Как минимум, пока не скажешь мне "да"

Прошел месяц — бесконечная череда дней, пропитанных запахом горьких зелий, тихими стонами боли и вспышками ярости. Драко срывался на «целителя Эванса» почти ежедневно. Он выбивал чашки с лекарствами из рук Гермионы, осыпал её проклятиями и требовал оставить его гнить в одиночестве. Но Грейнджер, скрытая под маской и чужим голосом, лишь молча собирала осколки и возвращалась снова. Физически он окреп. Магия Снейпа и созидательная сила Гермионы творили чудеса: его мышцы налились силой, а магические каналы начали восстанавливаться. Но тьма... тьма перед глазами оставалась плотной и непроницаемой, сводя его с ума. Этой ночью он не выдержал. Чувствуя прилив сил, Драко, шатаясь, поднялся с постели. Опираясь на холодные стены коридоров, он двинулся прочь из своей комнаты, ведомый лишь инстинктом и памятью о планировке родового поместья. Он дошел до середины поместья, где пересекались главные галереи, когда его слух уловил тихий шорох. Шлепанье босых ног по ковру. Драко замер, уверенный, что разум окончательно подвел его. Долохов часто мучил его слуховыми галлюцинациями, но этот голос не был эхом из прошлого. Он был живым, реальным и пугающе близким. Драко медленно, превозмогая слабость в коленях, опустился на пол, пытаясь нащупать того, кто стоял перед ним. — Кто ты? — прошептал он, протягивая руку в пустоту. — Очередное видение? Сэр Николас? Или это новая шутка Снейпа? — Я - Лира, — девочка подошла ближе. Она видела его — изможденного, со следами бинтов на глазах, но она знала, кто он, хотя в её голосе не было привычного тепла. Она смотрела на него с детским, но серьезным любопытством. — Мама сказала, что ты очень болен и тебе нельзя выходить из комнат. Драко почувствовал, как его пальцы коснулись маленького плечика. Лира не испугалась. Она стояла неподвижно, позволяя слепому человеку изучать свои черты. Он опустился перед ней на колено, опираясь на стену рукой. — Лира... — пробормотал Драко. — Как созвездие. У тебя волосы... они ощущаются как шелк. Девочка молчала, внимательно изучая его лицо, а затем медленно протянула руку и коснулась его щеки. Она хотела проверить, настоящий ли он. Едва её крошечные пальцы соприкоснулись с его кожей, в голове Драко словно взорвалась сверхновая. Это не было мягкое возвращение памяти — это был сокрушительный удар, пробивший ментальные блоки. Магия крови, заключенная в ребенке, сработала как детонатор. Перед его слепыми глазами с дикой скоростью понеслись вспышки: Битва за Хогвартс. Холод поместья. Лицо Поттера, искаженное шрамом. Суды в Визенгамоте, где его семья стояла на краю пропасти. Он вспомнил всё. Память восстановилась до определенной черты — до того самого момента, когда они вернулись в Хогвартс на восьмой курс. Он вспомнил суды, оправдательные приговоры и начало того странного, последнего года обучения, который должен был стать для него искуплением. Но дальше... дальше лежала глухая, непроницаемая черная стена. Имя Грейнджер в его голове всё еще было связано лишь с войной и теми судами. Он не помнил их любви, не помнил венчания и не помнил, что эта девочка — его дочь. Драко вскрикнул, хватаясь за голову, и повалился на бок, едва не сбив Лиру с ног. — Эй! — испуганно воскликнула девочка, отскакивая назад. На крик из конца коридора выбежала Гермиона. Она была без маски «Эванса», в обычном домашнем платье, с распущенными волосами. Увидев Драко на полу и Лиру рядом с ним, она на мгновение замерла, осознав, что произошло самое страшное — они встретились раньше времени. Драко поднял голову. Его глаза всё еще ничего не видели, но он повернул лицо на звук её шагов. В его голосе звучала не нежность, а растерянность и холодный ужас узнавания. — Грейнджер? — выдохнул он. — Что ты здесь делаешь? Суды... Я помню суды. Поттер дал показания за нас. Мы вернулись в школу... Он замолчал, судорожно хватая ртом воздух, и его рука снова потянулась к Лире, которая замерла за спиной матери. — Кто этот ребенок, Грейнджер? Почему