Как минимум, пока не скажешь мне "да"

Ворота Малфой-мэнора открылись перед ней без звука, словно само поместье почувствовало: пришла весть, которая навсегда изменит его историю. Гермиона не помнила, как прошла через сад, как миновала застывших в поклоне домовиков. Её черный комбинезон был пропитан кровью, гарью и запахом зелий, а лицо превратилось в маску из пепла и слез. Когда она вошла в малую гостиную, Люциус и Нарцисса сидели у камина. Нарцисса держала в руках книгу, но её взгляд был устремлен в пустоту. Люциус, постаревший, с поредевшими волосами, опирался на трость, глядя на огонь. Увидев Гермиону в таком состоянии, Нарцисса резко поднялась, книга с глухим стуком упала на ковер. — Гермиона?.. — её голос дрогнул. — Что случилось? Гермиона не смогла вымолвить ни слова. Горло сдавило спазмом, и ноги, которые держали её всё это время, внезапно отказали. Она буквально рухнула на колени перед Нарциссой, вцепившись пальцами в подол её шелкового платья. Истерика, которую она сдерживала в Аврорате, в Шотландии и в Мунго, прорвалась наружу страшным, надрывным воем. — Мы нашли его. — захлебываясь рыданиями, выдавила она. Нарцисса пошатнулась, её рука взметнулась к губам. Она опустилась на пол рядом с Гермионой, обхватывая её лицо ладонями, пытаясь заглянуть в глаза. — Где он? Где мой сын? Он жив?! Отвечай мне! — Жив... — Гермиона уткнулась лбом в плечо Нарциссы, и её плечи сотрясались в конвульсиях. — Но он... его глаза... Нарцисса, он ничего не видит. Долохов... Долохов держал его в цепях шесть лет. Шесть лет пыток! Он не помнит. Он считает, что сейчас конец пятого курса. Люциус, всё это время стоявший неподвижно, медленно подошел к ним. Его лицо, до этого казавшееся дряхлым и усталым, начало меняться. С каждой секундой, пока Гермиона сквозь рыдания описывала состояние Драко — раздробленные кости, выжженные магические каналы, кровавые слезы — в Люциусе что-то умирало и что-то рождалось заново. Он не упал. Он не заплакал. Напротив, он выпрямился, и в его глазах вспыхнул тот самый ледяной, беспощадный свет, который когда-то делал его самым опасным человеком в окружении Лорда. — Шесть лет, — произнес Люциус. Его голос был тихим, но от него по комнате прошел холод, заставивший пламя в камине присесть. — Мой сын провел шесть лет в аду. Он посмотрел на свои руки, которые раньше дрожали. Теперь они были тверды как камень. Он понял всё: Драко не просто исчез, он стал живым щитом между своей семьей и обезумевшим фанатиком. Цена их тихой жизни в Мэноре — это зрение его сына, его память и его сломанное тело. — Встань, Гермиона, — Люциус положил тяжелую руку на плечо Грейнджер. В этом жесте не было нежности, но была признательность равного равному. — Прекрати плакать. Малфои не оплакивают живых. Мы возвращаем долги. Он посмотрел на Нарциссу, которая всё еще качалась из стороны в сторону, прижимая Гермиону к себе. — Нарцисса, приготовь комнату. Лучшие артефакты рода, родовые гобелены — всё, что может поддержать его магию. Люциус повернулся к окну, за которым сгущалась ночь. Он чувствовал, как внутри него закипает холодная, расчетливая ярость. — Долохов жив? — спросил он, не оборачиваясь. — Он в казематах Аврората, Люциус, — выдохнула Гермиона, вытирая лицо. — Поцелуй — это слишком милосердно, — отрезал Люциус. — Поцелуя не будет, — прохрипела Грейнджер, а в её глазах старшие Малфой увидели то, что заставила отпрянуть от неё. Люциус Малфой больше не был слабым стариком. Осознание жертвы сына вернуло ему смысл жизни. Теперь у него была цель: вернуть Драко из тьмы забвения. — Едем в Мунго, — скомандовал он. — Лира останется здесь с эльфами. Драко не должен видеть... — он на мгновение замолчал, сглотнув ком в горле. — Он не должен чувствовать нашу слабость. Мы должны быть его опорой, пока он снова не научится ходить по этой земле. — Езжайте, у меня есть незавершенное