно. Что те пять недель, когда они были ближе, чем кто-либо во всем замке, закончились на холодном полу Выручай-комнаты. Она не слышала их голосов, так как палата была закрыта от лишних звуков для нее. Четыре дня ожидания превратили Драко в призрака. Блейзу стоило огромных усилий отправить его в подземелья хотя бы на час — смыть с себя запах больничной белизны и сменить пропитанную отчаянием одежду. Но даже стоя под ледяными струями воды, Малфой не переставал смотреть на свои ладони, словно всё еще чувствовал на них жар её тела в алом платье. Когда он вернулся в коридор, Блейз сидел на его месте. Они заговорили о каких-то пустяках — о предстоящих экзаменах, о погоде, о чем угодно, лишь бы не сойти с ума от тишины, давившей из-за двери. Внезапный звон разбитого стекла разрезал воздух, как лезвие. За ним последовал тихий, надрывный всхлип, от которого у Драко внутри всё похолодело. Для тех, кто жил в мире с Пэнси, где «стекло и слезы» всегда были предвестниками беды, реакция была мгновенной. Малфой не раздумывал. Он вскинул палочку, и с его губ сорвалось мощное, яростное заклинание, в которое он вложил всю свою боль последних дней. Защитные чары Помфри, не рассчитанные на такую магическую мощь, лопнули с сухим треском. Дверь распахнулась от удара о стену. Драко влетел в палату первым. Гермиона сидела на полу у кровати, привалившись спиной к матрасу. Её лицо было белым, как простыни, а глаза — пустые, выжженные изнутри — смотрели куда-то сквозь пространство. — Грейнджер! — его голос сорвался. Он упал перед ней на колени, и его взгляд сразу упал на её левую руку. По тонкому запястью, смешиваясь с водой из разбитого стакана, толчками стекала густая, ярко-алая кровь. Осколок, которым эта дура вскрыла себе вены, всё еще лежал рядом, сверкая в лунном свете. — Нет, нет, нет… только не это! — Драко сорвал с себя свежую футболку, сминая её и прижимая к ране, чтобы остановить кровотечение. — Блейз! Зелья! Блейз быстро выудил флакон кровевосполняющего из своего кармана и кинул его Драко. Гермиона даже не вздрогнула от его прикосновения. Она была подозрительно легкой и холодной. Её взгляд медленно переместился на его лицо, но в нем не было ни узнавания, ни ненависти. Только бесконечная, запредельная усталость. — Я просто… — её голос был едва слышен. — Я просто не могу… чувствовать эту пустоту. Она тяжелее, чем яд. Он прижал её к себе, пачкаясь в её крови, чувствуя, как его бьет крупная, неконтролируемая дрожь. Он влил зелье в её рот и занес палочку, заставляя порез затягиваться. — Замолчи, слышишь? Просто замолчи! — он шептал это ей в макушку, прижимая к себе ее тело, задыхаясь от ужаса. — Ты не уйдешь, как минимум пока не скажешь мне «да», и мы не увидим наших внуков. Блейз застыл в дверях, парализованный увиденным, прежде чем броситься за медиком. В этот момент Драко понял: она не пыталась «наказать» его или привлечь внимание. Она пыталась заглушить магическую и душевную пустоту и боль физической, и этот шаг за край был её последним способом сдаться. Мадам Помфри влетела в палату через мгновение после Блейза, на ходу вскидывая палочку. Увидев залитый кровью и водой пол, она на секунду запнулась, но профессиональный инстинкт взял верх над шоком. Драко сидел на полу без футболки, насквозь пропитанный кровью Гермионы. Он выглядел как человек, который держит на руках самое хрупкое сокровище в мире и боится, что оно рассыплется от одного вдоха. Его футболка была плотно прижата к её запястью, а челюсти были сжаты так сильно, что на скулах перекатывались желваки. — Мистер Малфой, поднимите её на кровать! Живо! — скомандовала Помфри, её голос дрожал, но оставался властным. Драко подчинился механически. Он легко, словно пушинку, поднял Гермиону и переложил её на смятые простыни. Но стоило ему коснуться матраса, как он не отстранился — он сам запрыгнул к изголовью кровати, продолжая удерживать её за плечи и крепко сжимая здоровую руку. Его пальцы буквально впились в её ладонь. — Отойдите, дайте мне осмотреть её! — Помфри попыталась отодвинуть его, но Драко лишь свирепо зыркнул на неё, не размыкая хватки. — Я не выпущу её. Делайте что нужно, но я её не отпущу, — прохрипел он. Его трясло так, что кровать мелко вибрировала вместе с ним. Помфри, понимая, что сейчас бесполезно спорить с обезумевшим от горя слизеринцем, начала быстро водить палочкой над телом Гермионы. Сияющие нити диагностических чар опутали девушку, считывая пульс, давление и остатки магии. В воздухе висело тяжелое, удушливое