она в моем доме? И почему... — он запнулся, голос сорвался на хрип. — Почему я помню, как мы вернулись в Хогвартс, но не помню, как я из него вышел? Какой сейчас год?! Гермиона бросилась к нему, загораживая Лиру своим телом. Она поняла: лед тронулся, но он раскололся неправильно. Драко вспомнил себя как Малфоя, наследника и бывшего Пожирателя, но женщина перед ним для него всё еще была лишь «той самой Грейнджер», которая выступала на его суде. — Лира, быстро в мою комнату. Иди и жди меня там, не выходи, пока я не позову, — голос Гермионы был тихим, но в нем звучали такие стальные нотки, что девочка, бросив последний взгляд на дрожащего мужчину, бесшумно исчезла в глубине коридора. Гермиона повернулась к Драко. Он пытался подняться, его пальцы судорожно скребли по дорогому ковру, а на лбу выступила испарина. Он выглядел как человек, которого только что выбросило из штормового моря на берег, где всё было чужим. — Пойдем, Драко. Дай мне руку, — она осторожно подхватила его под локоть, стараясь игнорировать то, как он вздрогнул от её прикосновения. — Нам нужно вернуться в твою комнату. Я расскажу тебе всё, только давай вернемся назад. Пожалуйста. — В мою комнату? — он переспросил с какой-то горькой иронией, опираясь на её плечо. Его тело было напряжено до предела. — Ты распоряжаешься в моем доме, Грейнджер? Что случилось? Магия Поттера оказалась настолько сильной, что нас всех выселили, а тебя назначили надзирателем? — Просто иди за мной, — выдохнула она, подавляя желание закричать от того, как больно слышать этот тон — его прежний тон, полный высокомерия и защиты. Она медленно вела его обратно, ощущая каждый его тяжелый шаг. Драко шел, касаясь свободной рукой стен, словно проверяя, не исчез ли Мэнор под его ногами. Гермиона чувствовала, как от него исходит волна холода — он был дезориентирован, напуган, но его гордость заставляла его держать спину ровно, даже когда его шатало. Когда они наконец переступили порог его спальни, Гермиона помогла ему опуститься в глубокое кресло у камина. Она не стала укладывать его в постель — сейчас он бы воспринял это как еще одно унижение. Драко сидел, тяжело дыша, его незрячие глаза метались под веками. Он сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — Говори, — приказал он. — Хватит этих загадок. Я помню восьмой курс. Помню, как мы вошли в Большой зал, и все замолчали. Помню, как ты смотрела на меня на суде... с жалостью. А теперь передо мной какой-то ребенок, ты в моем доме, и я не вижу чертового света. И сколько лет я пропустил в этом проклятом тумане? Гермиона стояла перед ним, чувствуя, как холодный воздух спальни пропитывается его нарастающей паникой. Ей казалось, что стены Мэнора сжимаются, пытаясь раздавить её под тяжестью лжи, которую она вынуждена была громоздить одну на другую. — Сейчас октябрь 2004 года, Драко, — её голос дрогнул, но она заставила его звучать ровно. — Прошло шесть лет с тех пор, как ты закончил Хогвартс. Малфой застыл. Он медленно повторил дату, словно пробовал её на вкус, и по его лицу пробежала тень — осознание того, что огромный кусок его жизни был просто стерт, вырван с мясом. — Шесть лет... — прошептал он, и его пальцы сильнее впились в бархат кресла. — Кто этот ребёнок и почему ты, Грейнджер, хозяйничаешь в моем доме? Гермиона сглотнула комок, стоявший в горле. Узы внутри неё выли, требуя броситься к нему, прижаться к его коленям и закричать: «Это наша дочь! Ты мой муж!». Но она видела его лицо — острое, враждебное, полное того самого аристократического недоверия. — Я здесь, потому что я возглавляю Аврорат, — она выпрямилась, надевая маску чиновника, которую носила все эти годы. — Твоя семья всё еще находится под охраной Министерства после того, что случилось. Я здесь ради безопасности — твоей и твоих родителей. Мэнор — охраняемый объект. Драко резко вскинул голову, и его незрячие глаза вперились куда-то чуть выше её плеча. Его губы искривились в знакомой, болезненной усмешке. — Значит, надзиратель... — он замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя. А затем внезапно спросил: — Ты и есть целитель Эванс? Гермиона осеклась. Воздух застрял у неё в легких. Она была уверена, что зелье Снейпа и маскировка были безупречны. — Откуда... почему ты так решил? — выдохнула она. — Твои руки, Грейнджер. Они узнаваемы, — Драко подался вперед, его голос стал опасно тихим. — Эванс касался меня так же, как ты сейчас, когда помогала мне встать. Те же движения, та же... тяжесть. И запах. От Эванса пахло стерильностью, но за ней я чувствовал что-то знакомое. Что-то, что бесило меня в школе. Гермиона непроизвольно сжала свои руки, впиваясь ногтями в ладони так сильно, что забинтованные костяшки снова начали ныть. Она чувствовала себя разоблаченной, обнаженной перед человеком, который видел лишь её силуэт в своей памяти. — Да, — призналась она, и её голос стал жестким от боли. — Снейп и Люциус просили меня. Они знали, что ты не примешь помощь от кого-то другого, а мои целительские навыки и магический резерв... они были необходимы для твоего восстановления. — Ложь на лжи, — прошипел Малфой. — Золотая девочка Гриффиндора играет в переодевания. А ребенок? Гермиона почувствовала, как сердце пропустило удар. Она не могла сказать «это Лира Малфой». Она не могла вернуть ему дочь, пока он видел в её матери врага. — Это моя дочь, — произнесла она, и каждое слово давалось ей с трудом, словно она глотала битое стекло. — Её отец... он погиб. Мне не с кем её оставить, пока я нахожусь здесь на задании, поэтому она живет со мной. Люциус и Нарцисса позволили нам занять комнаты в другом крыле. Она врала ему в лицо, стоя в двух шагах от человека, который был смыслом её жизни. Она видела, как Драко переваривает эту информацию. Его лицо оставалось маской, но по тому, как часто он начал дышать, она понимала: его мир, только что собранный из осколков, снова трещит по швам. — Твоя дочь... — повторил он, и в его голосе проскользнула странная, необъяснимая нота — не то разочарование, не то горечь. — Значит, пока я гнил в какой-то дыре, ты успела выйти замуж и обзавестись наследницей. Иронично, Грейнджер. Очень в твоем духе — всё успеть по расписанию. Она стояла в комнате своего мужа, глядя, как он презирает её за жизнь, которую она прожила без него, не зная, что всё это время она жила только ради его возвращения. — Пошла вон отсюда, — голос Драко был сухим и ломким, как старый пергамент. Он не кричал, но в этой тихой ярости было столько отчуждения, что Гермиону качнуло назад, словно от физического удара. — Видеть тебя не могу. Точнее, не чувствовать. Уходи, Грейнджер. Гермиона не стала спорить. Она вылетела из комнаты, едва сдерживая рвущийся из груди всхлип, и почти бегом преодолела расстояние до своих покоев. Она ворвалась внутрь и заперла дверь на засов, прислонившись к ней спиной. Лира сидела на краю кровати, поджав под себя ноги. Её маленькое личико было бледным, а глаза — огромными от испуга. При виде матери она вздрогнула. Гермиона пересекла комнату в два шага, опустилась на колени перед дочерью и схватила её за плечи. Её голос дрожал, а в глазах застыла лихорадочная тревога. — Лира, посмотри на меня, — выдохнула она. — Что ты сделала? Что произошло в коридоре? Девочка посмотрела на маму в полной панике, её губы задрожали, а в уголках глаз заблестели слезы. — Я просто... я шла к тебе, — зашептала Лира, судорожно сжимая в руках край своей ночной сорочки. — Там было темно, и я увидела его. Он был такой печальный, мама... Он опустился на колени и притронулся к моим волосам. Я подошла... я просто хотела проверить, настоящий ли он. Я дотронулась до него. Лира всхлипнула, закрывая лицо ладошками. — А потом ему стало очень плохо. Он начал кричать внутри себя, я это почувствовала. Мамочка, я не хотела! Я просто дотронулась до его щеки, и в него как будто ударила молния. У него глаза стали такими... страшными. Гермиона прижала дочь к себе, зарываясь лицом в её серебристые волосы. Она понимала, что произошло. Древняя магия