Душа помнит дольше.

Две недели были счастьем. Это было то редкое, незаслуженное, почти невозможное счастье, которое случается у людей в самом начале, когда всё ещё впереди и кажется, что обойдётся, что справятся, что мир их не тронет. Они встречались, как могли, Дону приезжал в отель поздними вечерами, когда Ёнбок засыпал; Чжэук находил предлоги заглянуть в Ыйчжон-бу, в закусочную, которую Дону снова открыл после траура, и сидел за угловым столиком, и ел доккбоги, и смотрел, как Дону работает, с таким лицом, что тётушка, будь она жива, всё поняла бы за минуту. Дону медленно оживал. Горе не ушло — оно лежало в нём, как камень на дне, — но поверх этого камня впервые за долгое время текло что-то светлое. Он смеялся. Он снова писал по ночам, и теперь в его текстах было меньше тоски и больше чего-то тёплого. Он перестал считать каждую вону с прежним отчаянием, потому что Чжэук, осторожно, не унижая, помогал — не деньгами в лоб (Дону бы не взял), а заказами, работой, возможностями. Потому что у них теперь был план. План был не тот, что раньше. Раньше, в ту ночь после похорон, Чжэук говорил уедем, бросим всё, начнём заново там, где нас никто не знает. Это была красивая мечта отчаяния. Но через неделю, остыв, они оба поняли: бежать — это разрушить всё. У Дону Ёнбок, которого нельзя сорвать с выпускного класса; закусочная, единственное наследство тётушки; корни. У Чжэука — карьера, в которую вложены годы, контракт, который не разорвать без катастрофы. И тогда Чжэук придумал другое. — Останемся, — сказал он однажды ночью. — У меня есть способ держать тебя рядом, чтобы никто не задавал вопросов. — Какой? — Работай со мной. Над музыкой. Ты пишешь тексты — лучше, чем те, за кого лейбл платит миллионы. Я возьму тебя автором. Официально соавтором. Дону долго молчал. — Ты делаешь это, чтобы быть со мной, или чтобы я наконец начал писать? — И то, и другое. Я не вижу, почему надо выбирать. И Дону согласился. Так разносчик еды из Ыйчжон-бу стал — тихо, без объявлений, пока неофициально — соавтором песен восходящей звезды Ли Чжэука. И они начали работать. Работали они по ночам — когда студия пустела, когда уходили инженеры, когда оставался только сторож внизу да они вдвоём в маленькой комнате с пультом, микрофоном и старым пианино у стены. Дону приносил тексты. Чжэук садился за пианино он играл лучше, чем думали поклонники, потому что на публике он был певец, а здесь, наедине, он был музыкант. Они подбирали мелодии. Спорили. Дону слышал песню одним способом, Чжэук другим, и в споре рождалось третье, которое было лучше обоих. За эти две недели они записали три песни. Первую из них Дону написал ещё до всего ту самую, из блокнота, которую Чжэук когда-то хотел купить и не смог. Сонхва была рада. Она видела, как изменился Чжэук за эти две недели. Она видела человека, который наконец-то счастлив, и для неё, запертой с ним в одном фиктивном браке, это было пусть странно сказать облегчением. Будто в их холодной витринной квартире кто-то наконец затопил печь. Но она же первой и забеспокоилась. — Чжэук. — М? — Вы неосторожны. — Мы осторожны. — Нет. Я вас видела вчера. На студии, когда заезжала. Вы думали, никого нет. Ты на него так смотрел, что это было видно из коридора. Из коридора, Чжэук. А если бы это был не я, а журналист? Уборщица, которая продаёт сплетни? Кто угодно? — Сонхва, мы... — Вы оба светитесь. Это видно. Вы пытаетесь скрывать, но у вас не выходит. Не ради меня. Ради него. Если вылезет скандал — тебя лейбл вытащит, замнёт, ты звезда, ты ценный. А его — раздавят. Простого парня раздавят и не заметят. Береги его. Чжэук помрачнел. Он знал, что она права. — Я буду осторожнее. — Будь. Я серьёзно. Он пообещал. А ещё это видел Сынмин. Дону рассказал ему как