Душа помнит дольше.

Джисон вошёл в лифт и уехал вниз, а Сонхва осталась стоять в коридоре тридцать второго этажа. Постояла несколько секунд у закрывшихся дверей лифта, глядя на серебристые створки, в которых только что отражался мальчик. Лицо Хан Джисона стояло у неё перед глазами. То, как он смотрел на неё — не как на незнакомую женщину, а как на человека, с которым связано что-то страшное и личное. Потом она пошла по коридору несколько шагов до приёмной сына. Секретарь привстала, поклонилась. Сонхва без стука вошла к Чонину. — Чонин. Лицо у Чонина было встревоженное, злое и растерянное одновременно. — Мама. Ты его видела? — Кого? — Хан Джисона. — Видела. У лифта. А что? Чонин потёр лицо ладонью. Прошёлся по кабинету. Остановился. — Мама, он… с ним что-то не то. Я не знаю, переутомление, или после больницы голова, или ему кто-то наговорил, но он только что стоял здесь, где ты стоишь, и сказал мне такое, что я… — Чонин запнулся. — Мама, он обвинил тебя. — В чём? Чонин посмотрел на мать. Ему было неловко произносить это вслух — настолько дико это звучало. — Он сказал, что ты кого-то убила. Тридцать лет назад. Сонхва не шелохнулась. Ли Чжэук. Это имя не произносили при ней тридцать лет. Она сама не произносила его тридцать лет — ни вслух, ни почти про себя. Она уехала в Штаты через год после похорон, вышла замуж второй раз, родила Чонина, прожила целую другую жизнь на другом континенте, и всё это время имя Ли Чжэук лежало на самом дне, под всем, накрытое, как накрывают мебель в доме, который заперли и из которого уехали. Откуда Джисон может это знать? И тут наконец, медленно, страшно — у Сонхвы сошлось то, что не сходилось с первого дня, как она увидела Джисона на той дебютной сцене пять лет назад. Почему лицо мальчика её так зацепило. Почему она не могла на него не смотреть. Почему попросила сына взять именно его. У Хан Джисона было лицо Ли Дону. Сонхва не верила в мистику. Она была дочь чиновника, вдова дважды, женщина, прожившая трезвую, тяжёлую, реалистичную жизнь. Она не верила в перерождение, в души, в карму, ни во что из этого. Но она сидела сейчас в кабинете сына, и у неё по спине шёл холод, и она думала одно: этого не может быть. И при этом — а если может. — Мама? — Чонин смотрел на неё. — Мама, ты чего? Ты побледнела. Сядь. Я тебе воды. — Не надо воды. — Мама, не принимай близко. Он не в себе. Я ему сказал идти домой, я сказал, что если он ещё раз это повторит, мы будем говорить по-другому. Я не дам ему распускать про тебя такое. Это бред, мама. — Не наказывай Джисона. — Что? — Что бы он ни сказал, оставь его в покое. — Мама, он тебя обвинил в убийстве! — Я знаю, что он сказал. Обещай мне, что не тронешь его. Это важно. Важнее, чем ты понимаешь. Чонин смотрел на мать, ничего не понимая. Он ждал, что она оскорбится, испугается, потребует защиты. А она просила не трогать обидчика — с таким лицом, какого он у неё никогда не видел. — Хорошо, — сказал он медленно. — Не трону. Но, мама… — Спасибо. Мне надо идти. Машина Сонхвы ехала по Каннаму — водитель вёз её в отель, она сидела сзади, глядя в окно, и в голове у неё всё ещё стоял этот холод, это невозможное «а если может быть». Она не верила. И не могла перестать думать. Машина остановилась на светофоре у перекрёстка рядом с рестораном, тёмный кирпичный фасад, неоновая вывеска, которую как раз включали к вечеру: «노을». Сонхва скользнула по вывеске равнодушным взглядом — ресторан и