Душа помнит дольше.

Такси высадило Джисона за квартал. Он не хотел подъезжать прямо к двери — не из конспирации, а потому, что ему нужны были эти триста метров, чтобы дойти медленно, по утреннему пустому району, и услышать, как у него внутри постепенно становится тише. Утро было прохладное. Район — почти пустой; будний поток ещё не пришёл, машин мало, на тротуарах единичные люди — два старика с пакетами в магазин, женщина с собакой, парень-курьер на электросамокате. Джисон шёл, держа руки в карманах куртки. Кепка низко надвинута. Тёмные очки в кармане, не наденутые — в этом утре никто на него не смотрел. Имя «Чжэук» крутилось у него в голове. Не как мелодия, которую не можешь забыть, а как координата, которую тело знает на ощупь. К двери ресторана. К боковой служебной лестнице. К мастерской на четвёртом этаже. Он не знал, как объяснит, зачем пришёл. Он надеялся, что слова сами найдутся, когда он сядет напротив. С Минхо так получалось — слова сами находились. Здание «Ноыли» появилось справа. Тёмный кирпичный фасад, с большой неоновой вывеской, в это время суток выключенной. Главный вход закрыт — ресторан открывался в одиннадцать. Боковой проход, ведущий ко двору и служебной лестнице, — открыт, шлагбаум поднят, во дворе одна машина, бежевый «Кёнсон» с открытым багажником, в котором лежали два ящика с овощами. У входа в служебный проход стояли двое. Джисон сначала их не узнал — они стояли в полоборота, спиной к улице, разговаривали. Один — молодой, в кухонной форме «Ноыли». Второй — пожилой. Джисон сделал ещё два шага, чтобы свернуть в служебный проход. Молодой обернулся. Узнал его в три секунды — глаза расширились. — Господин Хан. Пожилой тоже обернулся, медленно. Лицо у него было сначала недоуменное — кто это перед ним, что за молодой парень в кепке. Потом — потом оно стало другим. У него медленно открылся рот. Потом — закрылся. Потом — губы его задрожали, и Джисон в эту секунду — точно так же, как тогда у Сонхвы в коридоре «Стеллар» — почувствовал, как у него внутри открылась та самая дверь сквозняка. Пожилой шагнул вперёд. Джисон в это самое мгновение шагнул вперёд тоже. Не сговариваясь. Без слов. Они оба сделали по одному шагу навстречу, потом ещё по одному, и встретились посреди прохода. И Джисон, которому секунду назад этот человек был незнакомым стариком с красной дорожки, шагнул в его раскинутые руки так, как шагают в объятие к человеку, к которому шли тридцать лет. Они обнялись. Ёнбок был ниже его сантиметров на пять. От него пахло старым одеколоном, кориандром и сигаретами. Куртка у него была толстая, под ней — что-то костлявое и тёплое одновременно. Руки у него обхватили Джисона за спину и сжались — крепко, изо всех сил, как обнимают только тех, кого думали потерять. Они плакали. Это произошло у обоих одновременно и без подготовки — без всхлипа, без слов; просто оба сразу поняли, что текут слёзы, и не могли с этим ничего поделать. Джисон лицом упёрся пожилому в плечо. Седые волосы Ёнбока касались его щеки. Пожилой что-то говорил — тихо, в плечо Джисону. — Хён. Хён-я. Я знал. Я знал, что ты вернёшься. Джисон ничего не говорил. У него не было слов. У него внутри было полное, тёплое, разрывающее «да» — да, я вернулся; да, я помню; да, я тоже знал. Но это «да» не выходило словом. Оно выходило слезами. — Я тебя везде искал, хён. Джисон обнял его крепче. — Хён, ты прости меня. За то, что на красной дорожке. Я там, наверное, был страшный. Я бежал к тебе, кричал, я тебя напугал. Прости. Я не хотел. Ёнбок отстранился — на самую малость, чтобы посмотреть Джисону в лицо. Его собственное лицо было всё в слезах, веснушки от слёз