На районе

Вечер опустился на район медленно, будто бы нехотя. Скандал давным-давно утих, Чимин ушёл в дом переваривать внезапную потерю машины, Чанбин привычно уволок упирающегося Хосока, а Минхо с Джисоном спешно уползли к себе, дочь доложила, что их «сериал вот-вот начнется», а пропускать новую серию ради чужих драм в расписание четы Хан-Ли не входило. Феликс провёл день в гордом одиночестве, доводя ремонт до ума, пока Сынмин послушно отрабатывал смену на заводе. Но когда воздух стал прохладным и сиреневым, омега всё-таки пересёк улицу и замер у соседской калитки. Подумав, он толкнул её и вошёл — обновлённая конструкция даже не скрипнула, исправно делая своё дело. Хенджин сидел на обычном месте. Сигарета лениво дымилась в пальцах, зажигалка лежала рядом, а длинные ноги были небрежно закинуты на перила. Он выглядел так, будто ничего не случилось, или будто случилось как раз всё то, чего он покорно ждал от этого проклятого места. — Можно? — негромко спросил Феликс, кивая на колченогий стул рядом. — Если не будешь плакать, — ответил Хенджин, даже не повернув головы. — У меня уже голова болит, сегодня все какие-то припадочные и плаксы. — Не буду, обещаю. — Тогда садись. Феликс аккуратно опустился на сиденье. Стул жалобно, предсмертно скрипнул, но авторитет хозяина дома всё-таки выдержал. Какое-то время они молчали. Где-то в глубине хенджинова дома дети оглушительно спорили, чья очередь мыть посуду, на улице лениво лаяла ненавистница такса, а в окнах Чимина зажёгся мягкий свет. Обычный вечер. Абсолютно обычный район. — А я устроился на работу, — просто так сказал Феликс, чтобы хоть как-то заполнить эту звенящую тишину. — Теперь я учитель. Ну и… репетитор. — Знаю, — отозвался Хенджин, стряхивая пепел. — Тебе в школе уже дали замены? — Откуда ты… — Я всё знаю, Феликс. Это моё личное проклятие. Или просто работа такая — присматривать за всеми вами. Феликс немного замялся, разглядывая свои тапки и выглядывающие носки, но потом всё же восторженно выпалил: — Ясно… А вообще я хотел бы прославиться в тиктоке! Хёнджин медленно, со скрипом повернул голову. Посмотрел на соседа долгим, немигающим взглядом, будто Феликс только что признался, что планирует баллотироваться на пост Верховного канцлера Галактической Республики, чтобы развалить ее во славу ситхов. — В чём, прости? — В тиктоке. Ну, знаешь, танцы там всякие, тренды, видео, монтаж… — Я прекрасно знаю, что такое тикток, — бесцеремонно перебил его Хенджин. — У меня восемь детей, Феликс. Они меня обязательно учат всему, что нужно знать о финальной стадии деградации человечества. Свежачок почти каждый день и для любого возраста! Я спрашиваю: тебе-то это зачем? — Не знаю, — честно признался тот, стушевавшись. — Мне кажется, это весело. Можно снимать что угодно. Рецепты. Жизнь. Соседей… — Соседей не надо, — моментально отрезал Хенджин. — У нас тут свои законы, знаешь ли. За съёмку без официального согласия здесь можно лишиться пальцев. Или памяти. Или и того, и другого сразу, Чанбин подтвердит. — Я пошутил! — А я нет. Феликс понятливо замолчал, переваривая масштаб угрозы, но любопытство всё же перевесило. — А ты бы что посоветовал снимать? Хенджин глубоко затянулся, картинно выпустил струю дыма и на мгновение задумался. — Фламинго, — изрёк он с каменным лицом. — Они у Чимина крайне загадочно перемещаются по ночам. До сих пор никто на районе не понял, как. Поверь, это заинтригует публику. — Ты сейчас серьёзно? — Я никогда не шучу про розовых фламинго. Это святое. Феликс так и не смог определить по этому торжественному лицу, издевается над ним Хенджин или говорит чистую правду, поэтому решил тему не развивать. Вместо этого он осторожно вернулся к тому, что не давало ему покоя с самого утра. — А Чимин… он вообще всегда такой? — Какой «такой»? — Ну… громкий. — Чимин — это Чимин, — философски вздохнул Хенджин. — Он орёт, когда счастлив, орёт, когда ему грустно, и орёт, когда ему просто кажется, что его величество игнорируют. Это его персональный способ коммуникации с миром. Чимину нужно много внимания… и любви. Феликс заглянул ему в глаза и спросил уже намного тише: — А что у вас вообще за отношения? Ну, с ним. Вы постоянно подкалываете друг друга, обзываете… Но в то же время… — Что — в то же время? — Вы, кажется, по-настоящему дружите… Хенджин равнодушно пожал плечами, устремив взгляд куда-то вдаль. — Он меня любит, — ответил он буднично, без малейшего пафоса. — И я его люблю. Феликс даже замер, не ожидая от местного циника такой обезоруживающей простоты. — Это… это странно звучит, — пробормотал он. — Это наш район, Феликс, — Хенджин хмыкнул. — Здесь всё звучит и выглядит странно. Они снова погрузились в молчание. Набравшись смелости, младший омега задал вопрос, который висел в воздухе мёртвым грузом: — А тот, который умер… Ну, бывший муж Чимина. Юнги? — Что — Юнги? — Он Чимина любил? А Чимин его? Хенджин заметно помедлил, и зажигалка в его руке на секунду замерла. — Да, — тихо произнёс он. — Они любили друг друга. Очень сильно. — А как он… ну, как это вообще случилось? Хенджин снова затянулся, выдохнул плотное облако дыма и посмотрел на потемневшее небо, где уже зажигались первые звёзды — тусклые, неуверенные, будто они тоже слегка опасались этого района. — Да как и у всех нас, — обронил Хван. — Нелепо живём, нелепо помрём. Так что смотри под ноги, когда ходишь. И по сторонам, на всякий случай. Феликс метафору не оценил, но благоразумно промолчал. — Юнги работал на заводе, — неспешно продолжил Хенджин, и голос его стал непривычно глухим. — С мужем моим, в одной смене. Вместе пахали. Однажды утром пошёл на работу и… просто не дошёл. Подскользнулся, наверное. Или не подскользнулся — кто теперь разберёт? Поезд. И всё. В любом случае — нелепо. Глупо. Молодой ещё был, жить да жить. Дети мелкие совсем… — А Чимин? — Чимин горевал. Долго, страшно. Мы тогда всем районом за него тряслись и караул несли. Я из жалости даже перестал его подкалывать. Целый месяц держался, представляешь? Потом надоело, конечно. Он привычным, механическим движением стряхнул пепел, достал из пачки новую сигарету и чиркнул зажигалкой. Огонёк на мгновение выхватил из темноты его резкие черты. — Знаешь, Ликс-и, я тебе одну историю расскажу, — вдруг добавил Хенджин, щурясь от дыма. — Не сейчас, как-нибудь потом. Про белого медведя. — Про кого? — Про медведя, — повторил он, будто это было чем-то само собой разумеющимся. — Он у нас в районе иногда материализуется. Когда кому-то срочно нужны деньги. Феликс окончательно запутался и решил, что Хенджин либо изощрённо шутит, либо просто переутомился от дневного солнца, либо это какая-то местная постапокалиптическая мифология. Уточнять он не стал. Они так и сидели на ветхом крыльце, созерцая угасающий закат, и Феликс смутно чувствовал, что начинает этот район понимать. Ещё не принимать, но уже понимать. И от этого, если честно, становилось по-настоящему жутко. А ведь ровно два года назад дом Чимина выглядел совершенно иначе. Никакого глянца, краска на стенах облупилась, крыльцо предательски поскрипывало при каждом шаге, но окна всегда сияли чистотой, а на подоконнике буйно кустился базилик — Чимин выращивал его из соображений, что это «и дёшево, и красиво». В то памятное утро Юнги сидел на кухне и неторопливо пил свой утренний кофе. На нём была нацеплена старая, изжеванная рабочая куртка, которую он наотрез отказывался выбрасывать, резонно заявляя, что «ещё поносить можно». Чимин в это время привычно возился у плиты, с грохотом переворачивая яичницу на сковороде. — Ты вчера опять храпел, — полетел в сторону