Душа помнит дольше.

Утро в Ыйчжон-бу было совсем не сеульское. Здесь не висели небоскрёбы в утреннем тумане, не неслись по широким улицам колонны машин, не сияли стёкла бизнес-центров. Здесь были узкие улочки с двух- и трёхэтажными домами, тёмная черепица, длинные навесы над магазинчиками, в которых продавали овощи прямо из ящиков на тротуар, и маленькие закусочные с пластиковыми стульями, выставленными утром на улицу. Где-то лаяла собака — лениво, по-домашнему. Где-то старичок поливал из ковша грядку с зелёным луком, который рос прямо у дома, между бетонной плиткой и стенкой. В небе — мягкое серое сентябрьское облако. Не дождь, но ощущение, что может пойти. По узкой улочке шёл молодой человек лет двадцати двух. На нём были тёмные очки — несерьёзные, дешёвые, с пластиковой оправой; куртка в простую клетку, под ней — белая футболка; джинсы; кеды. На плече — рюкзак с книгами, сразу было видно — студент. В правой руке — небольшой бумажный пакет, перевязанный тонкой ленточкой, в каких из магазина «Тоунду» продавали корейские сладости-юккаса. Сынмин шёл размеренно — у него до встречи в университетской библиотеке (он назначил себе сам, потому что зачёт по гистологии готовился к четвергу, а до четверга оставалось три дня) было полчаса. Он зашёл по дороге к Дону, как заходил каждое воскресенье — иногда с подарком, иногда без, но всегда заходил. Закусочная тёти Чхве стояла на углу узкого переулка и улицы Чжунъан-ро. Над входом — облезлая жёлтая вывеска с одним иероглифом 「家」(«дом»), потому что когда-то закусочная называлась «Дом тётушки Чхве», но за двенадцать лет дождей половина букв с вывески смылась, и осталось только «дом». Местные так её и звали — «У тётушки». Сынмин уже почти дошёл до угла, когда из бокового переулка, за домом, послышался шорох. Он остановился. Прислушался. Шорох повторился — кто-то аккуратно перелезал через что-то деревянное. Сынмин завернул в переулок. В переулке стоял мусорный контейнер, рядом с ним — старый ящик из-под пива, а ещё рядом — деревянная стремянка, прислонённая к задней стене закусочной. По стремянке, в эту самую секунду, спускался с задней стороны дома Ёнбок — спиной, левой ногой нащупывая следующую перекладину. Ёнбок был в школьной форме — тёмные брюки, белая рубашка с расстёгнутыми двумя верхними пуговицами, чёрный пиджак, не застёгнутый. Сверху — куртка-бомбер, накинутая на одно плечо, видимо, чтобы освободить руки для лазания. Волосы у него — короткие, тёмные, с лёгким платиновым оттенком на чёлке (он покрасил кончики в позапрошлом месяце, тётя ещё ругалась). На лице — то выражение, какое бывает у семнадцатилетних, когда они в шесть утра тайком возвращаются домой после ночи в Хондэ и думают, что их никто не увидит. Под ногой у него хрустнула перекладина. Ёнбок шепнул: — Ёбаный в рот. Сынмин кашлянул. Ёнбок не сразу сообразил, откуда звук — повис на стремянке, обернулся через плечо, увидел Сынмина у входа в переулок, и у него за полсекунды сменилось выражение: «о боже». — Хён. — Доброе утро, Ёнбоги. — Я... — Слезай, не висни. Ёнбок аккуратно спустился ещё на две ступеньки и спрыгнул на землю. Куртка у него съехала со второго плеча и валялась на одной руке. — Я тебя умоляю. — Ёнбоги. Ты в шесть утра в школьной форме крадёшься через окно в собственный