напряжение. Блейз замер у входа, не смея даже дышать. Прошла вечность, прежде чем Помфри опустила палочку и прерывисто выдохнула. — Она будет жить. Кровевосполняющее подействовало вовремя, а ваши чары… — она бросила быстрый взгляд на затянувшийся рубец на запястье Гермионы, — они предотвратили критическую потерю. Вы спасли её во второй раз за неделю, мистер Малфой. Драко закрыл глаза, и из его груди вырвался звук, похожий на сдавленный всхлип и смех одновременно. Он уткнулся лбом в плечо Гермионы, всё еще чувствуя под своими пальцами её слабый, но ровный пульс. — Она спит, — добавила Помфри уже мягче, накрывая их обоих одеялом. — Это глубокий сон, вызванный шоком и зельями. Ей нужно время. И вам тоже. Драко не ответил. Он лишь сильнее сжал руку Гермионы и замер, игнорируя то, что весь был в крови. В этот момент ему было плевать на всё. Она была здесь. Она дышала. И слова о внуках, брошенные в порыве отчаяния, теперь казались ему единственным планом на жизнь, от которого он не отступит ни на шаг. Блейз молча подошел к кровати и положил руку на плечо Драко, давая понять, что он рядом, пока Малфой сидел на кровати, баюкая руку девушки, которая только что пыталась покинуть его навсегда. Мадам Помфри, бросив последний обеспокоенный взгляд на застывшую пару на кровати, вышла в коридор, чтобы подготовить дополнительные укрепляющие настойки. В палате воцарилась тяжелая, гнетущая тишина, прерываемая лишь слабым, прерывистым дыханием Гермионы. Драко медленно поднял голову. Его лицо, испачканное её кровью, выглядело пугающе суровым. Взгляд серых глаз, устремленный на Блейза, был острым и холодным, как сталь. — Никто не должен знать о том, что произошло, — произнес он тихим, надтреснутым голосом. — Ни одна живая душа, Блейз. Если Поттер или кто-то еще узнает о том, что она сделала… я лично позабочусь о том, чтобы этот человек замолчал навсегда. Забини серьезно кивнул. Он понимал, что речь идет не только о репутации «золотой девочки», но и о том, чтобы не дать её врагам повода торжествовать, а друзьям — захлебнуться в жалости, которую Гермиона сейчас просто не вынесет. — Я принесу тебе одежду, — Блейз помедлил, глядя на хаос у их ног. — И наверное надо… Он взмахнул палочкой, произнося очищающее заклинание. Алые пятна на полу и брызги на тумбочке исчезли, словно их и не было. Вода испарилась, а осколки разбитого стакана собрались в ладони Блейза и исчезли. Драко благодарно кивнул другу, не разжимая рук, которыми он прижимал Гермиону к своей груди, баюкая её, как раненого ребенка. Когда Блейз вышел, Драко закрыл глаза, вдыхая запах её волос, в который теперь примешивался едкий аромат зелий. Он чувствовал каждое её слабое движение, каждый вздох. Он сидел неподвижно, боясь, что если он пошевелится, призрачное спокойствие, в которое она впала под действием магии, разрушится. Через десять минут Блейз бесшумно вернулся. Он протянул Драко объемную черную толстовку с капюшоном и свободные спортивные брюки. — Переоденься, тебе достаточно долго быть тут, хватит мучить себя классическими образами,— шепнул он. — Я постою у двери. Малфой медленно, с филигранной осторожностью, чтобы не разбудить Гермиону, отстранился от неё ровно настолько, чтобы стянуть пропитанную кровью одежду и набросить мягкую черную ткань толстовки и брюк. Скрыв лицо под капюшоном, он снова притянул девушку к себе. Черный хлопок мгновенно впитал остатки влаги с её кожи. Теперь, в этой безликой черной одежде, он казался еще более незаметным, сливаясь с тенями палаты. Он знал, что впереди долгая ночь, и он не собирался смыкать глаз. Ему нужно было быть первым, кого она увидит, когда проснется, чтобы она больше не искала утешения в разбитом стекле. Драко не шевелился часами. Его тело затекло, мышцы спины и плеч превратились в камень, но он воспринимал эту боль как должное — как малую цену за то, чтобы она продолжала дышать. Капюшон толстовки был глубоко надвинут на глаза, скрывая его лицо в тени, создавая их собственный, крошечный мир, куда не было доступа ни свету, ни мадам Помфри, которая изредка заглядывала в палату и лишь тихо вздыхала, видя черную неподвижную тень на кровати. В предрассветных сумерках он почувствовал это. Гермиона едва заметно вздрогнула в его руках. Её дыхание, до этого ровное и тяжелое от зелий, внезапно сбилось, стало прерывистым и рваным. Она вернулась в сознание. — Привет, — его голос был совсем тихим, надтреснутым от долгого молчания. Гермиона не ответила. Она не пыталась вырваться, не кричала, но