рассказывал всё, тринадцать лет, потому что Сынмин был самый близкий. Сел однажды и сказал: «Сынмин, мы с ним вместе. Он не такой, как я думал. Он бросает ради меня всё. Мы будем работать вместе, я буду писать.» Сказал открыто, радостно, доверчиво, не подозревая, что каждое его слово падает на Сынмина, как капля на ожог. Сынмин выслушал. Кивнул. Сказал: «Я рад за тебя, Дону.» В одну из этих ночей они лежали в темноте, и за окном горел Сеул, и было то тихое, тёплое время после близости, когда люди говорят друг другу вещи, которых не говорят днём. На тумбочке лежала фотография. Дону принёс её сегодня ту самую, чхусоковскую. — Это тебе. — Мне? Это же ты с братом. Это твоя единственная... — Я знаю. Поэтому и дарю. У меня нет нашей с тобой. Ни одной. Хочу, чтобы у тебя было что-то моё. — Дону, я не могу взять твою единственную... — Можешь. — Дону вложил фотографию ему в руку, закрыл его пальцы. — А когда-нибудь когда будет можно, когда всё устаканится, когда ты разведёшься и мы уедем или останемся, неважно, мы сфотографируемся вместе. По-настоящему. И тогда у нас будет наша. А пока держи эту. Чтобы ты знал, что я серьёзно. Чжэук взял фотографию. Потом положил её на тумбочку, бережно, лицом вверх. — Обещаешь? — сказал он. — Что сфотографируемся? — Обещаю. Они помолчали. За окном проехала машина, бросив по потолку полосу света. — Дону. Ты веришь в перерождение? Дону повернул голову на подушке. — В смысле? — Ну. Что после смерти душа рождается заново. Дону подумал. — Не знаю. Никогда не думал об этом всерьёз. А что? — Просто. — Чжэук смотрел в потолок. — Я подумал. Если это правда если мы правда рождаемся заново, то, может, мы и в следующей жизни встретимся. — А если не узнаем друг друга? Спросил Дону тихо, в темноту. Чжэук повернулся к нему и сказал: — Тогда я тебя найду. — Как? — Не знаю как. Просто найду. Из всех людей на свете — найду тебя. Узнаю. Даже если у тебя будет другое лицо, другое имя, другой голос — я тебя узнаю. Что-нибудь да вспомнится. Я обещаю. В следующей жизни я тебя найду, и мы начнём заново. — Договорились, — сказал Дону. — В следующей жизни. Ты меня найдёшь. — Найду. — Я буду ждать. Через несколько дней на студии снимали — клип на новую песню Чжэука, ту, гладкую, для лейбла. Большой павильон, декорации, свет, камеры, человек тридцать съёмочной группы, гримёры, ассистенты. Дону был там — официально, как соавтор, при деле, с папкой текстов, чтобы никто не удивлялся его присутствию. Сонхва тоже была — официально, как жена, для прессы, которую пустили на полчаса поснимать «звёздную чету на съёмках». Она сидела в стороне, в красивом пальто, и улыбалась камерам, и держала лицо, и была безупречна. Между дублями был перерыв. Чжэука припудривали, поправляли костюм. Дону стоял у стены с папкой. И в какой-то момент, когда гримёр отошёл, Чжэук пользуясь общей суетой, тем, что все заняты, что никто не смотрит, подошёл к Дону близко, будто обсудить текст, наклонился к самому уху и шепнул: — Я хочу побыть с тобой. Соскучился. Хоть пять минут. Дону скосил на него глаза, удерживая лицо — вокруг люди. — Ты с ума сошёл. Тут тридцать человек. Сонхва вон. Журналисты только ушли. — Пять минут. Найдём, где. — Где? Тут везде люди. Каждый угол просматривается. Чжэук задумался. Он окинул взглядом павильон гримёрки заняты, коридоры проходные, лестницы под камерами охраны. Везде люди, везде глаза. Потом его взгляд поднялся выше к потолку павильона, к техническим лестницам, к двери с табличкой «выход на кровлю», которой никто не пользовался. — На крыше, — сказал Чжэук. Дону посмотрел туда же. На дверь под потолком. На лестницу к ней. — На крыше? — Туда никто не ходит. Поднимешься? Дону посмотрел на него — на это лицо, по которому всё ещё, после всех недель, у