дело. Каменный пол Азкабана был пропитан холодом и солью, но Гермиона не чувствовала этого. Её шаги, гулкие и тяжелые, отдавались эхом в коридоре строгого режима. Когда она вышла на свет факелов, Кингсли, Гарри и Блейз прервали разговор. Они стояли перед массивной дверью камеры, за которой, скованный по рукам и ногам, сидел тот, кто уничтожил шесть лет жизни человека, ставшего для неё всем. Гарри сделал шаг навстречу, его лицо было серым от усталости. — Гермиона, мы как раз обсуждали транспортировку. Дементоров уже готовят к завтрашнему утру... Она не ответила. Она даже не посмотрела на него. Её взгляд, пустой и выжженный изнутри, был прикован к решетке. Блейз нахмурился, заметив, что её руки всё еще в запекшейся крови, а магический фон вокруг неё вибрирует так сильно, что факелы начали гаснуть один за другим. — Грейнджер? — осторожно позвал Забини. — Что в больнице? Драко... он очнулся? Гермиона молчала. Если бы она заговорила, из её горла вырвался бы только крик. В её голове всё еще звучало это страшное, брезгливое «грязнокровка» и мертвая тишина там, где должны были быть воспоминания о Лире и о них. Драко вернулся, но он не вернулся к ней. И виноват в этом был человек за дверью. Кингсли Бруствер, внимательно вглядываясь в её лицо, поднял руку, останавливая Гарри. Министр магии видел много смертей и много ярости, но то, что он читал сейчас в глазах своей лучшей ученицы, заставило его внутренне содрогнуться. Это не была справедливость. Это была месть в её чистейшем, первобытном виде. — Оставьте нас, — негромко, но властно произнес Кингсли, обращаясь к Поттеру и Забини. — Кингсли, — запротестовал Гарри, переводя взгляд с Министра на подругу. — Уходите, — повторил Бруствер, на этот раз жестче. — Блейз, забери Гарри. Это приказ Министра. Забини, который знал Гермиону лучше других, первым понял, что происходит. Он взял Поттера за локоть и силой потянул к выходу. — Пойдем, Поттер. Здесь сейчас будет вершиться правосудие, которое не записывают в протоколы. Когда их шаги затихли, Кингсли повернулся к Гермионе. Он подошел к ней и положил руку на эфес её палочки, которую она сжимала так сильно, что пальцы побелели. — Я видел его отчет, Гермиона, — тихо сказал Министр. — Я знаю, что он сделал с Драко. И я вижу по твоим глазам, что Долохов не доживет до рассвета. — Он не просто ослепил его, Кингсли, — её голос был похож на хребет ломающегося льда. — Он стер нас. Он стер Лиру. Он стер всё, за что Драко сражался. Поцелуй дементора — это слишком быстро. Душа улетает, и боли больше нет. Я не хочу, чтобы его боль закончилась так просто. Бруствер молча отошел в сторону, доставая палочку. Одним коротким движением он деактивировал охранные чары на двери камеры и снял магический замок. — У тебя есть час, — сказал он, глядя в сторону, чтобы не быть официальным свидетелем того, что сейчас произойдет. — Охрана не войдет сюда, пока я не дам знак. Считай это моим личным вкладом в безопасность магической Британии. Казни от дементоров не будет, Гермиона. Казнь совершишь ты. Гермиона кивнула, даже не поблагодарив. Она толкнула тяжелую дверь. Внутри было темно, пахло сыростью и старым страхом. В углу, прикованный к стене, сидел Долохов. Услышав звук шагов, он поднял голову и оскалился, обнажая гнилые зубы. — Пришла поплакать, Гриффиндорка? Как там твой хорек? Уже научился ходить на ощупь? Гермиона зашла внутрь и плотно закрыла за собой дверь. В этот момент магия в камере стала такой густой, что воздух начал искрить. Она медленно подняла палочку, и на её конце запульсировало не белое, а зловещее, багровое пламя. — Он не видит, Долохов, — прошептала она, подходя ближе. — Но я хочу, чтобы последним, что увидишь ты, была не темнота. А то, как я уничтожаю твою душу по кусочку. И поверь мне... я не целитель. Я не буду осторожной. Кингсли, стоявший в коридоре, услышал