дом. Это в семнадцать-то лет. Я в семнадцать лет, между прочим, готовился к выпускным экзаменам. — Ты потому и стал отличником. И мне почти двадцать лет! — Что ты делал ночью в Хондэ? Пел? — Я не пел. — Ёнбоги. — Я просто гулял. Я тебя умоляю, не говори тёте. Она меня убьёт. Она меня в эту неделю и так уже два раза грозилась убить. — Я подумаю. — И Дону тоже не говори. Сынмин поднял брови. — А Дону почему? — Тётя — это тётя. С тётей мы прокричимся, она в обед уже забудет. А Дону — это Дону. Дону посмотрит на меня, ничего не скажет, и потом я буду четыре дня под его взглядом существовать. Это хуже. Сынмин посмотрел на парня с виноватым и умоляющим взглядом. Он не должен был это покрывать. Он, образованный, культурный, будущий врач, идущий по правильной дорожке, должен был привести Ёнбока к тёте Чхве и сказать «вот, передаю — действуйте». Это было бы правильно. Но Ёнбоги был, как-никак, ему почти родственник. Тринадцать лет с ним рос рядом. И Дону его действительно посмотрел бы — Сынмин это видел сто раз, как Дону смотрит на младшего, когда тот провинился, — и это действительно было хуже любого крика тётушки. — Иди. — Хён, я тебя люблю. — Не льсти. — Я серьёзно. — Иди уже. — Ты лучший. — Лезь. Ёнбок счастливо посмотрел на него, полез обратно вверх по стремянке. На третьей перекладине обернулся: — Никогда не говори никому, что ты выручил меня. — Ёнбоги, я не такой, чтобы хвалиться чужими ошибками. — Поэтому ты лучший. Он залез в окно — на втором этаже — и исчез. Окно за ним тихо закрылось. Сынмин постоял ещё секунду, проверяя, не слетит ли что-нибудь оттуда. Не слетело. Он развернулся и пошёл к парадному входу. В закусочной утром было пусто — клиентов до одиннадцати тётушка не ждала, по воскресеньям обед начинался поздно. На длинной кухне у задней стены, отделённой от обеденного зала тонкой перегородкой, в это время уже готовили на день — варили бульон, мариновали мясо для пульгоги, нарезали овощи в большие плоские миски. Тётушка Чхве стояла у плиты, в простом тёмно-синем халате, в кухонном переднике, с маленькой косынкой на седеющих волосах. Лет ей было пятьдесят восемь, она была вдова — муж умер двенадцать лет назад, оставив её с этой закусочной, выкупленной незадолго до его болезни, — и она вырастила двух племянников как своих. Лицо у неё было простое, доброе, с морщинками вокруг глаз от смеха, который она в этой жизни ещё не разучилась. Она помешивала бульон большой деревянной ложкой и пела вполголоса какую-то старую песню Ли Сун-чжа, в которой говорилось про осенние листья и любовь, не успевшую сбыться. Дверной колокольчик звякнул. — О, Сынмин, — обернулась тётушка, увидев его в дверях. — Доброе утро. — Доброе утро, тётушка. Сынмин снял у входа кеды, прошёл в зал, поставил рюкзак на стул. Поклонился — корейский поклон, в пояс, как воспитанные дети из академических семей кланяются женщинам старшего возраста. Тётушка наклонила голову в ответ. — Ну как ты, родимый. Что с университетом? — Всё хорошо, тётушка. Готовлюсь к зачёту. — Поел? — Поел, тётушка. Мама накормила. Вот, мама вам передала. Он протянул бумажный пакет с лентой. Тётушка вытерла руки о передник, взяла, понюхала, цокнула языком. — О, юккаса. Она не забывает. Передай маме спасибо. Скажи ей, у нас всё хорошо, цены растут — но мы живём. Передашь? — Обязательно, тётушка. — Ты к Дону? — К Дону. Ещё спит, наверное? — Спит, лентяй. Вчера до часу с гитарой возился. Песню какую-то пишет, говорит. Я ему говорю — Дону-я, ты в забегаловку не пойдёшь, если ты по ночам гитарничаешь? Он мне — тётушка, я успеваю. — Я ему — успевает он. Иди разбуди его, мне его очередь на лук уже пора отдавать. А то весь лук на меня. — Я разбужу, тётушка. — Спасибо тебе, родимый. — Тётушка. — М? — Ёнбок-то у себя? Сынмин спросил это так, как будто между делом, как у всех спрашивают про младших в доме. Тётушка обернулась от плиты, посмотрела на потолок (где, видимо, ей казалось расположение Ёнбоковой комнаты), и пожала плечами. — У себя, наверное. Спит. Вчера-то, говорит, в школе допоздна сидел, в библиотеке, к экзаменам готовился. Поздно вернулся, я уже спала. У нас тут на нашей лестнице последние ступеньки скрипят так, что я даже сквозь подушку слышу — а вчера не слышала. Так и не знаю, во сколько он вернулся. — Значит, очень тихо вернулся. — Видимо, тихо. Раз я не слышала, значит, тихо. Ну и пусть его. Готовится мальчик. Пускай готовится. Сынмин внутри сглотнул. Тётя, оказывается, ничего не слышала. Не из-за хорошего слуха, а из-за того, что Ёнбок вообще не возвращался по лестнице — он, видимо, провёл в Хондэ всю ночь, и сейчас лазал в окно через переулок. Сынмин этого тёте, конечно, не сказал. — Я пойду к Дону, тётушка. — Иди, родимый. Сынмин поднялся по узкой деревянной лестнице наверх. Лестница и правда скрипела — на последних трёх ступеньках. Если Ёнбок в эти выходные ночи проникал через окно, понятно, почему — окно не скрипит, а сейчас он лежал в кровати, переодетый, делал вид, что только что проснулся. Сынмин про себя усмехнулся. Какие же они оба, эти братья. Один спит до десяти и пишет песни ночью; другой лазает в окно и попадается старшему другу. А ему, Сынмину, дисциплинированному студенту-медику с зачётом по гистологии через три дня, на этой неделе именно с ними двумя приходится возиться, и он сам не понимает, почему ему это так в радость. Комната была маленькая — метров шесть. Узкая кровать у стены, на ней — комок одеяла и торчащая из-под одеяла нога в одном чёрном носке. На полу — гитара в потёртом чехле, рядом — раскрытая тетрадь с зачёркнутыми и обведёнными словами. На стене над кроватью — постеры: Со Тэджи, а сбоку — небольшой, чёрно-белый, англоязычный плакат группы Oasis. На полке у окна — две книжки (одна — «Эссе» Хан Гён, другая — потёртый сборник стихов Юн Дончжу), банка с карандашами, и маленькая жестяная коробочка из-под печенья, в которой Дону хранил деньги. Окно — наполовину открыто. Через него тянуло утренней прохладой и запахом тёткиного бульона снизу. Сынмин вошёл тихо. Прикрыл за собой дверь. Постоял в дверях секунду — посмотрел. Дону спал на животе, лицом в подушку, в одной футболке и в трусах, с одной ногой, торчащей из-под одеяла. Чёрные волосы у него были взъерошенные, не торчащие как обычно, а просто разлохмаченные сном. Одна рука лежала под щекой. Сынмин подошёл к кровати. Сел на краешек, осторожно, чтобы пружины не скрипнули. Протянул руку. Положил ладонь на лоб Дону. Дону не сразу отреагировал — тёплое сонное тело сначала просто приняло прикосновение, как приняло бы прикосновение тётушки или своё