ресторан, мало ли их в Каннаме. И увидела на тротуаре, у бокового входа в этот ресторан, двоих. Один — она узнала сразу, дёрнулась всем телом, это был Хан Джисон разговаривал с другим человеком. Второй стоял к ней спиной — мужчина, повыше, в тёмной одежде, в фартуке, вышедший, видимо, из ресторана. Сонхва не разглядела его лица — он был отвёрнут, и машина стояла под углом, и стекло бликовало. Но то, как они стояли, — это Сонхва, женщина, всю жизнь читавшая людей по постановке тел, уловила мгновенно. Они стояли слишком близко. Они стояли так, как стоят двое, между которыми что-то есть, — даже если сами они этого ещё не знают, даже если один из них этого не хочет. Джисон тянулся к этому мужчине всем корпусом, чуть подавшись вперёд, как тянется растение к свету. А мужчина стоял прямо, чуть напряжённо, но не отстранялся. Светофор переключился. — Госпожа? — водитель ждал. — Едем? — Едем, — сказала Сонхва. Машина тронулась. Сонхва обернулась, провожая взглядом две фигуры у ресторана, пока они не скрылись за поворотом. Джисон приехал к ресторану под вечер, после всего — после обвинения Чонину, после лифта, после того как брёл по Каннаму, не зная, куда себя деть. Он не планировал ехать сюда. Ноги привели сами, как привели тогда утром, в день, когда он поцеловал Минхо на лестнице. В руках у него был журнал. Старый — девяносто седьмого года, пожелтевший, с потрёпанными углами. Джисон достал его утром из коробки — той самой коробки с архивом, которую Чонин держал у себя и в которую Джисон один раз заглянул при нём, когда выпала фотография. Сегодня, перед тем как ехать обвинять, Джисон отпросился у ассистента Чонина «посмотреть архив для вдохновения к альбому памяти» — предлог, в который поверили и пока был один в комнате с коробкой, нашёл этот журнал. На обложке — Ли Чжэук. Джисон взял журнал и сунул под куртку. Зачем — сам не знал. Знал только, что должен показать его Минхо. И вот теперь он стоял у ресторана, и Минхо вышел к нему. — Господин Хан. Вы опять. — Минхо. Я… простите. Я знаю, что это странно. Я на пять минут. Мне надо вам кое-что показать. Минхо посмотрел на него. После той сцены на лестнице — после поцелуя, после «я не хочу, чтобы вы исчезли» — между ними висело что-то невыясненное, неловкое, чему ни один из них не давал имени. Минхо не гнал его. Но и не понимал, что с этим делать. — Показывайте. Джисон достал из-под куртки журнал. Протянул. Минхо взял. Посмотрел на обложку. — Кто это? — Ли Чжэук. Певец и актёр. Конец девяностых. Он… он погиб в девяносто седьмом. — Печально. И что? — Посмотрите на него. Внимательно. Минхо посмотрел. Потом поднял глаза на Джисона — с тем выражением, с каким смотрят на человека, который ведёт себя странно и которого не хочется обижать, но и не понимаешь. — И что я должен увидеть? — Это вы. Минхо моргнул. — Что? — Это вы. В прошлой жизни. Минхо, я знаю, как это звучит. Я сам две недели назад умер бы со смеху, если бы мне кто-то такое сказал. Вы на него похожи. Минхо ещё раз посмотрел на обложку. На молодого Ли Чжэука. И — да, что-то было. Какое-то сходство. Минхо не был слепой, он видел. Но мало ли на свете похожих лиц. У него самого было довольно обычное корейское лицо, таких тысячи, и найти среди старых айдолов кого-то похожего — не фокус. — Господин Хан. — Минхо вернул журнал. — Я слышал это имя. Краем уха. Кажется, мать когда-то ставила его песни, или по телевизору в детстве мелькало. Но я не этот