Как минимум, пока не скажешь мне "да"

Следующая неделя превратилась в изощренный круг ада. Драко, вернувший себе осознание своего статуса и фамилии, но все еще запертый в абсолютной темноте, направил всю свою ярость и фрустрацию на единственный доступный объект — на Гермиону. Он изводил её придирками, ядовитыми замечаниями о её происхождении и статусе «надзирателя», высмеивал её попытки помочь и каждый раз напоминал, что её присутствие в Мэноре — это оскорбление для его семьи. Гермиона не отвечала. Она превратилась в тень самой себя: осунувшееся лицо, темные круги под глазами и бесконечное, пугающее терпение. Она принимала его удары так, словно они были частью лечения, лишь сильнее сжимая челюсти, когда его слова попадали в самую цель. В четверг в Мэнор прибыл Блейз Забини. Он привез официальные бумаги от Кингсли Бруствера — отчет об исполнении смертного приговора над Долоховым. Как только Блейз переступил порог восточного крыла, он замер в дверях. Картина была гнетущей. Драко сидел в кресле, закинув голову, пока Гермиона, стоя на коленях перед ним, заканчивала накладывать регенерирующий состав на его изувеченные глаза. — Ты закончила возиться, Грейнджер? — процедил Драко, даже не пытаясь скрыть брезгливость. — Или Аврорат теперь доплачивает тебе за услуги сиделки? Твои руки пахнут дешевым мылом и министерской канцелярией. Это раздражает. Гермиона не подняла головы. Она методично заклеивала край бинта, её пальцы двигались механически. — Ещё минуту, мистер Малфой, — ровным, безжизненным голосом ответила она. — «Мистер Малфой», — передразнил он, кривя губы. — Как официально. Куда делась та сопливая девчонка, которая плакала в Большом зале? Ты так повзрослела, Грейнджер, или просто научилась лучше скрывать свою никчемность? Блейз, стоявший в дверях с папкой документов, почувствовал, как внутри него закипает холодная ярость. Он видел Гермиону в те шесть лет, пока Драко не было. Он знал, чего ей стоило не сойти с ума, как она ночами не спала, изучая отчеты, и как она сама, лично, подписала смертный приговор Долохову. — Ты совсем перестал быть джентльменом, Малфой, — голос Блейза разрезал душную тишину комнаты. — Хамству у тебя, конечно, стоит поучиться. Хотя, боюсь, это единственное, что у тебя осталось в избытке. Драко резко дернулся на звук голоса друга, его лицо напряглось. — Забини? — он попытался принять более уверенную позу. — Пришел посмотреть на цирк? Грейнджер как раз заканчивает представление. Блейз не удостоил его ответом. Он подошел к Гермионе и, мягко взяв её за локоть, заставил подняться. Он вздрогнул, почувствовав, какая она худая и как сильно дрожат её мышцы от перенапряжения. — Иди, Гермиона, — тихо сказал Блейз, протягивая ей папку. — Кингсли просил передать это лично тебе. Документы о казни. Гермиона взяла папку, бросив короткий, исполненный боли взгляд на Драко, который застыл при упоминании «казни». Она молча кивнула Блейзу и, не проронив ни слова, вышла из комнаты, прижимая бумаги к груди так, словно это был последний щит, отделяющий её от полного краха. Блейз резко повернулся к Драко и опустился перед его лицом. Его взгляд был тяжелым и злым. — Значит так, Малфой, слушай меня внимательно. Она — причина, по которой ты сейчас сидишь в этом кресле, а не гниешь в безымянной могиле, Малфой. И если ты не заткнешься, я сам вышвырну тебя из этого Мэнора, и мне будет плевать на твою слепоту. У неё на руках шрамов больше, чем у тебя на всей шкуре, и все они были получены ради тебя. Драко молчал, его пальцы судорожно вцепились в подлокотники. Впервые за неделю в его высокомерной маске появилась трещина. Упоминание о шрамах Грейнджер и её связи с его спасением отозвалось внутри странной, тянущей тревогой, которую он пока не мог объяснить. Драко вновь натянул маску и произнес: Драко на мгновение замер, переваривая ярость в голосе друга, но затем его губы растянулись в ядовитой, торжествующей усмешке. Он поудобнее перехватил подлокотники кресла, словно возвращая себе контроль над ситуацией. — Не ты ли «умерший» папаша этой девчонки, которая ошивается здесь вместе с ней? — голос Малфоя сочился сарказмом. — Это бы многое объяснило, Забини. Твое рвение, твое «рыцарство» в защиту этой гриффиндорки... Видимо, пока я отсутствовал, вы с Грейнджер нашли способ утешить друг друга. Блейз резко отпрянул от него, словно от прикосновения к чему-то скверному. Он почувствовал, как кулаки сжимаются сами собой, а в висках начинает стучать кровь. В эту секунду он ненавидел Драко так, как никогда не ненавидел врагов на поле боя. — Закрой свой рот, Малфой, — прошипел Блейз, и этот голос, тихий и вибрирующий от ярости, заставил бы любого благоразумного человека замолчать. — Иначе ты очень сильно пожалеешь о своих словах. Прямо сейчас. Мне плевать на твою беспомощность — я выбью из тебя эту спесь. Драко лишь рассмеялся — сухим, надтреснутым смехом, в котором не было ни капли веселья. — Видимо, я бью в самое больное, — бросил он в пустоту перед собой. — Что, Блейз? Правда глаза колет? Неужели великая героиня войны оказалась обычной... Забини не дослушал. Он смотрел на Драко и не видел в нем того человека, с которым делил спальню в Слизерине. Перед ним сидел призрак, изуродованный не только Долоховым, но и собственной желчью. Тот, кого они так отчаянно пытались спасти, казалось, умер в тех подвалах, оставив вместо себя эту озлобленную оболочку. Блейз развернулся и пошел к выходу. Его шаги гремели по паркету, как выстрелы. Он уже коснулся ручки двери, когда остановился. Ярость внутри него сменилась ледяным, режущим спокойствием. Он должен был это сказать. Не ради Драко — ради Гермионы, которая сейчас, вероятно, сидела в соседнем крыле, пытаясь склеить свою разбитую душу. Которая клеила ее все шесть лет. Он обернулся и кинул через плечо, прямо в лицо застывшему Малфою: — Просто тебе на подумать, раз уж ты так печешься о чести своей фамилии. Грейнджер не «утешалась» в чужих постелях. Она забила Долохова, который пытал тебя шесть чертовых лет, насмерть своими руками в камере Азкабана. Без палочки. Без магии. Просто кулаками, Малфой. За тебя. Блейз вышел, с грохотом захлопнув дверь. В комнате воцарилась оглушительная тишина. Драко сидел неподвижно, его лицо застыло, а незрячие глаза широко распахнулись. Он вспомнил бинты на руках Гермионы. Вспомнил синяк на её лице, который он сам добавил к её ранам. Вспомнил её низкий, измененный голос «целителя Эванса», который шептал ему во тьме: «Я обещаю, ты будешь видеть». Образ Грейнджер — отличницы, зануды, «грязнокровки» — в его голове вдруг столкнулся с образом женщины, которая входит в камеру к палачу и превращается в зверя ради него. Тот самый «блок», который не давал ему вспомнить их любовь, задрожал. Тревога в груди превратилась в удушающий комок, и Драко впервые за всё время в Мэноре почувствовал, что ему не хватает воздуха. Драко тяжело поднялся, игнорируя слабость в коленях, и, вытянув руку перед собой, двинулся на звук ветра, завывающего в щелях балконной двери. Каждый шаг был преодолением, но слова Блейза жгли его изнутри сильнее, чем любая мазь Снейпа. Грейнджер... убила Долохова? Своими руками? Он нащупал ручку, толкнул дверь и почти вывалился на балкон. Морозный воздух декабря мгновенно ворвался в легкие, остужая лихорадочный жар на лице. Драко вцепился в ледяные каменные перила, подставляя лицо колючему снегу. Он пытался сопоставить ту хрупкую женщину, которую он изводил всю неделю, с образом безжалостной мстительницы. — Тебе грустно? — тихий, почти невесомый голос разрезал тишину ночи. Драко дернулся, его плечи напряглись, а незрячие глаза заметались, пытаясь поймать источник звука. — Проваливай отсюда! — выплюнул он, защищаясь привычной грубостью. Ему не нужны были свидетели его слабости, особенно этот странный ребенок с голосом, который вызывал у него фантомные боли в сердце. Лира не ушла. Он услышал мягкий шорох ткани — она тихо села на край кресла, которое стояло на балконе для летних вечеров. — Все заняты, — произнесла она, и в этой фразе, в её детском, но неестественно спокойном голосе было столько глухого, взрослого отчаяния, что Драко невольно замер. — Они все заняты тобой. Они переживают за тебя. Драко медленно развернулся в сторону кресла. Его гнев внезапно испарился, смытый этой горькой детской правдой. Он представил её: маленькую девочку, брошенную в огромном, холодном