него заходилось сердце и улыбнулся. — Поднимусь. Чжэук поднялся первым — поднялся по технической лестнице к двери с табличкой «выход на кровлю», незаметно, в общей суете перерыва, когда все были заняты светом и декорациями. Они договорились, что Дону придёт через несколько минут, отдельно, чтобы не вдвоём сразу — осторожность. Дону остался внизу, у стены, с папкой текстов. Он смотрел, как Чжэук поднимается, и держал лицо, чтобы никто не заметил, куда он смотрит. Сонхва в это время сидела в стороне, у гримёрных столов, в своём красивом пальто, и ждала, когда можно будет уехать. Журналистов уже увели, её роль «звёздной жены на съёмках» была отыграна, оставалось досидеть приличия ради. К ней подошла женщина из съёмочной группы — ассистент режиссёра, немолодая, с папкой-планшетом, с тем особым выражением лица, какое бывает у людей, которые собираются сказать что-то деликатное и заранее этого стыдятся. — Госпожа Ли. Простите. Можно вас на секунду? — Да? — Я… не знаю, как сказать. Может, это не моё дело. Но я подумала, вам лучше знать, чем не знать. — Говорите. — Тут… среди группы пошли разговоры. Про господина Ли. И про нового автора. Этого, молодого. Что они… — ассистент понизила голос почти до шёпота, — что они слишком близки. Кто-то что-то видел. Я не знаю, правда ли. Но болтают уже несколько человек. Я подумала — вы жена, вам надо знать. Чтобы… чтобы как-то. Пока не разошлось дальше. — Это неправда, — сказала она ровно. — Глупые сплетни. Мой муж работает с талантливым автором. Только и всего. Передайте тем, кто болтает, что распускать такое — хороший способ остаться без работы в этой индустрии. — Да-да, конечно. Простите. Я просто подумала… — Спасибо. Я разберусь. Ассистент, кланяясь, отошла. Сонхва осталась сидеть с прямой спиной, с прохладным лицом, и под этим лицом у неё поднималось что-то тяжёлое. Страх. Холодный, ясный страх человека, который видит, как приближается катастрофа, и понимает, что её уже почти не остановить. Сплетни пошли, среди группы. Несколько человек. Это значило — счёт уже не на месяцы, а на недели, может, дни. Это значило, что всё, чего она боялась, о чём предупреждала Чжэука, — начинается. И первым под обломками окажется не Чжэук, которого лейбл прикроет. Первым окажется тот мальчик. Дону. Которого Сонхва, сама не зная за что, успела полюбить — за то, как он сделал её фиктивного мужа живым. Она встала. Ей надо было поговорить с Чжэуком. Сейчас. Немедленно. Встряхнуть его, заставить понять, что они на краю, что надо прекратить эту неосторожность, пока не поздно, пока есть что спасать. Она оглядела павильон, ища его. Чжэука нигде не было. Она спросила у гримёра — тот пожал плечами. Тогда Сонхва, обводя глазами помещение, заметила в дальнем конце техническую лестницу и приоткрытую дверь наверху, с табличкой «выход на кровлю», за которой мелькнула знакомая спина. Она пошла туда. На крыше было ветрено и пусто. Серый бетон, низкий парапет по краю — слишком низкий, до колена, такие тогда ещё строили, не думая о безопасности. Над городом догорал закат — красно-серый, осенний, с длинными тенями. Внизу, далеко, шумел вечерний Сеул девяносто седьмого. Чжэук стоял у парапета спиной к двери, глядя на закат, и ждал Дону. Дверь за его спиной открылась. Он обернулся — с улыбкой, потому что думал, что это Дону. Это была Сонхва. — Сонхва? Ты что тут... — Нам надо поговорить. Сейчас. — Что случилось? — Ко мне только что подошла ассистент режиссёра — ассистент режиссёра, Чжэук! — и спросила про тебя и Дону. Несколько человек уже болтают. Я отрицала. Но это уже не остановить, если вы не прекратите немедленно. Лицо у Чжэука потемнело. — Пусть болтают. — Что? — Я сказал пусть болтают. Сонхва, я устал прятаться, врать, шифроваться, оглядываться. Я