казались темнее. — Хён. — Ёнбок-а. Имя «Ёнбок-а» вышло у Джисона само. Уменьшительное, ласковое, на старосеульском, с тем самым растянутым «-а», с которым старший брат обращается к младшему. Он сказал это, и сам этому слегка удивился — потому что не знал, что умеет так говорить. Но оно уже было сказано. Ёнбок улыбнулся через слёзы. — Ты меня узнал. — Я тебя узнал. В стороне, у дверного косяка, стоял Феликс. Феликс стоял с приоткрытым ртом. На лице у него за эти полминуты успело смениться три выражения: первое — «господин Хан, что вы тут делаете», второе — «отец, не вздумай», третье — «что это сейчас, чёрт побери, происходит». На третьем выражении он застрял. Он стоял у косяка, с фартуком в одной руке (он его как раз снимал, потому что собрался выйти к отцу и проводить домой), и не понимал, как реагировать. Его отец — тот самый отец, которого он последний год возил по психотерапевтам, забирал из участка, заставлял пить таблетки, — сейчас обнимался посреди служебного двора с молодым айдолом. И этот молодой айдол — обнимал его в ответ. И они оба плакали. И айдол назвал отца уменьшительно-ласкательным «Ёнбок-а», как старший брат, хотя по возрасту разница между ними тридцать лет, и айдол по всем законам биологии и здравого смысла не мог так его называть. — Феликс, — сказал Джисон, оборачиваясь к нему, — простите. Я не знаю, как это объяснить. — Господин Хан, — Феликс с трудом подобрал слова, — это… вы сейчас… — Это я. Я думаю — это я. — В каком смысле — вы? — Я не знаю. Просто — я. Феликс посмотрел на отца. Ёнбок, повисший на плече Джисона, кивнул. Просто кивнул — без объяснений, без триумфа, без «я же тебе говорил». Будто после тридцати лет ему теперь не надо было ничего никому доказывать. Феликс сделал глубокий вдох. Положил фартук на ящик с овощами у входа. Потёр лицо ладонью. — Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Давайте — давайте куда-нибудь сядем. — Тут есть сквер за углом, — сказал Джисон. — Я мимо проходил. — Идёмте. Сквер у улицы был маленький — узкая зелёная полоска между двумя бизнес-центрами, с одной длинной скамейкой под высоким платаном, который только-только распускал листья. В этот час там не было никого, кроме одной утренней бабушки в синем спортивном костюме, делавшей упражнения у фонтанчика; через десять минут она ушла. Они сели втроём. Ёнбок — посередине, между сыном и Джисоном. Слева от него — Феликс, на безопасном расстоянии, с тем выражением, какое бывает у близких, когда они присутствуют при чужой встрече и стараются быть незаметными. Справа — Джисон, в кепке, всё ещё со следами слёз на лице, которые он не вытирал. Кепку он снял. Положил рядом. Ёнбок взял Джисона за руку. У старшего рука была холодная, у Ёнбока — тёплая. Они так и просидели всё время — рука в руке. Разговор у них пошёл долгий. Сначала — простое. Ёнбок спрашивал, как Джисон живёт. Где живёт. Чем питается. Как со здоровьем. Хорошо ли с ним обращаются на работе. Тонкий повседневный материнский опрос, который у старшего брата звучал бы странно, у пожилого дяди — нормально, а у этого человека, который только что обнимался с Джисоном как с восставшим из мёртвых, — звучал как самая правильная вещь на свете. Джисон отвечал на всё. Затем Ёнбок стал рассказывать про себя. Джисон слушал. Иногда задавал короткие вопросы. Иногда молчал — особенно когда Ёнбок что-то говорил, что Джисону по идее знать было неоткуда, но в груди у него отзывалось, как старая мелодия. Они говорили долго. Феликс на каком-то моменте — Джисон точно не заметил, на каком, — встал и отошёл к фонтанчику. Достал телефон. Что-то набрал. Постоял, подождал ответа, не