поместье, пока все взрослые — его мать, Люциус, Снейп и Грейнджер — кружат вокруг его изломанной жизни. Она была права. Он стал черной дырой, поглощающей всё внимание и все силы этого дома. — Прости, Лира, — его голос прозвучал на удивление мягко. — Я не должен был грубить тебе. Он чувствовал себя странно. Рядом с ней его маска аристократического высокомерия казалась нелепой. Лира долго молчала, рассматривая его — его бледную кожу, шрамы, которые не скрывала сорочка, и его пустые глаза. — Расскажи мне о себе, — внезапно попросила она. Драко растерялся. Что он мог рассказать? О том, как он служил убийце? О том, как он провалил все свои миссии? О шести годах боли? — О себе... — он горько усмехнулся, глядя в темноту перед собой. — Я не самый лучший герой для сказок, Лира. Я человек, который совершил много ошибок и теперь платит за них темнотой. Я умел летать на метле... когда-то. И я очень хорошо разбирался в зельях. Но теперь я просто... тот, кто заставляет твою маму плакать. — Мама не плачет, — тихо возразила Лира. — Она просто становится тихой. Как будто её здесь нет, а осталась только тень. А какой ты был в школе? Ты был храбрым? Драко почувствовал, как в груди снова запульсировала та самая тянущая боль. Он не мог вспомнить их отношения с Гермионой, но образ Лиры, её спокойствие и эта странная близость заставляли его чувствовать, что он говорит не с чужим ребенком. — Я был трусом, — честно ответил он, опуская голову. — Но я очень старался им не быть. В школе я был... невыносим. Но твоя мама... она была самой умной ведьмой своего возраста. Она всегда побеждала. Даже когда я думал, что победил я. Лира спрыгнула с кресла и подошла к нему, коснувшись его ладони на перилах. Её пальчики были теплыми. — Расскажи мне про магию, — попросила она. — Мама говорит, что магия — это не только палочки. Это то, что внутри. Драко медленно опустился перед ней на колени. Снег под его ногами заскрипел, а мороз пробрался сквозь тонкую ткань брюк, но он этого не замечал. Он был на одном уровне с ней — два существа, потерянных в огромном поместье. — Твоя мама права, магия действительно может быть внутри, — его голос стал хриплым, почти шепотом. — Точнее, она всегда внутри, вместе со светом или тьмой. Она как... как невидимый компас. — У тебя внутри всё еще есть свет, Драко? — Она смотрела на него так пристально, словно могла видеть сквозь его плотно закрытые веки. Он вздрогнул. Услышать свое имя из её уст было как получить разряд тока. В этом не было вызова или издевки, только кристальная детская честность. Драко не почувствовал желания оттолкнуть её. Наоборот, ему захотелось защитить этот голос от того мира, в котором он сам захлебнулся. — Я не знаю, Лира. Мне кажется, там всё выгорело. Но... — он осторожно положил ладонь себе на грудь, прямо над сердцем, ощущая под пальцами его неровный, тяжелый стук. — Пока ты здесь стоишь, мне кажется, что тьма не такая уж и холодная. Лира сделала шаг вперед. В её глазах не было страха, только странная, непостижимая для ребенка уверенность. — Мне кажется, что у тебя там свет, — тихо произнесла она. Она протянула свою маленькую ладошку и прикоснулась к его груди — в то самое место, где только что лежала его рука. В ту же секунду мир Драко взорвался. Это не было похоже на мягкое тепло. Это был первородный, неистовый прилив магии, такой силы, что воздух вокруг них на балконе затрещал от статического электричества. Магия крови Лиры, чистая и не замутненная болью, вошла в резонанс с его собственными истощенными каналами. Она ударила по блокам Stigmata Tenebra с мощью тарана. Драко согнулся пополам. Боль в глазах была такой резкой, словно в них вогнали раскаленные спицы. — А-а-а-а! — Малфой издал дикий, нечеловеческий крик, хватаясь за лицо. Его магия вырвалась наружу стихийным выбросом, заставив перила балкона покрыться инеем. Лира отпрыгнула назад, её лицо исказилось от ужаса. Она не понимала, что её «свет» причинил ему такую агонию. — Я не хотела! — вскрикнула она, забыв о запретах, но её голос потонул в грохоте распахнувшейся двери. В комнату влетел Снейп. Он шел к крестнику, чтобы проверить состояние после визита Блейза, но, услышав крик, перешел на