одеяло. Потом — медленно — он промычал что-то невнятное. Зажмурился сильнее. Потом приоткрыл один глаз. — Опять ты. Голос был хриплый со сна. — Вставай, лентяй. — М. — Проспишь всё на свете. — Ммм. — Дону. — Ммм. — Вставай. У тётушки лук тебя ждёт. И у меня к тебе разговор. Дону наконец-то открыл оба глаза. Посмотрел на Сынмина, не поднимая головы с подушки. На лице у него медленно появилась та усмешка, какая появляется у людей, увидевших с утра дружное лицо. — Ты в моей комнате... — Я в твоей комнате, да. — Зачем? — Потому что я тебя всегда по воскресеньям бужу. — А мама твоя что? Юккаса прислала? — Тётушке внизу отдал. — А мне? — Тебе — ничего. Ты не заслужил. Ты в час ночи на гитаре играл. — Я песню писал. — Слышал, как ты «писал». Это была почти мелодия. — Уйди из моей комнаты. — Не уйду. — Дай поспать. Двадцать минут. — Нет. — Десять. — Нет. — Пять. — Дону, садись. Я тебе кое-что хочу сказать. Дону вздохнул театрально, повернулся на спину. Натянул одеяло до подбородка. Посмотрел в потолок. — Говори. Сынмин сунул руку в карман куртки. Вытащил оттуда конверт — обычный белый конверт, без подписи, согнутый пополам. Положил Дону на грудь, на одеяло. — Что это? — Открой. Дону приподнялся на локте. Взял конверт. Открыл. Внутри было два листа. Не бумажные деньги — что-то поменьше, поплотнее, с глянцевой плёночкой. Два билета. Дону вытащил, поднёс к свету. На билете было напечатано: «КОНЦЕРТ ЛИ ЧЖЭУКА. ТУР „СЭБЁК“. СЕУЛ, ДВОРЕЦ ОЛИМПИК. СЕДЬМОЕ СЕНТЯБРЯ 1997 ГОДА. РЯД 14, МЕСТО 23-24. СТОИМОСТЬ: 3000 ВОН.» Шесть тысяч на двоих. Дону посмотрел на билет. Потом на Сынмина. Потом снова на билет. — Ты с ума сошёл? — Да. — Это шесть тысяч вон. Это моя двухдневная выручка. — Я знаю. — Это какой-то айдол. Я даже не знаю, кто это. — Ли Чжэук. — Я и говорю — не знаю, кто это. — Сейчас все девушки в стране знают, кто это. У него альбом «Сэбёк» — первое место в чарте уже месяц. Я тебе кассету ставил, ты сказал «нормально». — У меня нет шести тысяч на айдола, которого я не знаю. — Шесть тысяч у меня. Я взял два билета. Я тебя зову. — Зачем? Сынмин помолчал. — Затем, что у тебя на лице последние две недели написано «я устал». Я хочу, чтобы ты сходил со мной куда-нибудь развеяться. — Это слишком. — Это нормально. У меня стипендия в этом семестре повышенная. Я могу себе позволить. — Я тебе верну. — Не вернёшь. — Верну. — Дону, не вернёшь. Если ты мне сейчас скажешь «возьми у меня деньги» — я обижусь. Просто пойдём. Я хочу, чтобы ты сходил. Дону смотрел на билет в руке. На глянцевую плёнку. На штрих-код в углу. На напечатанные сверху три буквы — «Ч-Ж-У», которые, видимо, были инициалами артиста. Дону убрал конверт на полку, потянулся ещё раз, хрустнул левым плечом, поморщился. Встал с кровати и подошёл к окну, выглянул во двор. Там было всё то же: серое небо, соседская собака лежала у забора, кто-то вывесил на верёвке мокрое полотенце. Сынмин сидел на краешке кровати и ждал, пока друг окончательно проснётся. Это тоже было давней традицией — Дону просыпался долго, поэтапно, и первые десять минут после пробуждения мог говорить только отдельными словами. Дону обернулся от окна. Посмотрел на полку, где лежал конверт. Потом поднял взгляд к потолку — он иногда так делал, когда что-то вспоминал. — Постой. — М? — Ли