стола упрёк. — Я не храплю, — отозвался Юнги, даже не поднимая глаз от своей любимой кружки. — Ты храпел так, что дети проснулись. Все трое! — Это не дети проснулись, Чимини, — Юнги едва заметно усмехнулся в кулак. — Это их неугомонная мама ворочалась, сама себя разбудила, а на меня валит. Чимин резко обернулся, грозно размахивая горячей сковородкой: — Я — папа! Не путай роли в этой семье. И вообще, я — сказочно красивый, а не храпящий! — Да помню я, помню, — Юнги всё-таки открыто улыбнулся. — Просто ты иногда ведёшь себя точь-в-точь как ворчливая мамочка. Чимин демонстративно закатил глаза, но сдержать ответную улыбку так и не смог. В этот момент из коридора с топотом стада бизонов вылетела детвора. Двое младших, которым едва исполнилось пять и три года, с ходу мёртвой хваткой вцепились в Юнги. Старший же, восьмилетний суровый мужчина, с независимым видом устроился за столом и молча принялся за еду, всем своим видом показывая, что он слишком взрослый для этих нежностей. — Папа Юнги, а ты сегодня принесёшь что-нибудь интересное с работы? — жуя, поинтересовался старший. — Если склероз не замучает, принесу, — Юнги ласково потрепал младших по вихрастым головам. — А ты уроки, кстати, сделал? — Мне вообще-то в школу не надо, — гордо отчеканил ребёнок. — У меня днём соревнования. — Да у тебя вечно то каникулы, то соревнования. — Не приставай к ребёнку с утра пораньше, — Чимин с глухим стуком водрузил сковородку в центр стола. — Ешьте давайте, пока всё горячее. Юнги поднял глаза и посмотрел на мужа — долго, пронзительно тепло, как умел только он. — Ты сегодня особенно красивый, — тихо сказал он. Чимин подозрительно замер с лопаткой наперевес: — Так, Мин Юнги, колись, чего ты опять хочешь? — Просто хочу, чтобы ты знал. Юнги быстро допил остатки остывающего кофе, поднялся из-за стола и нежно поцеловал Чимина в лоб. Затем мимоходом потрепал старшего по затылку, подхватил на руки визжащего младшего, крутанул его в воздухе и бережно вернул на пол. — Ладно, стая, я побежал, — бросил он, направляясь к выходу. — Ты куртку-то свою починил? — крикнул ему вслед Чимин. — У тебя там карман на честном слове держится! — Потом! — Юнги махнул рукой уже из коридора. — Ты всегда говоришь это своё «потом»! — Я люблю тебя! — донеслось уже у самой входной двери. Чимин даже не успел толком ответить — замок громко щёлкнул, отрезая утренний мир от улицы. — Я тебя тоже, — тихо пробормотал Чимин, обращаясь исключительно к дымящейся плите. За столом тем временем вовсю гремели тарелками, и старший уже пытался наглым образом отобрать у младшего кусок хлеба. — Эй! Ну-ка прекратили оба! — прикрикнул Чимин, возвращаясь к реальности. Всё было абсолютно нормально, привычно и до ужаса хорошо. В то утро Хенджин также, как и теперь, сидел на своём крыльце, но вовсе не в той позе, которая была знакома Феликсу или Сынмину. С огромным беременным животом, подперев поясницу диванной подушкой, он являл собой монументальное воплощение недовольства, напоминая породистого кота, которого насильно искупали в тазу. Он уныло щёлкал зажигалкой. Посмотрит на язычок пламени, отпустит колёсико, снова чиркнет. Курить-то было категорически нельзя, оставалось только сублимировать. Рядом на перилах сиротливо остывала кружка с травяным чаем, к которому Хенджин даже не прикоснулся. Из дома не доносилось ни звука — Винни под номерами пять, шесть и семь благополучно отбывали срок в детском саду, старшие грызли гранит науки в школе. Стояла подозрительная, почти пугающая тишина. — Только бы не позвонили, — ворчливо бормотал Хёнджин себе под нос, гипнотизируя зажигалку. — Только бы опять не позвонили насчёт седьмого. Он там точно ноет с самого утра, я сердцем чую. Сейчас эта святая женщина-воспитательница наберёт мой номер и скажет: «Хенджин, заберите