первый крик. Он не дрогнул. В камере Азкабана время замерло, превратившись в вязкую, удушливую субстанцию. Гермиона стояла в центре круга из собственной ярости, и воздух вокруг неё вибрировал от переизбытка темной, необузданной магии. Она больше не была той девочкой, что искала ответы в книгах. Она была правосудием, которое не знало милосердия. — Ты думал, что сломал его, — её голос звучал тихим, ледяным эхом, перекрывающим скрежет кандалов Долохова. — Ты думал, что если сотрешь его память и выжжешь глаза, ты победишь. Но ты лишь создал меня. Она сделала короткое, резкое движение палочкой. Долохов не просто закричал — он взвыл. Это не был «Круциатус», который бьет по нервам. Гермиона использовала медицинские заклинания, вывернутые наизнанку. Она заставляла его кости медленно трескаться вдоль, а затем мгновенно срастаться, только чтобы через секунду раздробить их снова. — Остановись... Грейнджер... убей меня... — хрипел он, захлебываясь собственной кровью. — Пожалуйста... просто убей... — Рано, Антонин. У нас впереди еще двадцать восемь минут, — она полоснула палочкой по воздуху, и кожа на груди Долохова разошлась тонкими, идеально ровными разрезами. Теми самыми, которые она видела на теле Драко. — Это за первый год его плена. Она вкладывала в каждое проклятие всю свою ненависть: за каждую нераспечатанную сову, за каждую ночь, когда она плакала над колыбелью Лиры, за каждый седой волос на голове Нарциссы и за тот пустой, мертвый взгляд белых глаз Драко, который теперь преследовал её. Гермиона подошла ближе, так что он мог видеть отражение своей агонии в её расширенных зрачках. — Ты лишил его света, — прошептала она. — Теперь я лишу тебя реальности. Она направила палочку прямо ему в переносицу. — Ментальное расщепление! В отличие от «Выжимки» Долохова, Гермиона не стирала память. Она заставила его мозг проживать все шесть лет боли Драко одновременно. Каждую секунду унижения, каждый удар цепи, каждый миг безнадежности. Долохов забился в кандалах с такой силой, что суставы его плеч с хрустом вышли из пазов. Его крик превратился в нечеловеческий ультразвук, от которого по стенам камеры пошли трещины. — Хватит! Прошу! — он рыдал, его лицо превратилось в маску из слез, пота и крови. Из его глаз тоже начали сочиться багровые капли — его тело не выдерживало ментального давления. — Ты просишь меня остановиться? — Гермиона наклонилась к самому его уху, и её шепот был страшнее любого крика. — Драко не просил пощады шесть лет. А ты сломался за сорок минут. Ты — ничтожество, Долохов. Ты — тень великого зла, которую я сейчас сотру. Её рука, испачканная в саже и чужой крови, резко метнулась к лицу Долохова. Одним точным магическим пассом она собрала его слезы — те самые горькие, позорные капли, что текли по его щекам. Она не просто хотела его смерти; ей нужно было знать. Ей нужно было пропустить через себя каждую секунду того ада, в котором жил Драко. Когда она собрала его слёзы и убрала флакон во внутренний карман комбинезона, она отшвырнула палочку в сторону — магия была слишком чистой для того, что она собиралась сделать сейчас. Она сжала в правой руке рукоять тяжелого охотничьего ножа, не для того, чтобы резать, а чтобы утяжелить кулак, превращая его в карающий молот. Первый удар пришелся Долохову в челюсть. Глухой хруст кости отозвался в её собственном запястье, но она не почувствовала боли. Второй удар — в висок. Третий — в переносицу. — Это за каждый день! — вскрикнула она, нанося новый удар. — За каждую ночь! Она била его методично, страшно, вкладывая в каждый замах всю тяжесть своего горя. Гермиона не замечала, как кожа на её костяшках лопнула, обнажая белизну суставов. Она не чувствовала, как её собственные пальцы превращаются в кровавое месиво, а суставы дробятся от силы столкновения с черепом врага. Каждый удар отдавался резкой болью в её руке, но