Чжэук. — Да. — Я ему вчера чапчэ возил. Сынмин мигнул. — Что? — Заказ был в «Сэбёк Рекордс». Чапчэ, кимчи-чжигэ, пхэгопхан. Съёмочная группа брала. Я пока ждал в коридоре, кто-то из помощников выходил, говорил — у них в студии номер три сегодня Ли Чжэук рекламу снимает. — И? — И всё. Мне отдали деньги, я ушёл. — Ты видел его? — Нет. Я в коридоре сидел. Меня внутрь не позвали. — А... — Но в конце — в конце я вышел, и в студии, кажется, перерыв был. Я слышал шаги по коридору. Я уже уходил, обернулся — дверь студии открылась, вышел кто-то в кожаной куртке. Не знаю, это он был или нет. — Погоди. Ты, значит, доставил еду человеку, на концерт к которому я тебя приглашаю, и не знаешь, видел ли ты его? — Я тогда не знал, что это он. — Ты мог спросить. — У кого спрашивать? Я разносчик. Я прихожу, жду, деньги беру, ухожу. — Ты за два года работы в этом районе ни разу ни с кем из артистов не перемолвился словом? — Зачем мне с артистами слова молвить? — Ну, — Сынмин покрутил рукой в воздухе, — интересно же. Как они живут. Что говорят. — Они едят чапчэ. Как все. Вот это я знаю точно. Сынмин засмеялся — коротко, через нос. Дону тоже усмехнулся, почёсывая затылок. — Ну хорошо, — сказал Сынмин. — А тот, в кожаной куртке, который в коридоре — какое у него было лицо? Дону подумал. — Не видел толком. Он в сторону шёл. Я ему в спину смотрел. — Ничего не заметил? — Высокий. Волосы набок. Куртка чёрная. Всё. — Это точно был он. У него сейчас такая причёска — все журналы пишут. — Я журналов не читаю. — Это беда. — Это экономия времени. Дону подошёл к маленькому комоду у стены, выдвинул нижний ящик, начал доставать чистую одежду — футболку, потёртые джинсы. Сынмин сидел на кровати и смотрел на него. — А впечатление — ну, от того что видел в коридоре — какое было? Дону поднял голову. Держал в руках футболку — серую, с маленькой дыркой у левого рукава, совсем маленькой, которую надо было зашить ещё в июле. Он на эту дырку смотрел секунду, потом поднял взгляд на Сынмина. — Высокомерный. — Серьёзно? — Ну. Как шёл — не оглядывался. Никому не кивнул. Помощники вокруг вертелись, а он как будто не видит. Как будто всё само собой должно двигаться вокруг него. Сынмин немного помолчал. Потом, задумчиво: — Знаешь, может, он просто устал. Рекламный день — это, говорят, очень тяжело. Свет, дубли, стилисты. — Ты его защищаешь? — Я не защищаю. Я говорю — может, это не высокомерие. — Может, и не высокомерие, — сказал Дону, натягивая футболку. — Знаменитости все такие. Это же работа — не улыбаться незнакомым. Чем больше улыбаешься, тем больше хотят. Умнее не улыбаться. — Откуда ты знаешь? — Логика. Он надел джинсы. Поднял с пола кроссовки. Сел на кровать рядом с Сынмином, начал шнуровать. — Это точно мне понравится? Концерт? — Может, понравится, может, нет. Но — там будет громко. Там будет темно. И там будет много народу, которые все орут. Мне кажется, тебе это нужно. — Орать с толпой? — Нет. Быть в толпе, где все заняты чем-то одним. Не думать про тётушку, не думать про деньги, не думать про вылазки Ёнбока... — Что? Сынмин слегка запнулся. — Ничего. Просто вообще. Про всё. Не думать про всё. Дону посмотрел на него долго. Потом снова опустил взгляд к шнуркам. — Ладно, пойдём позавтракать? — Я дома поел. — И здесь поешь.