Драко почувствовал, как её тело под тонкими простынями стало жестким и напряженным, словно натянутая струна. Она просто замерла, глядя в стену невидящим взглядом. Драко медленно наклонился к её уху. Его губы почти касались её кожи, а в голосе, наряду с бесконечной усталостью, прорезалась острая, ледяная нотка ярости, которую он больше не мог сдерживать. — Если ты еще хоть раз попробуешь сделать что-то подобное, Грейнджер… — он сделал паузу, и его пальцы непроизвольно крепче сжали её плечо. — Клянусь, я либо придушу тебя собственными руками прямо здесь, либо просто уйду следом за тобой. Ты меня слышишь? Ты не имеешь права решать за нас обоих. В этой злости не было угрозы — в ней было отчаяние человека, который только что заглянул в бездну и едва успел оттуда вытащить её. Он почувствовал, как на его ладонь, лежащую под её затылком, упала первая горячая слеза. За ней — вторая, третья. Гермиона не издала ни звука, но её плечи начали мелко дрожать. — Пожалуйста, — Драко уткнулся лбом в её висок, и его голос сорвался на шепот. — Пожалуйста, скажи мне, что произошло. Почему ты это сделала? После всего… после того, как ты выжила… Она молчала. Лежала в его руках, такая маленькая и беззащитная в этой огромной больничной кровати, и просто плакала. Её молчание было криком, который он не мог расшифровать. Она не могла сказать ему про пять недель, которые теперь стали прахом. Не могла сказать, что пустота в её животе жжет сильнее, чем порезы на запястье. Она плакала о потере, о которой он даже не подозревал, и это молчание медленно разрывало его на части прямо там, в тишине просыпающегося Хогвартса. Первые лучи холодного утреннего солнца едва коснулись каменного пола, когда двери палаты распахнулись. Минерва Макгонагалл вошла стремительно, её мантия шуршала по камням, но шаг замедлился, как только она увидела Драко в черной толстовке, всё еще баюкающего Гермиону на своей груди. Взгляд директрисы на секунду задержался на их переплетенных руках, и в её глазах промелькнула смесь боли и понимания. Она подошла к кровати и, не тратя времени на формальности, протянула Драко небольшой конверт из плотной бумаги с фамильным сургучом. — Миссис Малфой просила передать это вам немедленно, Драко, — произнесла она. Минерва повернулась к Гермионе, чье лицо было наполовину скрыто в тени капюшона Драко. — Мисс Грейнджер… — мягко начала она, но девушка даже не шелохнулась. Она продолжала смотреть в пустоту, а её ресницы были всё еще влажными от слез. Поняв, что сейчас любые слова будут лишними, Макгонагалл коротко кивнула Малфою и так же быстро покинула палату, оставив после себя шлейф запаха старого пергамента и тревоги. Драко дрожащими пальцами вскрыл маленький конверт. Короткое послание, написанное изящным почерком матери, ударило его сильнее, чем любое заклинание. «Мы сожалеем, Драко. Передай Гермионе наши искренние соболезнования. Отец увидел чёрный бутон на гобелене только полчаса назад». Мир вокруг Драко на мгновение перестал существовать. Бутон. Нераскрывшийся золотистый бутон, который появляется на родовом древе Малфоев в тот момент, когда зарождается новая жизнь, и чернеет, если этой жизни не суждено увидеть свет. Люциус увидел его. Мать поняла всё. Смысл этих слов прошил его тело электрическим разрядом, от которого перехватило дыхание. Он вспомнил всё: её слабость и приступы тошноты в последние недели. И яд... проклятый яд «Ламии», который бьет по самому сокровенному. Записка выскользнула из его пальцев, медленно опускаясь на одеяло. Драко содрогнулся всем телом. Он не просто сжимал её теперь — он пытался буквально врасти в неё, закрыть собой от всего мира, который оказался таким беспощадным. — Черт возьми, Грейнджер... — его голос надломился, превращаясь в хриплый шепот, полный невыносимой нежности и боли. Он прижался губами к её виску. — Ты не должна была узнавать об этом одна. Ты не должна была быть тут одна, когда узнала, что его больше нет. Он понял причину её молчания. Понял, почему она искала утешения в осколках стекла. Она несла в себе эту потерю в одиночку, пока он сидел за дверью, не подозревая, что вместе с её здоровьем яд выжег и их общее будущее. — Прости меня... — прошептала она, — Я даже не знала, что он есть. Если бы я только знала, я бы сохранила его любым способом. Её признание, сорвавшееся с губ вместе с надрывным вздохом, отозвалось в его груди тупой, физической болью. Гермиона дрожала так сильно, что её зубы выстукивали дробь, а пальцы вцепились в ткань его толстовки, словно