полтора года живу в витрине. Я первый раз в жизни кого-то по-настоящему люблю, а должен это прятать, как преступление. Мне это надоело. — Тише. Тише говори. — Я не буду тише. Может, и хорошо, что пошли сплетни. Может, так и надо. Я разведусь, я уйду из лейбла, я всё расскажу сам, я... — Ты с ума сошёл?! Ты не себя погубишь! Ты его погубишь! И меня! Ты понимаешь, что с нами будет? Ты о нём подумал вообще, когда решил геройствовать?! — Я о нём только и думаю! — Я тебя умоляю, опомнись! — Я лучше всё потеряю, чем буду... — Да опомнись ты! И Сонхва в отчаянии, в страхе, в ужасе от того, что он готов всё разрушить, не понимая, кого утянет за собой, — вскинула руки и толкнула его в грудь. Ладонями. Не сильно так толкают, когда хотят встряхнуть, привести в чувство, остановить несущегося. Не для того, чтобы причинить вред. Для того, чтобы достучаться. Чжэук качнулся назад. Назад к парапету, который был слишком низкий, до колена. Сонхва увидела, как он отшатнулся, как его нога задела край, как он взмахнул руками, ловя равновесие, и в ужасе от того, что натворила, зажмурилась и отвернула лицо, вскинув ладонь ко рту. На одно мгновение на то самое мгновение, когда она не смотрела. Когда она открыла глаза, у парапета уже никого не было. А снизу, далеко внизу, шёл звук, который она будет слышать всю оставшуюся жизнь. Внизу. У стены студии. То же мгновение. Дону вышел из бокового выхода павильона во двор он решил подняться на крышу не через внутреннюю лестницу, на виду у всех, а с улицы, через пожарную лестницу с торца здания, чтобы совсем уж никто не связал их появление наверху. Так осторожнее. Он шёл вдоль стены, задрав голову, прикидывая, где эта пожарная лестница, и его взгляд скользил вверх, по этажам, к крыше, к закатному небу над крышей. И он увидел, как с крыши оттуда, сверху, с края, на фоне красно-серого закатного неба падает человек. Падает спиной вниз, раскинув руки, как будто хочет за что-то ухватиться в пустом воздухе. Дону узнал его в падении. По силуэту, по куртке, по всему. — НЕТ! Дону рванулся вперёд — поздно, бессмысленно, невозможно успеть, но тело само рвануло. Он бежал, и кричал, и не слышал собственного крика, и за те две или три секунды, что человек падал, Дону успел подумать тысячу вещей и не успел ни одной мысли додумать. Звук падения он услышал прежде, чем добежал. Этот звук невозможно описать, и Дону никогда не будет его описывать ни через год, ни через тридцать. Он будет жить в нём, этот звук, под всеми остальными звуками, всегда. Дону упал на колени рядом. Чжэук лежал на бетоне двора, неестественно, неправильно, как не лежат живые. Глаза у него были открыты и пустые. В них отражалось красно-серое закатное небо, то самое, на которое он смотрел минуту назад с крыши, ожидая Дону. Дону приподнял его. Взял на руки голову, плечи, прижал к себе. Тело было ещё тёплое. Только не дышало, и сердце не билось. — Чжэуги. Чжэуги. Чжэуги, нет. Открой глаза. Чжэуги. Чжэук не открывал глаза. Тёплый, тяжёлый, мёртвый, он лежал на руках у Дону, и в его открытых глазах догорал закат. Дону поднял голову. Поднял голову вверх, к краю крыши, откуда минуту назад упал Чжэук, сам не зная зачем, инстинктивно, как поднимают голову к небу. И там, наверху, на фоне красно-серого заката, у самого края низкого парапета, он увидел силуэт. Женский силуэт. Высокую тонкую фигуру в пальто, с прямой спиной, с одной рукой, прижатой ко рту. Лица отсюда, снизу, было не разглядеть только контур, только очертания на фоне горящего неба. Но Дону узнал это пальто. Это была Сонхва. Та, что стояла сейчас наверху, у края, с которого упал Чжэук, и смотрела вниз. Их взгляды встретились через высоту Дону снизу, держащий на руках мёртвого; Сонхва сверху, у края, с ладонью у рта.