Nexum Animarum, дремавшая в крови ребенка, среагировала на близость отца. Лира стала живым мостом, по которому память Драко смогла перебраться через пропасть, выжженную Долоховым. Один контакт — и платиновая кровь Малфоев опознала своего владельца, насильно возвращая его в реальность. — Всё хорошо, маленькая, всё хорошо, — шептала Гермиона, хотя её саму колотила дрожь. — Ты не виновата. Ты просто помогла ему вспомнить, кто он. Но в глубине души Гермиона знала: Лира вернула ей Драко-врага, Драко-подростка, который не знал о любви и венчании. Теперь ей предстояло жить в одном доме с человеком, который помнил её как «гриффиндорскую заучку», презирал её за «незаконнорожденного» ребенка и ненавидел за то, что она — единственная, кто видел его сломленным. Битва за его сердце только начиналась, и на этот раз у Гермионы не было палочки или ножа, чтобы победить. Только эта маленькая девочка, которая, сама того не ведая, только что разбила и одновременно спасла их мир. Рассвет еще не успел разогнать густой туман над поместьем, когда в малой гостиной Мэнора собрался узкий круг тех, кто знал правду. Гермиона стояла у камина, не замечая, что до сих пор сжимает в руках остывшую чашку чая. На её лице под слоем маскирующих чар всё еще угадывалась припухлость, а взгляд был пустым и тяжелым. Люциус застыл в кресле, его пальцы нервно перебирали набалдашник трости. Нарцисса сидела на самом краю дивана, её идеальная осанка выдавала предельное напряжение. Снейп стоял в тени книжных шкафов, скрестив руки на груди, его взгляд был прикован к Гермионе. — Он вспомнил всё. До восьмого курса, — голос Гермионы прозвучал глухо в утренней тишине. — Блоки Долохова дали трещину после того, как Лира... коснулась его. — Лира? — Нарцисса побледнела, прижав руку к губам. — Она зашла в восточное крыло? — Это была случайность, Цисси. Она шла ко мне, — Гермиона отвела взгляд. — Но теперь он знает, кто я. Или, точнее, он знает ту Грейнджер, которую помнил до... до того, как всё изменилось. Он считает, что я здесь как глава Аврората. Что я — его тюремщик и целитель. — И что он сказал о ребенке? — Люциус подался вперед, его глаза сузились. Гермиона горько усмехнулась, чувствуя, как внутри всё выгорает от этой лжи. — Он спросил, кто она. Я сказала... я сказала, что это моя дочь от погибшего мужа. Что мне не с кем её оставить. В комнате повисла тяжелая, душная тишина. Люциус издал неопределенный звук, похожий на подавленный гнев. — Вы солгали ему, мисс Грейнджер, — голос Снейпа разрезал тишину, как скальпель. — Вы лишили его возможности узнать собственную кровь в тот самый момент, когда его разум начал восстанавливаться. — А что я должна была сказать, Северус?! — Гермиона резко развернулась к нему, и в её глазах вспыхнули искры. — «Привет, Драко, я та самая грязнокровка, которую ты презирал в школе, а теперь мы женаты, и вот эта девочка — твой плоть и кровь»? Вы сами говорили: его каналы выжжены! Если я скажу ему правду сейчас, когда его чувства к ней заблокированы проклятием, это убьет его! Он воспримет это как очередную ловушку Долохова или Министерства! Снейп медленно кивнул, признавая её правоту, хотя его лицо оставалось бесстрастным. — Его окклюменция вернулась вместе с памятью, — продолжала Гермиона, уже тише. — Он закрылся. Теперь он не тот израненный зверь, который плакал у меня на плече. Теперь он снова Малфой. Холодный, высокомерный и ненавидящий весь мир за свою слепоту. — Значит, мы вернулись к началу, — прошептала Нарцисса, и по её щеке скатилась одинокая слеза. — Только теперь он заперт в собственной памяти. — Нет, не к началу, — Люциус поднялся, его голос обрел прежнюю стальную твердость. — Теперь он дома. И он знает, кто он. Это уже победа. А то, что он считает Грейнджер своим врагом... — он бросил на Гермиону странный, почти сочувственный взгляд. — Возможно, это единственный стимул, который заставит его бороться. Он всегда был слишком упрям, чтобы проигрывать тем, кого презирает. Гермиона ничего не ответила.