это была единственная твердая вещь в рушащейся вселенной. Драко не плакал. Его лицо превратилось в застывшую маску из холодного камня, но в глубине зрачков полыхало то, что было страшнее слез. Он лишь крепче вжимался губами в её волосы, вдыхая родной аромат, который теперь навсегда будет ассоциироваться у него с запахом горя и больничных зелий. — Прекрати себя мучить. Слышишь? — его шепот был твердым, лишенным сомнений. — Ты не виновата в этом. Ни в чем. Он медленно отстранился, чтобы иметь возможность видеть её. Его ладонь, всё еще хранящая следы вчерашнего напряжения, мягко коснулась её щеки, смахивая бесконечные слезы. Драко опустился ниже на постели, устраиваясь так, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Посмотри на меня, прошу тебя, Гермиона. Она не сразу нашла в себе силы подчиниться. Но когда она всё же подняла на него свои покрасневшие, полные невыносимого страдания глаза, Драко почувствовал, как его собственное сердце окончательно рассыпается в пепел. — Малышка, так вышло, — он произнес это так мягко, как только мог, удерживая её взгляд своим. — Тот, кто виноват в этом, ответит за это. Я обещаю тебе. Его голос на мгновение стал стальным, но тут же снова потеплел, когда он перехватил её ладонь и прижал к своей груди, прямо там, где под ребрами неровно билось сердце. — Девочка моя, запомни: ты не одна. С этим всем ты больше не одна. Я рядом с тобой. Каждую секунду, каждый вдох. И моя семья… — он вспомнил записку матери и её искреннюю боль. — Моя семья с тобой. Ты больше не «гриффиндорка Грейнджер», которая должна сражаться со всем миром в одиночку. Теперь ты — часть нас. И мы не дадим тебя в обиду. Даже тебе самой. Гермиона попыталась отстраниться, её пальцы слабо заскользили по ткани его толстовки, словно она внезапно вспомнила о невидимой стене, которая всегда стояла между ними. Она качнула головой, и в её глазах, помимо боли, промелькнуло горькое смирение. — Драко, у тебя помолвка... Ты чистокровный наследник, ты не можешь... — её голос сорвался, превращаясь в едва слышный хрип. — Твоя семья... они никог... Она не успела договорить. Драко перехватил её руку, переплетая свои пальцы с её так крепко, что их ладони стали единым целым. Он подался вперед, заставляя её замолчать одним своим взглядом — решительным и лишенным малейших сомнений. — Гермиона, послушай меня внимательно, — его голос звучал низко и властно. — Моя помолвка была расторгнута в моем сердце в тот день, когда ты чуть не убила меня в раздевалке после матча. Когда ты смотрела на меня с такой ненавистью и страстью, что я понял: мне не нужен никто другой. Никогда. Он поднес её руку к своим губам, запечатлев поцелуй на костяшках. — А официально всё закончилось еще месяц назад. В том письме, которое ты видела, мать писала именно об этом. Она подтверждала, что контракт с Гринграссами аннулирован. Моя мама знает о том, что я не вижу смысла в жизни без тебя рядом. Она видит, как ты меняешь меня, как ты заставляешь меня дышать. Гермиона замерла, её дыхание затаилось. Она смотрела на него так, словно видела впервые, а Драко продолжал, и каждое его слово вбивалось как свая в фундамент их нового, разрушенного, но всё еще общего мира. — И мой отец... — Драко на мгновение запнулся, но тут же продолжил. — Мой отец знает о том, что ты — весь мой смысл. Поверь, Люциус Малфой ценит силу и преданность превыше всего. А то, как ты сражалась за свою жизнь и как я сражаюсь за тебя... это единственное, что для него имеет значение. Они не просто принимают тебя, Гермиона. Они рады этому. Потому что они любят меня, а я — это ты. Он натянул капюшон пониже, создавая вокруг них кокон из черной ткани и тишины, отсекая весь Хогвартс, все сплетни и всё зло, что осталось за порогом. — Нет больше никаких «чистокровных обязательств». Есть только ты, я и то, что мы построим на этих руинах. Пожалуйста, просто поверь мне. Нам не нужно прятаться, если ты не захочешь. Гермиона смотрела на него сквозь пелену новых, теперь уже иных слез. Пустота внутри никуда не исчезла, но ледяной холод одиночества начал медленно отступать под напором его слов. Она не знала, как они справятся с тем, что потеряли, но теперь она точно знала: он не отпустит её руку, даже если весь мир потребует обратного. Гермиона закрыла глаза, и это движение было похоже на то, как человек, долго боровшийся со штормом, наконец складывает весла, увидев берег. Она медленно, почти невесомо придвинулась к нему, касаясь кончиком носа его холодной скулы. В этом