дождался. Сунул телефон в карман. Вернулся. Сел обратно на край скамейки. Разговор шёл. В кухне в это утро был один шеф — Минхо. Команда подойти должна была к десяти, когда ему уже нужно было передавать им расписание и подготовку для первой смены. Сейчас он один в форме у плиты варил два бульона одновременно — рыбный и грибной, — и одной рукой записывал в маленький блокнот пропорции для нового соуса, который он экспериментально вводил в меню следующей недели. На стальном столе рядом с плитой лежал его телефон. Экраном вверх. В девять ноль восемь телефон загорелся. Минхо посмотрел вниз, не отрываясь от записи. На экране — короткое сообщение. От «Феликс». Минхо положил ручку. Взял телефон. Открыл. «Шеф. Тот парень, которого ждали в среду, — Хан Джисон — пришёл сюда сейчас. Столкнулся с моим отцом у двери. Они узнали друг друга и обнимаются. Они сидят сейчас в сквере, разговаривают. Я не понимаю, что происходит, но всё спокойно. Спасибо, что устроили. Думаю, отец сейчас наконец-то будет спокойнее. Я с ним до вечера побуду.» Минхо прочитал. Положил телефон обратно на стол. Постоял у плиты неподвижно секунд двадцать. Взял ручку. Попытался дописать строку в блокноте. Ручка не пошла. Он положил ручку. Снова посмотрел на телефон. На пятнадцатисекундное «спасибо, что устроили». На пять слов «думаю, отец сейчас наконец-то будет спокойнее». Задание выполнено. Эти два слова прозвучали у Минхо в голове так чётко, как будто их кто-то произнёс рядом. Задание выполнено. Господин Хан Джисон, искавший родственника, нашёл родственника. Отец Феликса, искавший «брата», нашёл — пусть и в другом теле, пусть и абсурдным способом, но нашёл, — того, кого искал тридцать лет. Феликс в результате обретёт спокойного отца. Феликс счастлив. Феликс благодарит. А Минхо в этой сюжетной линии — был связной. Тот, кто свёл двух людей вместе. Шеф из ресторана, у которого была удобная мастерская и время на выходные, чтобы посредничать. Не больше и не меньше. Никто не звал его дальше и не должен был. Потом, не давая себе времени подумать, развернулся и пошёл к двери. По двору — мимо ящиков с овощами, мимо бежевого «Кёнсона», мимо двух сотрудников, которые подъехали к восьми и сейчас грузили на тележку какие-то коробки и кивнули шефу. Минхо им автоматически кивнул в ответ. Прошёл служебный проход. Свернул к боковой улочке. Прошёл двадцать метров. И увидел, что Феликса и его отца с Джисоном на скамейке в сквере уже нет. Они уже встали. Ёнбок и Феликс — отделились от скамейки, идут в одну сторону, к стоянке такси у конца сквера. Старший шёл медленно, держал сына под руку. Феликс приобнял отца за плечи. А Джисон — Джисон шёл в другую сторону. К дому. К Минхо. По служебному проходу, к боковой лестнице, ведущей в мастерскую. Минхо встал у угла. Подождал, пока Джисон зайдёт во внутренний двор. Потом пошёл за ним, не догоняя на расстоянии. Джисон поднимался по лестнице медленно. На каждой ступеньке у него внутри было всё больше нерешительности. Он шёл к Минхо, потому что утром понял, что должен. Но теперь, после встречи с Ёнбоком, после слёз в чужом плече, после собственных слов «я думаю — это я», — он шёл уже как другой человек. Не как Хан Джисон, у которого есть смутное беспокойство. А как кто-то, кто только что вслух признал — не разумом, а телом, — что в нём живёт ещё один. И этот «один» был совершенно не готов к тому, что человек, к которому он идёт, — не помнит. Это сообразилось у Джисона только на третьем пролёте. Минхо — не Чжэук. Он дошёл до четвёртого этажа. Постоял у двери мастерской. Поднял руку. Постучал — два коротких, один длинный, как когда-то стучали