бег. Увидев Лиру, стоящую над сжавшимся в комок Драко, Северус мгновенно оценил ситуацию. Его лицо превратилось в маску сурового спокойствия. — Лира, вон! В свою комнату! Сейчас же! — рявкнул он, почти выталкивая девочку с балкона и захлопывая за ней дверь. Он тут же опустился на колени рядом с Драко. Тот сидел на ледяном полу, задыхаясь, его руки судорожно сжимали голову, а из-под век начала проступать влага — слезы или кровь, Снейп пока не мог разобрать. — Драко! Драко, дыши! — Снейп схватил его за запястья, вливая в него успокаивающую магию. — Что она сделала? Что произошло? — Она... она коснулась... — прохрипел Малфой, содрогаясь всем телом. — Северус... мои глаза... они горят... я вижу... я вижу силуэту... Снейп замер. Силуэты. При Stigmata Tenebra пациент не видит ничего, даже галлюцинаций. Если пошли силуэту — значит, магический нерв, который считался мертвым, начал подавать признаки жизни. Ребенок, которого Драко считал чужим, только что совершил невозможное — она начала выжигать тьму своим присутствием. Гермиона и Блейз одновременно вскочили с мест, когда дверь распахнулась от удара. Лира, не разбирая дороги, влетела в комнату и с рыданием врезалась в колени матери, почти сбивая её с ног. Её крошечные плечи сотрясались в конвульсиях, а из груди вырывались надрывные, икающие всхлипы. Блейз мгновенно напрягся. Его рука инстинктивно легла на рукоять палочки, а взгляд метнулся к двери. Он видел свою крестницу в разные моменты её маленькой жизни, но такой первобытный, парализующий ужас на её лице он видел впервые. — Лира! — Гермиона опустилась на пол, обхватывая дочь руками, пытаясь унять её дрожь. — Маленькая, что случилось? Ты ранена? — Мама... прости... я не хотела... — Лира захлебывалась словами, пряча лицо в складках домашнего платья Гермионы. — Я не хотела делать ему больно! Гермиона почувствовала, как внутри всё похолодело. Ей не нужно было уточнять, о ком говорит дочь. В этом доме был только один человек, чья боль могла вызвать такой резонанс. — Тише, родная, расскажи мне, — Гермиона гладила её по голове, а сама лихорадочно искала взглядом Блейза, безмолвно прося его о поддержке. — Он стоял там... один. На балконе, — Лира подняла заплаканное лицо, её губы дрожали. — Он говорил о магии, о свете... Он сказал, что у него внутри всё выгорело. Я просто хотела показать ему, что там есть свет! Я дотронулась до него, мама... Совсем чуть-чуть... А он закричал! Лира снова зашлась в плаче, вцепляясь пальцами в рукава матери. — Я не думала, что сделаю ему больно. Я хотела помочь! А он кричал так страшно…А потом пришел дядя Сней… Он выгнал меня… Гермиона застыла. Она знала, что магия Лиры — это чистый концентрат их с Драко связи. Если девочка применила её неосознанно, в порыве сочувствия, она могла пробить ментальные щиты, но для Драко, чьи каналы были похожи на открытые раны, это было равносильно прикосновению раскаленного железа. Блейз сделал шаг к окну, выходящему на сторону восточного крыла. — Лира, послушай меня, — Гермиона взяла лицо дочери в ладони, заставляя её смотреть себе в глаза. — Ты не сделала ничего плохого. Твоя магия... она очень сильная. Иногда свет тоже может обжигать, если человек слишком долго был в темноте. Ты понимаешь? Но Лира лишь качала головой, содрогаясь от рыданий. Она впервые осознала, что её прикосновение может не только дарить тепло, но и причинять агонию тому, кого она так отчаянно хотела спасти. В этот момент в коридоре раздались тяжелые, быстрые шаги Снейпа. Гермиона поняла: время осторожности закончилось. То, что произошло на балконе, изменило структуру проклятия, и теперь либо Драко сделает шаг к свету, либо эта вспышка окончательно выжжет остатки его разума. Снейп стоял посреди комнаты, тяжело дыша, его черная мантия все еще хранила запах морозного декабрьского воздуха. Он проигнорировал ошеломленный взгляд Блейза и застывшую, словно изваяние, Гермиону. С несвойственной ему мягкостью он опустился на одно колено перед Лирой и бережно забрал её из дрожащих рук матери. Девочка, до этого сжимавшаяся от страха, инстинктивно уткнулась в его плечо. — Прости меня, Лира, я не должен был кричать, — произнес Северус, и его голос, обычно холодный и резкий, сейчас вибрировал от странного, лихорадочного торжества. — Но ты молодец. Ты умничка, слышишь? Ты сделала то, что не под силу было ни одному зелью. Лира подняла на него заплаканные глаза, в которых всё еще плескалось недоумение. Блейз и Гермиона переглянулись. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как трещат дрова в камине. — Северус, о чем ты говоришь? — голос Гермионы сорвался. — Ты выставил её за дверь, он кричал... Что произошло? Снейп крепче прижал девочку к своей груди, словно защищая её от всего мира, и поднял взгляд на Гермиону. В его глазах, обычно непроницаемых, как омуты, горел фанатичный огонь исследователя, ставшего свидетелем чуда. — Он видит, — тихо, почти благоговейно произнес Снейп. Гермиона пошатнулась, её рука непроизвольно метнулась к губам. — Что? — выдохнул Блейз, делая шаг вперед. — Это невозможно. Stigmata Tenebra не... — Проклятие не снято полностью, — перебил его Снейп, продолжая баюкать Лиру, которая постепенно затихала в его руках. — Но магический резонанс её крови... её прикосновение прожгло брешь в этой тьме. Драко видит. Он видит движение. Нерв жив, Блейз. Тьма больше не абсолютна. Снейп перевел взгляд на Лиру и едва заметно улыбнулся — тенью той улыбки, которую он когда-то берег для матери Поттера. — Она не просто коснулась его, Гермиона. Она снесла его как таран. Она дала ему ориентир. Она дала его магии повод бороться. Гермиона опустилась на стул, её ноги больше не держали. Слёзы, которые она сдерживала всю неделю под градом оскорблений Драко, наконец хлынули из глаз. Он видит. Пусть только тени, пусть только очертания, но стена, которую Долохов возводил годами, начала рушиться под пальцами маленькой девочки, которую он даже не считал своей. — Сейчас он в беспамятстве. Выброс был слишком сильным, я усыпил его. Завтра... завтра он проснется в мире, где больше нет вечной ночи. И ему очень понадобится тот, кто поможет ему узнать эти силуэты. Ночь в Мэноре была окутана холодом и тишиной, которая казалась почти осязаемой. Гермиона шла в свою комнату, кутаясь в теплую кофту. Она по привычке замедлила шаг, проходя мимо восточного крыла, и в этот момент до неё донесся звук, заставивший её сердце пропустить удар. Из комнаты Драко доносились глухие, надрывные стоны. Она вошла внутрь без стука. В спальне было темно, лишь бледный свет зимней луны падал на кровать. Драко метался по подушкам, его тело била крупная, тяжелая дрожь. Одеяло было сбито к ногам, а пальцы судорожно сжимали простыни. Ему что-то снилось — что-то из тех шести лет, которые теперь, после всплеска магии Лиры, прорывались сквозь остатки ментальных блоков. — Драко... — прошептала она, оказываясь рядом с ним в мгновение ока. Он не слышал. Его дыхание было прерывистым, а на лбу выступила холодная испарина. Гермиона осторожно опустилась на край постели. Она знала, что резкое пробуждение после такого выброса может быть опасным, поэтому действовала максимально мягко. Она протянула руку и аккуратно прикоснулась пальцами к его шее, там, где под тонкой кожей бешено билась жилка. Её прикосновение было прохладным и успокаивающим. — Драко, проснись. Ты дома. Ты в безопасности. Пожалуйста, вернись ко мне... Малфой резко дернулся, его вдох был похож на всхлип тонущего человека, который наконец вынырнул на поверхность. Он распахнул глаза. В комнате было темно, но теперь эта темнота не была для него сплошным черным вакуумом. Он увидел над собой размытый, дрожащий силуэт. Светлые пятна кожи, ореол густых, спутанных волос, подсвеченных луной, и очертания плеч. — Грейнджер? — его голос был едва слышным, сорванным от недавнего крика. Он не оттолкнул её руку. Напротив, он бессознательно подался навстречу её ладони, ловя тепло её кожи. Его пальцы, всё еще дрожащие, поднялись и коснулись её запястья. — Это ты... — выдохнул он, и в этом признании было столько уязвимости, что у Гермионы перехватило дыхание. — Я видел... я видел её. Девочку. И тебя. Во сне. Но там было так много крови. Он зажмурился на секунду, а когда снова открыл глаза, его взгляд был прикован к её силуэту. — Ты светишься, — прошептал он, и его пальцы скользнули выше по её руке. — Не уходи. Только не в эту ночь. Я боюсь, что если закрою глаза, тени снова станут просто чернотой. Гермиона смотрела на него, и её сердце обливалось кровью. Она видела, как он цепляется за её руку, словно за спасательный круг в открытом море. Неделя его жестоких слов, яда и презрения всё еще стояла между ними невидимой стеной, и она не смогла сдержать горькой усмешки. — Ты же завтра снова возненавидишь меня, — тихо произнесла она, глядя в его туманные, ищущие глаза. — Снова назовешь надзирателем, снова потребуешь, чтобы я ушла. Завтра ты убьешь меня своими словами, Драко. Его пальцы сжались на её предплечье почти до боли. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора, измученным и бесконечно одиноким. — Плевать, что будет завтра, — выдохнул он, и в этом шепоте было столько отчаяния, что все её защиты рухнули. — Прошу тебя, Гермиона. Побудь со мной... пока я вижу. Гермиона одним плавным движением опустилась на его постель. Она не стала ложиться, лишь пристроилась рядом, позволяя ему чувствовать свое тепло. Её ладонь снова легла на его шею, большой палец мягко погладил кожу за ухом — жест, который когда-то, в другой жизни, всегда помогал ему уснуть после кошмаров. — Спи, Драко, — прошептала она, склонившись к его лицу. — Я здесь. Слышишь? Я никуда не уйду. Я здесь. Он глубоко вздохнул, впитывая её запах — запах дождя, старых книг и чего-то неуловимо родного, что не смогло стереть даже время. Постепенно напряжение покинуло его плечи, пальцы на её руке расслабились, а веки отяжелели. Магия Лиры всё еще пульсировала в его венах, требуя отдыха для восстановления сожженных нервов. Когда его дыхание наконец стало ровным и глубоким, сигнализируя о том, что он провалился в целительный сон без сновидений, Гермиона осторожно высвободила свою руку. Она долго сидела в тишине, прислушиваясь к биению его сердца. Затем она медленно перехватила его ладонь, такую холодную по сравнению с её собственной. Она поднесла его тонкие, длинные пальцы к своим губам и, едва касаясь кожи, закрыла глаза. — Смогу ли я полюбить тебя еще сильнее, чем сейчас? — едва слышно прошептала она в пустоту комнаты. Ответа не было, только тихий шелест ветра за окном и мерное дыхание человека, который только что начал свой долгий путь обратно к свету. Гермиона знала, что утро принесет новые битвы и, возможно, новые оскорбления, но эту ночь, где он назвал её по имени и попросил остаться, она сохранит в своей памяти как самое драгоценное сокровище. Рассветное солнце пробивалось сквозь тяжелые шторы, расчерчивая пол спальни золотистыми полосами. Гермиона сидела в той же позе, что и несколько часов назад. Её глаза покраснели от бессонницы, а спина затекла, но она не смела пошевелиться, всё еще сжимая холодные пальцы Драко в своих ладонях. Она боялась, что, если отпустит, хрупкое перемирие этой ночи рассыплется в прах. Дверь тихо отворилась. Северус Снейп замер на пороге, его взгляд мгновенно зафиксировал переплетенные руки и измученное лицо Гермионы. Он не произнес ни слова, но в его глазах промелькнуло нечто, похожее на суровое сочувствие. Он подошел бесшумно, положил руку Гермионе на плечо и твердым, но не грубым жестом заставил её разжать пальцы и отойти. Она подчинилась механически, отступая в тень у книжного шкафа, чувствуя, как без его руки её ладони мгновенно заледенели. Снейп склонился над крестником. — Драко, — негромко позвал он, касаясь его плеча. — Просыпайся. Пора проверить, на что способна твоя магия сегодня. Малфой зашевелился, издал неясный звук и медленно открыл глаза. Гермиона затаила дыхание, вжавшись в стену. Она видела, как он сначала зажмурился от света, а затем снова распахнул веки, но на этот раз в его взгляде не было той пустой, блуждающей безнадежности. — Северус... — голос Драко был хриплым, но в нем звучало живое изумление. Он поднял руку перед собой и растопырил пальцы. — Я... я вижу твои очертания. И твои волосы. И... свет от окна. Он задышал чаще, пытаясь сфокусироваться. — Стало четче, чем ночью? — сухо спросил Снейп, уже доставая палочку для диагностики. — Намного, — выдохнул Драко. — Ночью всё было как в густом тумане, а сейчас... я вижу край кровати. Вижу графин на столе. Он