жесте было всё: и её капитуляция перед болью, и робкая надежда, и то самое прощение, которое она так долго не могла в себе найти. Этот едва уловимый контакт подействовал на Драко сильнее любого заклятия. Он выдохнул — тяжело, со свистом, словно всё это время не решался дышать. В следующую секунду он обвил её тело руками, притягивая к себе с такой силой, будто пытался спрятать её внутри собственной грудной клетки. Он уткнулся лицом в изгиб её шеи, чувствуя, как его бьет мелкая, запоздалая дрожь облегчения. Теперь между ними не было ни ткани простыней, ни гордости, ни проклятых тайн — только два изломанных сердца, бьющихся в одном рваном ритме. — Я здесь, — шептал он, едва шевеля губами, пока его руки судорожно гладили её по спине, запоминая каждый позвонок. — Я здесь, малышка. Теперь я тебя не отпущу. Как минимум пока не скажешь мне «да», и мы не увидим наших внуков. — Он повторил свои же слова вновь. Гермиона спрятала лицо в мягкой ткани его черной толстовки, и её пальцы, еще слабые и дрожащие, крепко сжали его плечи. В этой тишине больничного крыла, где воздух был пропитан запахом стерильности и горя, они наконец-то перестали быть врагами или любовниками-беглецами. Они стали двумя выжившими в катастрофе, которые нашли друг друга среди обломков. Драко чувствовал, как её дыхание становится всё более ровным, пока она засыпала в его объятиях — на этот раз спокойным, целительным сном. Он продолжал баюкать её, глядя на рассвет за окном, и в его взгляде больше не было растерянности Драко провалился в сон вслед за ней, так и не выпустив её из своих объятий. Изнеможение взяло свое, и тьма, наконец, принесла ему долгожданное беспамятство. Мадам Помфри, заглянув в палату через час, лишь тихо покачала головой и плотно закрыла дверь, наложив на неё заглушающее заклинание. Когда Поттер и Блейз снова попытались прорваться внутрь, она выставила их из крыла с такой суровостью, что даже Гарри не решился спорить. Она знала: сейчас лекарства бессильны там, где может помочь только тишина и тепло другого человека. Драко проснулся спустя сутки. Комната была залита мягким вечерним светом. Первое, что он почувствовал — приятную тяжесть в своих руках. Гермиона не спала. Она лежала, почти уткнувшись лбом в его грудь, и тихо, мерно моргала, рассматривая переплетение нитей на ткани его черной толстовки. Её пальцы слабо перебирали край его рукава. — Давно проснулась? — голос Драко был хриплым и низким, он едва узнал его сам. Гермиона вздрогнула, но не отстранилась. Она медленно подняла голову, и их взгляды встретились. В её глазах больше не было той пугающей пустоты, только бесконечная тихая грусть. — Минут десять назад, — ответила она шепотом. Драко осторожно убрал прядь волос с её лба, внимательно изучая её лицо. Оно всё еще было бледным, но на щеках начал появляться едва заметный намек на жизнь. — Как ты чувствуешь себя? Гермиона слабо, почти незаметно улыбнулась уголками губ — это была самая грустная и одновременно самая ценная улыбка, которую он когда-либо видел. — Как будто меня переехал Хогвартс-экспресс, — выдохнула она. — А потом он сдал назад и проехал по мне еще раз. Драко издал короткий, сухой смешок, в котором слышалось колоссальное облегчение. Он прижал её к себе чуть крепче, целуя в макушку. — Шутишь… это уже хорошо, Грейнджер. Это значит, что твоя вредность возвращается к тебе вместе с силами. Она не ответила, лишь прикрыла глаза, слушая, как под его толстовкой бьется сердце — ровно и уверенно. Она знала, что впереди еще много боли, много разговоров и тяжелых воспоминаний, но прямо сейчас, в этом коконе из черного хлопка, ей впервые за долгое время не хотелось никуда бежать. — Драко, — позвала она через минуту, — не уходи. — Никогда, — ответил он, и в этом слове было больше магии, чем во всех заклинаниях, которые он знал. Мадам Помфри занесла поднос, на котором стояли тарелка с овсянкой, тосты и дымящийся чай. Она окинула их коротким, внимательным взглядом, задерживаясь на бледном лице Гермионы. Не сказав ни слова, она поставила завтрак на тумбочку и так же молча вышла, давая им необходимое пространство. Гермиона лишь поморщилась при виде еды. Аромат овсянки, который раньше казался ей приятным, сейчас вызывал лишь тошноту и тяжелые воспоминания. — Я не хочу, Драко, — тихо произнесла она, пытаясь отвернуться. — Не обсуждается, Грейнджер, — Малфой приподнялся, усаживая её поудобнее и подкладывая подушки под спину. — Твои магические каналы истощены, а тело едва держится. Если ты не