посетители, которых здесь ждали. Тишина. Он постучал ещё раз. Подождал. Внутри — никого. Он опустил руку. Стоял у двери. На лице у него было то выражение, какое бывает у людей, которые приехали по очень важному делу и упёрлись в закрытую дверь, и теперь не знают, что с этим делать. Какой же он дурак. Что он делает? Джисон развернулся. Сделал шаг к лестнице. И в этот момент по лестнице, на полпролёта ниже, послышались шаги. Минхо поднялся медленно, не торопясь. Джисон остановился. Минхо тоже остановился — на ступеньку ниже площадки. Они оказались друг напротив друга в полутора метрах. У окна служебной лестницы, через грязное стекло которого падал утренний свет — пыльный, наклонный, очень тонкий. — Господин Хан. Голос у Минхо был ровный. Может быть, чуть тише, чем обычно. — Минхо. Джисон сделал к нему шаг. В этот момент в нём что-то порвалось — он сам потом не сможет это назвать. Какая-то перегородка, разделявшая его, Хан Джисона, и того, другого. Перегородка просто истончилась за это утро, и сейчас, увидев это лицо — родное, чужое, не помнящее, — он не выдержал. Тело шагнуло раньше, чем разум. Он сделал ещё один шаг. И, не давая Минхо времени отступить, поднял руки к его лицу, обхватил ладонями его скулы — холодные ладони на тёплую кожу — и поцеловал. В губы. Не долго, меньше двух секунд. Минхо замер и затем отшатнулся. Резко — двумя руками за плечи Джисона, оттолкнул, шагнул назад. Спина у него ударилась о перила лестницы; перила скрипнули. Лицо у Минхо было то самое — не оскорблённое, а испуганное. Как у человека, в которого без предупреждения ткнули рукой в темноте. — Господин Хан. — Простите. — Что... — Простите. Простите. Я… я не знаю, что это было. Джисон сделал шаг назад. Опустил руки. У него начинали трястись плечи. — Я… я не должен был. Я перепутал. — Что вы перепутали? — Не знаю. Простите. Я уйду. Он развернулся к лестнице, шагнул на ступеньку вниз. И в этот момент Минхо, очень тихо, сзади: — Подождите. Джисон остановился, не обернувшись. — Господин Хан. Не уходите так. Минхо помолчал. Потом, ещё тише: — Я не понимаю, что произошло. Но я не хочу, чтобы вы исчезли. Джисон медленно обернулся. Минхо стоял у перил, прислонённый к ним спиной. На щеках у него — он сам этого не знал, потому что не смотрелся в зеркало, — выступили лёгкие розовые пятна. У него тоже дрожали руки, чуть-чуть, у запястий, в той манере, в какой дрожат у людей после стрессовой реакции, которой они не успели объяснить себе причину. Они посмотрели друг на друга. В пыльном утреннем свете служебной лестницы — два мужчины, не понимающие, что между ними происходит, и при этом понимающие совершенно ясно, что между ними что-то есть, и что обоим это что-то нужно сохранить, даже если оно для них пока без имени. — Хорошо, — сказал Джисон. — Я не исчезну. Минхо медленно кивнул. Они постояли ещё пару секунд. Потом Джисон, держась за стену, пошёл вниз по лестнице. Минхо стоял у перил, пока шаги не затихли. Пока внизу не хлопнула дверь служебного выхода. Потом он повернулся лицом к стене. Поднял правую руку. Очень медленно, как будто проверяя, чужая ли она у него или своя. Коснулся пальцами своих губ. Губы были тёплые. Не от поцелуя — поцелуй был очень короткий. От чего-то другого. От того, что у него внутри — за этими губами, за зубами, за горлом, в груди — лежало старое тёплое нечто, и оно сейчас впервые за всю его взрослую жизнь шевельнулось. Минхо опустил руку. Прислонился лбом к стене. В такси Джисон сидел впереди, рядом с водителем. Водитель — пожилой, с маленьким радиоприёмником на приборной панели, в котором тихо играл какой-то старый трот, — посмотрел на него один