эта боль была ничем по сравнению с тем, что она видела в памяти Долохова. Долохов уже не просил пощады. Он лишь хрипел, его голова моталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы. Его лицо превратилось в неузнаваемую маску из багровой плоти, но Гермиона не останавливалась. Она била и била, пока её рука не начала скользить по лицу врага от обилия крови. В камере стоял тяжелый запах железа. Гермиона тяжело дышала, её лицо было забрызгано каплями крови, а взгляд оставался прикованным к тому, что осталось от лица Антонина. Она чувствовала, как её собственные кости в кисти сместились, как пальцы онемели от травм, но это онемение приносило странное, извращенное удовлетворение. Она остановилась только тогда, когда Долохов перестал издавать даже хрип. Его голова бессильно свесилась на грудь, удерживаемая только цепями. Гермиона разжала разбитые в кровь пальцы, и нож с металлическим звоном упал на камни. Она посмотрела на свои руки — на это кровавое крошево, в которое превратились её изящные ладони аврора. Она не жалела. Каждая трещина в её костях была актом любви к Драко. Она медленно выпрямилась, чувствуя, как адреналин начинает отступать, оставляя место ледяному спокойствию. Долохов был уничтожен — и физически, и ментально. Его сердце остановилось, а череп был расколот. Он стал ничем. Дверь за её спиной щелкнула ровно через час. Механический звук сработавшего замка показался в этой гробовой тишине оглушительным взрывом. В проеме стоял Кингсли. Свет факелов из коридора падал на его тяжелую мантию, но он не спешил входить. Министр видел лишь спину девушки, которая тяжело, почти по-стариковски, двигалась к выходу. Её плечи вздрагивали от каждого вдоха, а руки, безжизненно висящие вдоль тела, оставляли на сером камне пола густые красные капли. Кингсли перевел взгляд за её плечо, туда, где в углу камеры застыло нечто, что больше не имело права называться человеком. Он всё понял. Никаких лишних слов, никаких моралей. В ту ночь в Азкабане законы магии отступили перед законом человеческого горя. Он позвал её тихо, почти шепотом, выждав долгую паузу, пока Гермиона не замерла у самого порога, так и не обернувшись: — Время казни — 16:33, 23 октября 2004 года. Эти слова были официальной эпитафией. Министр магии собственноручно подписывал свидетельство о смерти, которой по бумагам суждено было стать «исполнением приговора через поцелуй дементора». Кингсли даровал ей это последнее милосердие — юридическое забвение её мести. Гермиона остановилась. Она медленно подняла свои разбитые руки, глядя на костяшки, где кожа была содрана до самой кости, а пальцы приняли неестественные углы под слоем запекшейся багровой корки. Боли не было. Была только пустота, такая же бездонная и холодная, как море под стенами крепости. — Спасибо, Кингсли, — прохрипела она. Её голос больше не принадлежал той Гермионе Грейнджер, которая когда-то цитировала учебники. Это был голос женщины, которая только что вырвала кусок собственной души, чтобы скормить его демонам. — Иди, Гермиона, — Бруствер чуть отступил, освобождая ей дорогу. — У входа тебя ждет Блейз. Он отвезет тебя в Мунго. Я сам закончу здесь с протоколами. Она вышла в коридор, не оборачиваясь на камеру. Каждый шаг отзывался в позвоночнике, но она упрямо шла вперед, мимо камер, мимо затаившихся во тьме узников, которые притихли, чувствуя исходящую от неё ауру первобытной смерти. У массивных ворот Азкабана действительно стоял Блейз. Увидев её лицо и руки, он дернулся вперед, его глаза расширились от ужаса, но Гермиона лишь качнула головой, запрещая ему говорить. Она не хотела сочувствия. Она не хотела оправданий. — В Мунго, Блейз, — это было всё, что она смогла произнести до того, как холодный морской воздух обжег её легкие. Через несколько минут они трансгрессировали. Мир Азкабана с его пытками и смертью остался позади, но