съешь хотя бы половину, я позову Помфри, и она вставит тебе питательный катетер. Поверь, это куда менее приятно. Он взял ложку и, зачерпнув немного каши, поднес к её губам. Его взгляд был непреклонен, хотя в глубине глаз светилась бесконечная забота. — Давай. Гермиона посмотрела на него, понимая, что он не отступит. Она медленно открыла рот, принимая первую ложку. Еда казалась безвкусной, но тепло от каши начало медленно растекаться по телу, возвращая ощущение реальности. Драко терпеливо кормил её, ложка за ложкой, не торопясь и не сводя с неё глаз. Когда она осилила половину тарелки и сделала несколько глотков чая, он наконец отставил поднос. — Вот видишь, — он осторожно щелкнул пальцами по носу. — Золотая девочка Гриффиндора снова в строю. Гермиона глубоко вздохнула. Сил действительно стало чуть больше, хотя внутри всё еще зияла та самая дыра. Она посмотрела на его руки — он всё еще был в той самой черной толстовке, которую принес Блейз. — Тебе тоже нужно поесть, — заметила она, коснувшись его ладони. — Ты выглядишь так, будто сам провел в этой палате вечность. Драко усмехнулся, переплетая свои пальцы с её. — Я поем, когда буду уверен, что ты не упадешь в обморок, если я отойду на пять шагов. А пока… я вполне сыт твоим упрямством. Драко замер на мгновение, его взгляд скользнул по остаткам каши на тарелке, а затем вернулся к лицу Гермионы. Он хотел было в привычной манере отшутиться или заявить, что Малфои не доедают овсянку из госпитальных мисок, но вид её серьезных, всё еще припухших от слез глаз заставил его осечься. — Драко, ты ведь тут с момента, как я упала в Выручай-комнате? — тихо повторила она, и в её голосе не было вопроса, только щемящее осознание того, через что он прошел за эти дни. Он не ответил. Лишь желваки на его лице едва заметно дрогнули. Как он мог объяснить ей эти бесконечные часы в коридоре? Как рассказать о том, что звук её хриплого дыхания за дверью был единственным, что удерживало его от того, чтобы разнести этот замок по кирпичику? — Осталась половина, ешь, — твердо добавила она, пододвигая к нему тарелку. Драко хмыкнул, невольно поражаясь её упертости. Даже сейчас, когда она едва могла держать голову прямо, когда её мир был разбит вдребезги, она умудрялась включать этот свой тон и заботиться о ком-то другом. — Невыносимая женщина, — пробормотал он, забирая у неё ложку. — Ты только что пыталась свести счеты с жизнью, а теперь заставляешь меня соблюдать режим питания? Он начал есть — быстро, почти механически, только сейчас осознав, насколько на самом деле был истощен. Гермиона наблюдала за ним, и в её взгляде появилось нечто похожее на мимолетное умиротворение. Она видела, как он ест, и это было доказательством того, что жизнь продолжается, несмотря на всю ту тьму, что скопилась в углах палаты. — Твое упрямство когда-нибудь нас погубит, Грейнджер, — сказал он, отставляя пустую тарелку. — Или спасет. На данный момент я склоняюсь ко второму варианту. Он снова придвинулся к ней, осторожно беря её за руку. Его пальцы коснулись бинта на запястье, и он почувствовал, как внутри снова вскипает защитный инстинкт. — Теперь мы квиты, — тихо произнес он. — Ты накормлена, я сыт. А теперь… теперь ты расскажешь мне всё. Каждое слово, которое мадам Помфри сказала тебе до того, как ты решила, что осколок стакана — это выход. Гермиона неловко опустила взгляд, её пальцы начали нервно тереть край одеяла. Голос стал совсем тонким, почти бесцветным, словно она рассказывала о ком-то другом, а не о собственной трагедии. — Да рассказывать-то нечего особо, — произнесла она, сглатывая ком. — Она просто сказала о том, что из-за яда его не стало. Срок был пять недель. Драко замер. Пять недель. В голове мгновенно, с точностью арифмометра, прокрутились даты. Конец сентября. Её день рождения. Тот вечер в Выручай-комнате, когда все разошлись . Это был единственный раз, когда они забыли обо всех мерах предосторожности, опьяненные близостью и моментом. Она продолжила, не замечая, как он побледнел: — Я попросила никого не пускать к себе, потому что… не знаю… просто так показалось правильным. Я сидела там, в темноте, и эта пустота… она была везде. А потом я вспомнила Пэнси тогда в туалете, когда ей было плохо. Перед глазами просто была пелена и только четкое понимание, что это единственный верный путь. Что если я сейчас это закончу, то и боль прекратится. Драко буквально рыкнул, заставляя её вздрогнуть: — Пэнси не лучший жизненный пример, Грейнджер! Тоже мне… Он резко замолчал, обрывая