раз и больше не смотрел. У пассажира на лице было то выражение, при виде которого хорошие сеульские таксисты молча везут и не задают вопросов. От «Ноыли» до «Стеллар» — двадцать одна минута. За эти двадцать одну минуту Джисон не думал ничего связного. У него внутри было одно слово, которое крутилось у него по кругу — «убила». Не вопрос «убила или нет». Не сомнение. Не «мне приснилось». Просто факт. Силуэт на крыше тридцать лет назад был силуэтом женщины. Эта женщина — Ян Сонхва. Это его, Джисона, обрывки памяти подтверждают. Это сцена в коридоре «Стеллар» подтвердила. И сейчас, после встречи с Ёнбоком, после собственных слёз в плече младшего брата, у него больше не было ни одного основания этому не верить. Он не думал о том, как он будет это говорить. Не думал о том, поверит ли ему Чонин. Не думал о последствиях для контракта, для группы, для карьеры. Это всё было где-то очень далеко, за пределами того узкого тоннеля, в котором сейчас находилась его голова. Такси остановилось у входа. Джисон расплатился, не оглядываясь, и вышел. В лобби «Стеллар» в субботу было пусто. Дежурная на ресепшен подняла глаза, узнала Джисона, кивнула без удивления — она привыкла, что артисты в этом агентстве заходят в любой день, любой час. Джисон прошёл к лифтам, не сказав ни слова. Поднялся на тридцать второй. В приёмной Чонина за угловым столиком сидела девушка-секретарь, которой не было на прошлой неделе, — значит, замена. Молодая, с короткой стрижкой, в белой блузке. Увидела Джисона, привстала. — Здравствуйте. У вас встреча? Я не вижу в расписании... — Нет. Я по личному. — Я могу узнать, может ли он сейчас... — Я сам узнаю. Джисон прошёл мимо. Девушка-секретарь сделала движение, как будто хотела его остановить, но не стала — она не была уверена, имеет ли право удерживать главного артиста агентства от входа к его директору. Джисон подошёл к двери. Постучал — два коротких. Не стал дожидаться ответа. Открыл. Чонин сидел за столом с двумя открытыми ноутбуками перед собой и распечатанной таблицей с маркерами. Волосы — растрёпанные. Видимо, работал с раннего утра. Он поднял глаза, увидел Джисона. Что-то на его лице — мгновенно, до того, как он успел отреагировать словами, — поменялось. — Что случилось? Заходи. Джисон зашёл. Дверь закрыл. К столу не подошёл — остановился в трёх метрах, у середины кабинета. — Джисон, — Чонин снял очки. — что с тобой? — Директор. — Сядь. Я налью тебе воды. — Я постою, хочу сказать одну вещь. Я знаю, как это прозвучит. Я прошу — просто выслушай меня. Чонин смотрел на него секунду. Потом медленно опустился обратно в кресло. Положил очки на стол. — Хорошо. Говори. Джисон смотрел в пол. В углу у двери лежал ковёр в светло-серой шерсти, с одной маленькой шероховатой ниткой, выбитой из общего ряда. Джисон смотрел на эту нитку. — Ваша мама. Ян Сонхва. — Он сглотнул. — Она убила Ли Чжэука. Чонин не двинулся. Он просто сидел в кресле и смотрел на Джисона так, как иногда смотрят на людей, у которых неожиданно за обедом упали в обморок — не зная, кричать ли, бежать ли, или это часть какой-то шутки, которой ты не понял. — Что ты только что сказал? — Я знаю, что я сказал. — Джисон. — Чонин говорил очень тихо. — У тебя голова. После больницы. Ты пьёшь те таблетки, которые тебе доктор Кан прописала? — Дело не в таблетках. — Ты говоришь, что моя мама — я повторяю, моя мама — убила человека? О котором она никогда никому ничего, кроме «он был добрый и погиб, давай не будем», не сказала. О котором она хранит коробку с фотографиями, которую только что мне отдала, потому что не может её больше держать. И ты ей это пришил откуда? — Я не могу