человек. — Я знаю, что вы Ли Минхо. Я не говорю, что вы — он. Я говорю, что в вас — он. — Господин Хан… — Можно я расскажу? Всё. С самого начала. Пять минут. И если вы скажете, что это бред, — я уйду и больше не приду. Минхо вздохнул. Посмотрел на часы. — Пять минут. Джисон рассказал. Он рассказал всё — быстро, сбивчиво, боясь, что Минхо прервёт. Про сны, в которых он падает с высоты. Про старика на красной дорожке, который кричал «Дону». Про то, как сам, не понимая зачем, сохранил номер Минхо под именем «Чжэук». Про обмороки, про обрывки чужой памяти. Про гипноз. Про то, как утром проснулся и пошёл «к Чжэуку», не контролируя себя. Про встречу с Ёнбоком — про то, как незнакомый старик обнял его и заплакал, и как Джисон сам обнял его в ответ и плакал, и назвал его именем, которого не мог знать. Про женщину, которую видит в обрывках — на крыше, силуэтом. Про то, что в прошлой жизни он, кажется, был человеком по имени Дону, который любил певца по имени Чжэук, и что этого певца убили, и что Джисон до сих пор это носит в себе, хотя жизнь была чужая и давно. Минхо слушал. Он слушал внимательно — не перебивая, не усмехаясь, с тем серьёзным, собранным лицом, с каким слушают человека, которому плохо. И когда Джисон закончил — выдохшись, с горящими глазами, ожидая приговора, Минхо помолчал, а потом сказал, мягко, но твёрдо: — Господин Хан. Я вам верю, что вы всё это чувствуете. Я вижу, что вам это не выдумка. Что вам правда снятся сны, и что вам правда плохо, и что всё это для вас настоящее. Я не думаю, что вы врёте. — Но? — Но я не верю, что я перерождение мёртвого певца. Простите. Я думаю, что вы очень устали. Что у вас был тяжёлый месяц, обмороки, больница. Что вам кто-то заморочил голову гипнозом и разговорами про прошлые жизни. И что вы талантливый, впечатлительный человек, который сейчас в трудном состоянии, и которому нужен не я, а отдых. — Вы мне не верите? — Я верю вам. Я не верю в реинкарнацию. Джисон опустил голову. Он не злился он, кажется, ждал этого. Все нормальные люди так и должны реагировать. Он сам бы так реагировал. — Хорошо, — сказал он тихо. — Спасибо, что выслушали. — Господин Хан. — Да? — Берегите себя. Что бы это ни было сны, память, усталость берегите себя. Поешьте. Поспите. Вы очень бледный. Джисон поднял на него глаза. И улыбнулся слабо, грустно. В этой заботе — «поешьте, поспите, вы бледный» — было что-то такое знакомое, такое тёплое, что у него защемило. Будто Минхо, сам того не зная, сказал то, что когда-то говорил Дону кто-то очень близкий. — Хорошо. — Идите домой. — Иду. Джисон сунул журнал обратно под куртку. Повернулся уходить. Сделал шаг. А потом по привычке, которая была не его, которая поднялась из самой глубины, из чужой памяти, из тринадцати лет и двух недель чьей-то прошлой любви он обернулся, шагнул обратно к Минхо, привстал на носки и быстро, легко, почти невесомо коснулся губами его губ. Поцеловал слегка. Как целуют на прощание того, с кем прожили жизнь. Машинально. Не думая. И тут же отстранился, сам, кажется, не сразу поняв, что сделал. — Простите, — пробормотал он. — Привычка. Я… не знаю. До свидания, Минхо. И ушёл быстро, не оборачиваясь больше, пока не наделал ещё глупостей. Минхо остался стоять у входа в ресторан. Он смотрел вслед уходящему Джисону, и на этот раз внутри у него не было того тёплого смятения, что в прошлый раз, на лестнице. В этот раз было другое. Раздражение. Тихое, неуютное раздражение