себя на полуслове. Его трясло. — Я клянусь, я вас двоих связывать начну, — уже тише, но с пугающей интенсивностью добавил он. — И не смей думать, что боль прекратится, если тебя не станет. Она бы просто перешла ко мне. Вся, до последней капли. Ты бы оставила меня в этом аду одного, ты понимаешь это? Он перехватил её лицо ладонями, заставляя смотреть на него. — Пять недель, — прошептал он, и его голос дрогнул. — У нас было пять недель, а я даже не подержал тебя за руку так, как должен был. Гермиона всхлипнула, и её первая слеза упала на его большой палец. — Я не знала, Драко... Клянусь, я не знала. Я думала, это просто стресс. Если бы я только знала, я бы никогда не пила. Я бы почувствовала, что я не одна. Драко притянул её к себе, утыкаясь лицом в ложбинку между шеей и плечом. — Теперь ты знаешь. И теперь я знаю. И это знание… мы будем нести его вместе. И больше никаких «путей» через разбитое стекло. Ты слышишь меня? Только через меня. Иначе я придушу еще и Паркинсон, а потом меня убьет Поттер. Гермиона смотрела на него, широко распахнув глаза, и в этот момент она снова стала похожа на ту любопытную девчонку с Гриффиндора, которой было дело до каждой тайны в замке. — Поттер? Причем тут Гарри? — спросила она, и в её голосе впервые за долгое время промелькнула искра живого интереса. Драко усмехнулся, довольный тем, что ему удалось хоть немного отвлечь её от мрачных мыслей. Он поудобнее перехватил её ладонь. — Он тебе так и не сказал? У них что-то вроде пакта о ненападении, и Пэнси очень надеется, что это надолго. Она, кажется, всерьез решила, что «Избранный» — это её лучший шанс не сойти с ума в этом году. — Они вместе? — Гермиона была искренне удивлена, и на её лице отразилась тень радости за друга. — Гарри и Пэнси… это звучит безумно, но… Мерлин, я так рада за него. Драко заговорщицки прищурился, его голос стал еще тише. — Я тебе тогда ещё кое-что скажу, только это секрет. Иди сюда. Он заставил её приблизиться почти вплотную к своему лицу, ощущая тепло её дыхания, и заговорщицки прошептал прямо в ухо: — Блейз спит с Джинни. В ту же секунду за его спиной раздался отчетливый, преувеличенно громкий кашель. Драко замер, мгновенно осознав, как нелепо и быстро он выдал самый охраняемый секрет своего лучшего друга. Он не удержался и рассмеялся — искренне, впервые за эти страшные дни. — Ты всё слышал? — Драко обернулся через плечо, глядя на Блейза, который стоял в дверях, скрестив руки на груди. — Достаточно, чтобы сказать, что ты теперь должен мне и Джинни как минимум бутылку лучшего огневиски, Малфой, — Блейз фыркнул, хотя в его глазах читалось облегчение при виде смеющегося друга. Забини перевел взгляд на Гермиону, которая, несмотря на слабость, тихо хихикала, прикрыв рот ладонью. — А я надеюсь, что от тебя, Грейнджер, я услышу «спасибо» за то, что по старой слизеринской привычке ношу с собой почти всю аптечку мадам Помфри? — Блейз приподнял бровь. — Если бы не то кровевосполняющее в моем кармане, Драко сейчас бы не секреты выдавал, а пытался воскресить тебя некромантией. — Ну, я даже не знаю, Блейз… — протянула Гермиона, и в её глазах заплясали знакомые искорки. — Это ведь была твоя обязанность как одного из старост — следить за порядком. Забини картинно возмутился, уже открыв рот для колкого ответа, но не успел вставить ни слова. — Спасибо, Блейз, — голос Драко внезапно стал серьезным и глубоким. Он посмотрел другу прямо в глаза, и вся шутливость момента исчезла. — Я должен был сказать тебе это еще неделю назад, но даже не задумался об этом. Если бы не ты… я бы не вытащил её. Ни тогда, ни вчера. В палате на секунду повисла тишина — настоящая, мужская, полная признательности, которая не требует лишних слов. Блейз лишь коротко кивнул, принимая эту благодарность, и едва заметно улыбнулся. — Просто не заставляй меня больше так бегать за Помфри, Драко, — тихо сказал Блейз. — Я уже слишком стар для таких марафонов. Он подошел ближе и поставил на тумбочку сверток, который принес с собой. — Здесь нормальная еда из большого зала. Люциус прислал сову, просил проследить, чтобы вы оба не превратились в привидения. Джинни передавала, что если ты, Грейнджер, не поправишься к субботе, она прорвется сюда с боем и проклятием Летучих мышей. Челюсть Грейнджер оказалась где-то в районе ядра Земли, когда она услышала имя Люциуса в таком контексте. Она переводила взгляд с Блейза на Драко, надеясь найти в их лицах признаки того, что это была очень странная слизеринская шутка. Но Блейз лишь