объяснить. Я просто знаю. — Просто знаешь? — Да. Чонин встал. Не быстро, не резко — обычным движением, как встают, чтобы пройтись по кабинету и собраться с мыслями. Подошёл к окну. Развернулся обратно. Сделал два шага к Джисону. Остановился. — Я тебя сейчас спрошу. Кто-то тебе это сказал? Кто-то тебя на это навёл? — Мне никто этого не сказал. — Тогда — откуда? — Я просто знаю. Чонин долго смотрел на него. На его лице сменялись выражения, и Джисон, продолжая смотреть в пол, видел их боковым зрением — недоумение, гнев, обида, ещё гнев, потом что-то очень тихое и грустное, потом — холод. — Господин Хан. Это было первый раз за все пять лет, что Чонин в личном разговоре обратился к нему по фамилии. Джисон поднял глаза. — Господин Хан. Я слышу, что вы сказали. Я не буду делать никаких выводов о вашем психическом состоянии — это решит врач, если до этого дойдёт. Но я скажу вам одну вещь. Моя мать — самый порядочный человек, которого я знаю в этом мире. Она в жизни не повысила ни на кого голос. Она пятнадцать лет работала библиотекарем в Чикагском университете, потому что мой отец хотел иметь рядом тихую жену, и она была тихая жена. Она проводит сейчас в Сеуле первую неделю за восемь лет, и это потому, что она хотела наконец отдать мне коробку, которую она тридцать лет хранила, не разговаривая о ней. Если бы она этого человека убила — она бы не хранила его кассеты, его фотографии, его браслет с инициалами. Она бы их сожгла. Понимаете? — Директор. — Я не закончил. То, что вы сейчас сказали в моём кабинете, — это самое серьёзное обвинение, которое можно бросить в человека. Особенно — в человека, которого вы не знаете. Никогда не видели. Не говорили с ним. Ничего о нём не знаете, кроме того, что я вам рассказал три недели назад, потому что я открывал коробку с архивом моего детства, и вы при этом случайно оказались. Я сейчас не понимаю, что у вас в голове происходит. Я надеюсь, что у вас сильное переутомление, и что вы через пару дней проснётесь и сами не поверите, что это говорили. Если так — я этот разговор забуду. — Директор, я... — Но сейчас вы выйдете из моего кабинета. Я делаю вид, что этого разговора не было. До понедельника я не хочу вас видеть. И если в понедельник вы повторите эти слова мне или кому-то другому ещё раз — мы будем говорить уже по-другому. Понятно? — Понятно. — Идите. Джисон не сказал ничего больше. Он развернулся и пошёл к двери. Открыл её, прошёл через приёмную, не глядя на секретаря, которая привстала и снова села. Прошёл в коридор. Дошёл до лифтов. На индикаторе одного из лифтов горело «12». Он шёл вверх. Джисон нажал кнопку. Подождал. Двери открылись. В кабине стояла Ян Сонхва. Видимо, поднималась к сыну. Она увидела Джисона. Джисон увидел её. Лифт стоял с открытыми дверями. Никто из них не сделал движения. По коридору прошёл сотрудник, не глядя на них. Тикнула лампочка над лифтом. Сонхва сделала маленький шаг в сторону, освобождая место. Чтобы Джисон мог зайти. Джисон не зашёл. Он сделал шаг в сторону. Чтобы пропустить её, если она будет выходить. Они так и остались стоять — каждый по свою сторону рамки дверей. Сонхва в кабине, Джисон в коридоре. Лицом к лицу. На расстоянии в полтора метра. Глаза в глаза. В этой паузе всё было сказано — без единого слова. Она знала, что он что-то знает. Он знал, что она что-то знает. Они оба это знали. И никто из них не знал, что именно знает другой, и что они теперь будут с этим делать. Двери лифта начали закрываться. Сонхва не сделала движения, чтобы их удержать. Джисон тоже. Двери закрылись. Лифт пошёл наверх. Джисон остался стоять в коридоре, лицом к закрытым серебристым