оттого, что этот парень опять пришёл, опять что-то ему рассказал, опять повёл себя так, будто имеет право. Будто между ними что-то есть. Несколько дней спустя. Всё началось с того, что Джисон попросил у Феликса номер телефона его отца. После той встречи у ресторана — после слёз, после объятия, после долгого разговора на скамейке Джисон и Ёнбок обменялись контактами. Точнее, обменялись контактами Джисон и Феликс, потому что у Ёнбока был кнопочный телефон две тысячи десятого года, который он отказывался менять из принципа, и через который невозможно было ни писать нормальные сообщения, ни тем более звонить по видео. Поэтому связь между Джисоном и постаревшим Ёнбоком шла через Феликса. И это было Джисон не ожидал — одним из самых тёплых, что появилось в его жизни за этот странный месяц. Выглядело это так. Джисон писал Феликсу: «Как там Ёнбок? Как себя чувствует?» Феликс отвечал через минуту: «Передаю трубку, держитесь.» И дальше начиналось то, ради чего Джисон, кажется, и затевал всё это. Ёнбок не умел пользоваться телефоном сына. Совсем. Феликс ставил ему свой смартфон на громкую связь, открывал чат, и Ёнбок вместо того чтобы говорить нормально, начинал слать голосовые сообщения. По пять секунд каждое. Потому что он не понимал, что кнопку записи надо держать, и каждый раз отпускал её через пять секунд, в панике, думая, что что-то нажал не так. В результате Джисону приходило не одно сообщение, а двадцать. Подряд. По пять секунд. «Джисон-а, это я—» «—ты поел сегодня? Феликс говорит, ты опять—» «—опять одни эти, как их, чипсы. Это не еда. Я тебе—» «—я тебе говорю как старший. Хотя ты теперь, получается—» «—ай, как эта штука. Феликс! Феликс, оно остановилось! Почему оно—» «—а, опять пишет. Джисон-а, ты слышишь меня? Если слышишь—» Джисон лежал на кровати в общежитии, слушал эти двадцать пятисекундных обрывков подряд и хохотал в подушку так, что Чанбин из-за стены стучал и спрашивал, не сошёл ли он с ума. Он перезванивал. Феликс брал трубку, переключал на громкую, и тогда уже можно было разговаривать по-человечески Феликс рядом, переводил, нажимал нужные кнопки, закатывал глаза, комментировал. — Джисон-а! — кричал Ёнбок в трубку слишком громко, потому что не верил, что микрофон ловит обычный голос. — Джисон-а, ты как там?! — Ёнбок, не кричите, я тебя отлично слышу. — Что?! — Отец, он тебя слышит, — встревал Феликс. — Говори нормально. — Я нормально говорю! — Ты кричишь. — Я не кричу, я говорю громко, чтобы он услышал! — Он в наушниках. Ты ему барабанные перепонки выбьешь. Джисон, лёжа в общежитии с наушниками, отодвигал один наушник подальше от уха и улыбался в потолок. — Ёнбок. Я поел. Честно. Сегодня Чанбин заставил меня съесть целую миску риса с курицей. — Молодец Чанбин! Передай ему от меня спасибо! Хороший мальчик! А ты — ты должен есть сам, без чтобы заставляли! Ты что, маленький?! — Я не маленький. — Тогда ешь! — Ем. — И спи! Феликс говорит, ты до трёх ночи песни пишешь! Это никуда не годится! Сон это здоровье! Тётушка всегда говорила— И тут Ёнбок осёкся. На слове «тётушка». Замолчал на секунду. И Джисон тоже замолчал. Потому что у него при слове «тётушка», которое сказал этот незнакомый-родной старик, внутри что-то отозвалось. Тёплое и больное одновременно. Лицо, которого он не помнил, голос, которого не слышал, запах бульона, которого не нюхал. Тётушка. — Ёнбок. — А? — Расскажите мне про неё. Про тётушку. И Ёнбок рассказывал. Про