начал оглядываться, и Гермиона инстинктивно ушла глубже в тень, чтобы он не заметил её раньше времени. Она слушала, как Снейп проводит тесты, задавая короткие вопросы о цветах и формах. — Это чудо, Драко, — наконец произнес Снейп, и в его голосе проступила редкая теплота. — Но ты должен понимать: проклятие всё еще там. Оно просто... отступило под натиском. Тебе всё еще нужны зелья. И покой. — Где она? — внезапно перебил его Малфой, и Гермиона почувствовала, как по коже пробежал мороз. — Кто, Драко? — Снейп даже не обернулся в сторону Грейнджер. — Грейнджер. Ночью... она была здесь. Или мне это приснилось? — он нахмурился, пытаясь вспомнить. — Она держала меня за руку. Я просил её не уходить. Гермиона замерла, впившись ногтями в ладони. Она ждала, что сейчас он скажет что-то едкое, что назовет это минутной слабостью или бредом больного. Но Драко продолжал смотреть в пространство перед собой тем самым новым, ищущим взглядом. — Я помню тепло, — тихо добавил он, и в его голосе не было привычного яда. — И запах... дождя. Если она в Мэноре, Северус... скажи ей... Он запнулся, и на мгновение в комнате повисла оглушительная тишина. — Скажи ей, чтобы принесла мне завтрак. Я чертовски проголодался в этой темноте. Гермиона закрыла глаза и беззвучно выдохнула. Маска Малфоя начала возвращаться, но она знала — то, что он вспомнил тепло её руки, было важнее любых слов. Она осторожно выскользнула из комнаты, прежде чем он успел окончательно сфокусировать взгляд на её силуэте. Гермиона вошла в комнату через двадцать минут. На подносе в её руках стоял завтрак, который она собирала с особым трепетом, хотя внешне старалась сохранять полное спокойствие. Она знала, что сейчас каждое её движение будет подвергнуто пристальному изучению — насколько это позволяло его восстанавливающееся зрение. Она поставила поднос на прикроватный столик. Аромат свежесваренного кофе — крепкого, с едва уловимой ноткой корицы, именно такого, какой он заказывал себе за слизеринским столом в Хогвартсе, — мгновенно заполнил пространство. Рядом дымился пышный омлет с хрустящим беконом. Драко сидел в постели, опираясь на подушки. Он повернул голову на звук её шагов. Его взгляд, всё еще немного расфокусированный, теперь цеплялся за её фигуру с пугающей интенсивностью. — Твой завтрак, Малфой, — ровно произнесла она, пододвигая столик ближе к нему. Он не сразу потянулся к еде. Сначала он принюхался, и его ноздри едва заметно дрогнули. — Корица? — тихо спросил он, и его рука, всё еще немного неуверенно, потянулась к чашке. — Откуда ты знаешь, как я его пью? В Министерстве ведут досье даже на вкусовые предпочтения заключенных? Гермиона замерла, наблюдая, как его пальцы обхватывают фарфор. — В школе трудно было не заметить, что ты устраиваешь скандал каждый раз, когда эльфы забывали добавить пряности в твой кофе, — она позволила себе легкую, почти незаметную тень улыбки. Драко сделал глоток. Его лицо на мгновение расслабилось, маска холодного аристократа чуть сползла, обнажая того самого парня из прошлого. Он медленно поставил чашку обратно и поднял голову, пытаясь рассмотреть её лицо. — Подойди ближе, Грейнджер. Она подчинилась. Сделала два шага, оказываясь в полосе солнечного света. Драко щурился, его глаза слезились от напряжения, но он не отводил взгляда. — Ты выглядишь... иначе, — пробормотал он, изучая размытые очертания её лица. — В моей памяти ты вечно лохматая, с охапкой книг и этим невыносимым выражением «я-знаю-всё-лучше-всех». А сейчас... ты кажешься старше. И тише. Он замолчал, подцепив вилкой кусочек омлета, но так и не поднес его ко рту. — Блейз сказал, что ты убила Долохова, — внезапно произнес он, и его голос стал серьезным, лишенным привычной насмешки. — За меня. Это правда? Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холод. Она не хотела, чтобы он узнал об этом так рано, не хотела, чтобы его выздоровление было отравлено её кровью на руках. — Долохов получил то, что заслужил, Драко. Кингсли вынес приговор, а я лишь... убедилась, что он будет приведен в исполнение, — она намеренно опустила подробности их схватки в камере. — Ешь. Остынет. Драко усмехнулся, и на этот раз в его улыбке было что-то новое — не яд, а горькое признание. — Ты всегда была плохой лгуньей, Грейнджер. Твой голос дрожит. Значит, Забини не врал. Ты пошла туда ради того, кто всю школу называл тебя последними словами. Он наконец принялся за еду, и Гермиона видела, как к нему возвращаются силы. Он ел омлет с тем самым изяществом, которое в нем не смогла убить даже тьма. — Значит, ты теперь великий аврор, — сказал он между глотками кофе. — И у тебя есть дочь. Лира. При упоминании имени девочки его движения стали более медленными. — И она... она коснулась меня, и я начал видеть. Снейп говорит, это чудо. А я думаю, что это какая-то очень сильная магия. Кто её отец? — он снова поднял на неё свои светлые, пронзительные глаза. — Кто был этот человек, раз его ребенок обладает такой силой? Гермиона сжала руки в замок за спиной. Правда была на кончике её языка, она пульсировала в каждой жилке, но она лишь ответила: — Её отец был самым храбрым человеком, которого я знала. Драко долго смотрел на неё, словно пытался прочитать ответ в её силуэте, а затем внезапно произнес: — Мне жаль его. Потерять тебя и такую дочь — это худшее из проклятий, которое я могу себе представить. Его слова выбили землю из-под ног и выкачали весь воздух из легких. Гермиона стояла, не в силах пошевелиться, ощущая, как внутри всё разлетается на мелкие осколки. Он жалел самого себя. Он сочувствовал человеку, которым был, не зная, что оплакивает собственную утраченную жизнь. — Мне нужно... проверить бумаги, — выдавила она, не узнавая собственный голос. Она вылетела из комнаты, не дожидаясь ответа. Слезы обожгли щеки, едва она пересекла порог восточного крыла. Гермиона почти бежала по коридорам Мэнора, удерживая свою дочь за руку, пока не оказалась у камина в главной гостиной. Короткая вспышка летучего пороха — и вот она уже стоит, задыхаясь, в прихожей квартиры Пэнси и Гарри. Лира тут же убежала на второй этаж к своим друзьям. Ей нужно было спрятаться. Стены Мэнора стали слишком тесными, а ложь — слишком тяжелой. — Гермиона? — из кухни вышел Гарри, вытирая руки полотенцем. Увидев её лицо, он мгновенно отбросил его в сторону. — Что случилось? С Драко плохо? — Он видит, Гарри... — она опустилась прямо на пол в прихожей, закрывая лицо руками. — Он начал видеть силуэты. — Но это же... это же прекрасно? — Гарри растерянно опустился рядом с ней на корточки. — Снейп писал, что это почти невозможно. — Если он увидит Лиру, — всхлипнула она, поднимая на друга покрасневшие глаза. — Он заметит её волосы. Он спросил, кто её отец. И он сказал... он сказал, что жалеет его. Понимаешь? Он жалеет «того человека», который нас потерял. В этот момент из спальни вышла Пэнси, на ходу застегивая халат. Она замерла, слушая сбивчивую речь подруги. — Я боюсь, Гарри, — прошептала Гермиона, содрогаясь от рыданий. — Сейчас он видит только тени. Но завтра или через неделю он увидит её по-настоящему. Он увидит этот платиновый блеск, эти черты лица... Он поймет, что я лгала ему в лицо каждый день. И он уничтожит нас. Он возненавидит меня за то, что я скрыла от него дочь, а её — за то, что она напоминание о его беспамятстве. Его ненависть... она выжжет всё, что Лира успела восстановить. Пэнси подошла к ней и, оттеснив Поттера, крепко обняла Гермиону. — Тише, Грейнджер, — жестко произнесла Паркинсон. — Драко бывает идиотом, но он не слеп к магии крови. Ты думаешь, почему его нервы начали оживать? Его собственная магия узнала её раньше, чем его глаза. — Он сказал, что потерять нас — худшее из проклятий, — выдохнула Гермиона в плечо Пэнси. — Он сам произнес это. — Значит, подсознательно он уже всё знает, — Гарри положил руку ей на плечо. — Оставайся здесь. Побудь с нами. Пэнси права, ты не можешь вечно нести это одна. Но ты же знаешь Драко лучше нас всех... Когда он узнает правду, он будет зол. Но он никогда не причинит вреда Лире. Только не ей и не тебе. Гермиона закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Она знала, что Гарри пытается её утешить, но перед глазами всё еще стоял незрячий силуэт Драко на балконе и его холодные, аристократичные пальцы, которые теперь тянулись к свету, не зная, что этот свет — его собственная, украденная у него семья.