Гермиона знала: она унесла его часть с собой. Теперь ей предстояло самое сложное — войти в палату к человеку, который её ненавидит, имея на руках кровь его мучителя, и попытаться собрать по кусочкам то, что Долохов разрушал целых шесть лет. Гермиона и Блейз вошли в палату почти бесшумно, но годы, проведенные Драко в постоянном ожидании удара, превратили его слух в натянутую струну. Едва подошвы их ботинок коснулись стерильного пола, он резко повернул голову. Его мертвенно-белые глаза, лишенные фокусировки, метались, пытаясь уцепиться за малейшее движение воздуха. — Кто здесь? — Его голос прозвучал остро, как бритва. Нарцисса и Люциус, сидевшие по обе стороны кровати спинами ко входу, вздрогнули. Они были настолько погружены в свое безмолвное горе, что не сразу поняли, на что среагировал их сын. Блейз сделал шаг вперед, опережая Гермиону, которая застыла в тени дверного проема. — Это твой старый друг, — негромко произнес Забини. Гермиона не проронила ни слова. Она видела свои руки — распухшие, багровые, с разбитыми костяшками, которые она безуспешно пыталась спрятать в рукавах мантии. Но сейчас важнее был он. Драко, услышав голос Блейза, заметно расслабил напряженные плечи. Его пальцы перестали судорожно сжимать край простыни. — Забини? — на его губах появилась слабая, болезненная усмешка, в которой сквозила тень того самого надменного подростка. — Что, сегодня день открытых дверей для всех учеников Хогвартса? Сначала эта грязнокровка здесь ошивалась, теперь ты... Дальше кто? Весь Хогвартс выстроится в очередь, чтобы поглазеть на ослепшего Малфоя? Блейз застыл. Удар этого слова — «грязнокровка» — в стенах палаты прозвучал как пощечина. Он в шоке перевел взгляд на Гермиону, которая стояла бледная, как призрак, прислонившись к косяку. Её глаза были сухими, но в них читалась такая глубина страдания, что Блейзу стало трудно дышать. Он снова посмотрел на Драко, который ждал ответа, чуть склонив голову набок. — Какой сейчас год, Драко? — Голос Блейза сорвался. — Ты помнишь, какой сейчас год? Драко нахмурился, и между его бровей пролегла складка, которую Гермиона когда-то знала наизусть. — О чем ты говоришь? Пятый курс закончился... лето. Блейз медленно опустился на край кровати, осознавая весь масштаб катастрофы. Его лучший друг не просто потерял зрение. Он потерял всё, что сделало его человеком. Он потерял войну, потерю, раскаяние и свою единственную любовь. — Драко... — Блейз замолчал, подбирая слова, и в этой тишине Гермиона сделала шаг из тени. Она видела, как Люциус медленно повернул голову к ней. Его глаза скользнули по её разбитым рукам, и в этом взгляде промелькнуло мрачное понимание того, откуда эта кровь. Но Драко почувствовал её приближение. Его лицо мгновенно исказилось от неприязни. — Опять она? — прошипел он. — Грейнджер, у тебя что, нет дел в твоей библиотеке? Забини, убери её отсюда. От неё пахнет... пахнет гарью и железом. У меня от неё раскалывается голова. Гермиона смотрела на него — на мужчину, за которого она только что убила человека голыми руками, и понимала, что для этого Драко она — всего лишь досадное воспоминание из школьных коридоров. Она была для него врагом, в то время как он был для неё всей жизнью. — Я уйду, Драко, — прошептала она, и её голос был лишен эмоций. — Я просто хотела убедиться, что ты... в порядке. — В порядке? — он вскинул руку, наугад пытаясь найти её в пространстве. — Я ничего не вижу! Твой дружок Поттер ответит за это, слышишь? Гермиона развернулась и вышла в коридор. Блейз остался внутри, пытаясь объяснить человеку из прошлого, что мир, который он знал, давно сгорел, а на его пепле была построена жизнь, которую он теперь не может вспомнить. В коридоре Гермиона прислонилась к холодной стене и посмотрела на свои руки. Кровь Долохова уже подсохла на переломанных костяшках, стягивая кожу. Она отомстила.