весело прищурился, а Драко, не выдержав её комичного изумления, тихо рассмеялся, опуская голову и пряча улыбку в складках своей толстовки. — Люциус? — наконец выдавила она, обретя дар речи. — Люциус Малфой просит, чтобы я не превратилась в привидение? Блейз, ты уверен, что в той аптечке, которую ты носишь, не было галлюциногенов? Блейз не выдержал и расхохотался в голос, прислонившись к дверному косяку. — Клянусь честью Забини, Грейнджер! — он вытер выступившую слезу. — Видела бы ты свое лицо. Это исторический момент. Но да, Люциус сейчас крайне... заинтересован в твоем благополучии. Кажется, он решил, что если с тобой что-то случится, его сын окончательно сравняет поместье с землей, а он слишком ценит свой ландшафтный дизайн. Драко поднял голову, его глаза всё еще светились теплотой. Он мягко сжал руку Гермионы, возвращая её в реальность. — Он просто знает, что ты — часть семьи, — тихо произнес Драко, и в его голосе не было ни капли иронии. — А Малфои всегда заботятся о своих. Даже если делают это через Блейза и корзины с едой. Гермиона медленно закрыла рот, всё еще пытаясь осознать масштаб перемен. Мир, который она знала, окончательно перевернулся. Люциус Малфой, Джинни Уизли и Блейз Забини, объединенные заботой о её здоровье — это было слишком для одного утра. — Ладно, — пробормотала она, потянувшись к свертку, который принес Блейз. — Если сам Люциус Малфой прислал сову, то я просто обязана выжить. Иначе он решит, что я сделала это ему назло. — Вот это уже тот настрой, который мне нравится! — одобрил Блейз, подмигнув Драко. — Ешьте. А я пойду успокою твоего рыжего телохранителя, пока она не применила свое проклятие на ни в чем не повинном Филче. Когда Блейз ушел, в палате воцарилась совсем иная тишина — не та пугающая и мертвая, что была раньше, а прозрачная и честная. Драко долго смотрел на свои руки, словно собираясь с духом, а затем медленно залез в карман своей черной толстовки. — Раз уж мы начали говорить о правде, — тихо произнес он, — я хочу, чтобы ты прочитала это сама. Чтобы у тебя не осталось ни капли сомнения в том, что я говорил тебе ночью. Он протянул ей тот самый конверт с фамильным гербом. Гермиона осторожно взяла пергамент. Он все еще хранил слабый аромат духов Нарциссы — едва уловимый запах лилий и дорогого табака. Драко внимательно наблюдал за ней, его пальцы нервно перебирали край одеяла, пока она вчитывалась в ровные, каллиграфические строки. В письме не было холода. К удивлению Гермионы, оно было наполнено почти осязаемой тревогой матери за единственного сына. «Дорогой Драко, твой отец не был в ярости, когда он увидел, как изменилось твое магическое поле, как оно буквально пульсирует связью с другой душой... он отступил. Мы понимаем, кто она. И если эта девушка — то, что удерживает тебя на краю, мы примем этот выбор. Мы не можем позволить себе терять тебя из-за предрассудков прошлого. Твоя связь с Грейнджер становится слишком явной, Драко. Мы с отцом рады тому, что ты смог найти в себе силы жить дальше без дурацких принципов чистой крови. Мы боялись, что война сломала тебя навсегда, но эта девушка вернула тебе искру. Вчера вечером Астория Гринграсс получила письмо от меня. Я сообщила о разрыве помолвки. Сын, я хочу, чтобы ты был счастлив и выбирал своим сердцем. Больше нет нужды в контрактах, которые пишут другие люди. Если это Грейнджер — пусть будет так». Гермиона замерла на последней строчке, где почерк Нарциссы стал чуть менее уверенным: Письмо задрожало в руках девушки. Она медленно подняла глаза на Драко. — Они знали... — прошептала она. — Они знали о нас еще до того, как всё это... до того, как я попала сюда? — Мать догадывалась давно, — Драко горько усмехнулся, забирая письмо и пряча его обратно. — Она сказала, что я стал «слишком живым» для того, кто собирается заключить брак по расчету. А отец... он просто знает меня как свои пять пальцев, Гермиона. Он придвинулся ближе, заставляя её снова встретиться с ним взглядом. — Теперь ты понимаешь? Назад пути нет. Ты не просто «Грейнджер», с которой я тайно встречаюсь. Ты — будущая леди Малфой. Так что тебе придется поправиться, — он нежно коснулся кончика её носа. — У нас впереди слишком много дел, включая объяснение твоему другу Поттеру, почему он скоро станет почетным гостем в Малфой-мэноре. Гермиона издала слабый звук, похожий на смешок сквозь слезы, и уткнулась лбом в его плечо. Напряжение, державшее её все эти дни, наконец начало уступать место изматывающему, но исцеляющему спокойствию.