тётушку Чхве, которая вырастила их двоих, когда родителей не стало. Про закусочную с облезлой жёлтой вывеской. Про то, как она пела на кухне старые песни. Про то, как Дону — «ты, получается, хён, это ты был» — резал лук и писал по ночам песни на гитаре, и как тётушка ругалась, что он не спит, но втайне гордилась. Про то, как Дону таскал младшего Ёнбока на закорках, когда тот был маленький. Про то, как Дону однажды отдал последние свои деньги, отложенные на струну для гитары, чтобы купить Ёнбоку учебники к новому году. Джисон слушал. Иногда смеялся. Иногда молчал особенно когда Ёнбок рассказывал что-то, от чего внутри отзывалось, как старая мелодия, которую тело помнит, а разум нет. Это были странные, тёплые, целительные разговоры. Джисон узнавал свою прошлую жизнь не через сны, не через гипноз, не через обрывки, а через любящий голос человека, который был там и помнил. И постепенно тот, другой, Дону, переставал быть для Джисона пугающим чужим внутри становился кем-то, кого можно понять, пожалеть, полюбить. А Ёнбок — Ёнбок просто был счастлив. У него после тридцати лет одиночества, после смерти жены, после лет, когда сын возил его по врачам и считал сумасшедшим, у него снова был старший брат. Пусть в чужом теле. Пусть моложе его на тридцать лет. Пусть через дурацкий телефон и голосовые по пять секунд. Но был. В один из этих вечеров, когда они уже наговорились про тётушку, про закусочную, про детство, Джисон спросил осторожно, потому что давно хотел, но не знал, как подступиться: — Ёнбок. А можно спросить про ещё одного человека? — Спрашивай. — Сынмин. На той стороне стало тихо. Джисон не помнил Сынмина ясно. Но имя «Сынмин» сидело в нём глубоко, под всем остальным, тёплое и почему-то болезненное одновременно. Он помнил обрывками руку на лбу. Помнил кого-то, кто будил его по утрам. Помнил голос, говоривший что-то про сердце, которое бьётся раньше мозга. — Ким Сынмин, — сказал Джисон. — Я его почти не помню, но имя помню. Кто он был? Ёнбок помолчал ещё. Когда заговорил, голос у него был другой тише, без прежней громкости, без крика. — Сынмин-хён, — сказал он. — Да. Был такой. Лучший друг Дону. Твой лучший друг. — Был? Пауза. — Я не знаю, Джисон-а. — В смысле? — После того, как… после того, как всё случилось с тобой, потом. — Ёнбок говорил с трудом, обходя что-то, о чём Джисон ещё не знал подробностей. — Сынмин-хён сначала был рядом. Помогал. А потом… потом стал отдаляться. Всё реже приходил. Всё меньше говорил. А потом пропал. Совсем. Перестал отвечать. Я искал его, Джисон-а. Долго искал. Он как сквозь землю. Ни слуху ни духу. Тридцать лет почти. — Совсем ничего? — Совсем. Я даже не знаю, жив ли он. Может, уехал куда. Может, за границу. Может… — Ёнбок не договорил. — Связь оборвалась. Как ножом. Я так и не понял, почему. Мы же были как семья. А он взял и исчез. Будто мы ему что-то сделали. Джисон лежал в темноте общежития с телефоном у уха и слушал. «Будто он нам что-то сделал.» Эти слова Ёнбок произнёс не нарочно, просто так, от старой обиды и сам, кажется, не заметил, что сказал. Но Джисон их услышал. И где-то очень глубоко, под спудом тридцати лет и чужой смерти, в нём что-то слабо, тревожно шевельнулось не мысль даже, а тень мысли, которую он не смог поймать. Они поговорили ещё немного про другое, про лёгкое, Феликс встрял с какой-то шуткой, Ёнбок снова начал кричать в трубку, и вечер закончился на смехе, как и положено их вечерам.