створкам, в которых отражался он сам — в кепке, в куртке, с мокрыми глазами. В створках, в отражении, за его спиной — в один кадр, на полсекунды, — мелькнуло другое отражение. Молодой парень, лет двадцати двух, в свитере крупной вязки. С круглыми щеками. С чёлкой, лезущей в глаза. С миской чапчэ в одной руке. Джисон моргнул. Отражение пропало. Коридор был длинный, узкий и пах краской. «Сэбёк Рекордс» в девяносто седьмом был одним из растущих сеульских лейблов, и его офис в районе Чонно как раз заканчивал косметический ремонт — стены частично перекрашены, частично ещё в старых обоях; пол местами заклеен газетами от пыли, местами уже отскоблён. Свет — ламповый, желтоватый, в нескольких местах одна лампа выкручена для замены. На потолке — крутящийся вентилятор, не помогающий в этом сентябрьском пекле. На длинной скамейке в коридоре, у двери студии номер три, сидел молодой парень и держал на коленях большой контейнер с едой. Звали его Ли Дону. Жил он в небольшой комнатушке над забегаловкой тёти Чхве в районе Ыйчжон-бу, где он подрабатывал разносчиком обедов. Был на нём поношенный свитер крупной вязки, серо-зелёного цвета, доставшийся от двоюродного брата два года назад; чёрные брюки с потёртыми коленями; кроссовки, к подошвам которых прилипла грязь с летней дороги. Чёрные волосы лезли в глаза. Лицо у него было круглое, щёки полные, кожа смуглая. Под подкладкой свитера, у самого сердца, была спрятана сложенная вчетверо страничка из тетради, на которой он три ночи назад записал текст новой песни, и за эту страничку никто не дал бы ему ни одной воны, кроме него самого. В контейнере была еда — две порции чапчэ, одна порция кимчи-чжигэ, два пхэгопхана с овощами. Заказ для съёмочной группы режиссёра, который сегодня снимал в студии номер три рекламу шампуня с молодой звездой Ли Чжэуком. Дону ждал, пока кто-нибудь из съёмочной группы выйдет в коридор и заберёт у него заказ. Ему сказали — не заходить, не мешать, у звезды сейчас перерыв, его нельзя беспокоить. Дону кивнул и сел на скамейку. Из двери вышла женщина. Высокая — выше большинства корейских женщин её возраста, метра под сто семьдесят. В тёмно-сером шёлковом платье до икры, без принтов, без украшений — только маленькие жемчужные серьги. Волосы — длинные, чёрные, гладко уложенные, заколотые сзади. Лицо у неё было правильное, тонкое, с очень холодным изгибом скулы, какой бывает у женщин из определённых сеульских семей, которых учили держать лицо с десяти лет. На руке — обручальное кольцо. На ногах — тонкие лодочки на низком каблуке. Её звали Ян Сонхва. Восемь месяцев назад она вышла замуж за молодую звезду Ли Чжэука по договорённости с её отцом, политиком из Министерства культуры, и сегодня она впервые приехала в студию мужа — потому что у мужа сегодня был длинный съёмочный день, и потому что её отец позвонил утром и сказал: «Сонхва-я, не сиди дома; покажись с ним где-нибудь, чтобы прессе было что фотографировать». Сонхва шла по коридору без сопровождения — водитель остался внизу с машиной, муж был в студии, ассистент ушёл в кафе на углу за кофе. Она шла одна, и каблуки её тонко стучали по застеленному газетами полу. Она дошла до скамейки, на которой сидел Дону. Дону, как только увидел её, встал. Это был автоматический жест — он встал, как встают перед старшими, перед клиентами, перед людьми в дорогой одежде. Не пытаясь произвести впечатление, не подобостастно — просто из обычной воспитанности парня из забегаловки, которого тётя Чхве с детства учила, как себя держать. Сонхва на него посмотрела. Сначала — мельком, как смотрят на персонал. Парень с контейнером еды. Понятно. Дальше.