это чудо, он нам всех детей распугал». А мне как его забирать? Я с этим стратегическим запасом в животе ни в один автобус физически не втиснусь. Телефон в кармане, к счастью, хранил гордое молчание. Хенджин натужно вздохнул и уставился на палящее солнце — ему было жарко, душно и невыносимо тяжело. — Эй, ты там, на выход, — Хенджин строго постучал пальцем по собственному животу. — Будешь там брыкаться — родишься, и у нас состоится очень серьёзный разговор! Младенец внутри в ответ на угрозу ощутимо пнул его под рёбра. Хенджин болезненно сморщился, но тут же смягчился, принимаясь аккуратно наглаживать живот: — Ну и характер у тебя будет, чудовище. Весь в меня, несчастный Чан не переживёт. В этот момент дверь противоположного дома распахнулась, и на пороге нарисовался Чимин. На нём красовалась вызывающе яркая футболка — очередная добыча с тотальной распродажи, которая, впрочем, на нем смотрелась на миллион вон. Чимин лучезарно улыбнулся и забавно зажмурился на солнце. — Хорошо-то как, а, Хенджин? — зычно полетело через всю улицу. Хенджин демонстративно проигнорировал выпад. — Солнышко! Свежо! Красотища! — не унимался сосед. — Скажи мне, Чимин, — вяло отозвался Хенджин, даже не меняя позы. — Как ты умудряешься оставаться такой гиперактивной тварью при троих детях и вечно уставшем муже? — Во-первых, муж у меня не уставший, — Чимин гордо вскинул подбородок. — Он как раз сегодня убежал на работу живее всех живых. А во-вторых, катись-ка ты со своим загробным настроением, Хван Хенджин. — Тебе легко говорить, — Хенджин страдальчески вздохнул. — Тебе пузо не мешает дышать. — Так ты ж сам этого восьмого выпрашивал! Кто ж тебе виноват-то теперь? — Ничего я не выпрашивал, это всё Чан со своими уговорами и чарами… Чимин заливисто расхохотался, а Хенджин снова привычно чиркнул зажигалкой, наблюдая за танцем огонька. — Да брось ты уже эту ковырялку, — замахал руками Чимин. — Пойдёшь завтра со мной в торговый центр? Там на детские шмотки скидки! Договорить он не успел — в кармане его джинсов истошно затрезвонил телефон. Чимин удивлённо выудил аппарат, разглядывая экран. — Незнакомый номер. Странно, — пробормотал он и поднёс трубку к уху: — Алло? Хенджин без особого интереса лениво наблюдал за ним, продолжая баловаться с зажигалкой. Огонёк прыгал, отражаясь в глазах. — Да, — Чимин нахмурился. — Да, это я. Что? Хенджин в очередной раз крутанул колёсико. — Что вы сказали? — голос Чимина вдруг резко изменился, потеряв всю свою прежнюю звонкость. На улице повисла какая-то неестественная, вакуумная тишина. Хенджин медленно поднял голову, предчувствуя неладное. — Как? Я не понимаю, — забормотал Чимин, и его тон начал стремительно скатываться в надрывную панику. — Повторите ещё раз. Повторите! Что вы сказали? Из динамика что-то неразборчиво бубнили. Чимин вдруг замер, одной рукой схватившись за перила, а в другой телефон начал крупно дрожать в побелевших пальцах. — Нет… Нет, вы точно ошиблись, — почти закричал он, срываясь на ультразвук. — Этого просто не может быть! Он утром… он на работу ушёл! Он же… Хенджин замер, зажигалка наконец затихла в его руке. Он пристально вгляделся в соседа — лицо Чимина стало землисто-белым, а губы мелко затрястись. Тогда Хенджин тяжело, с глухим кряхтением стал подниматься со своего насиженного места. Диванная подушка свалилась в пыль, но ему было плевать. Судорожно схватившись за деревянные перила, он перевалился на отёкшие ноги и инстинктивно придержал живот — потревоженный младенец внутри тут же выдал серию недовольных пинков. — Потерпи, маленькая, — сквозь зубы процедил Хенджин, обращаясь к животу. — Там надо помочь, терпи. И он пошёл. Быстро, насколько вообще позволяло его положение. Со стороны это, наверное, выглядело безумно комично — огромный живот, пингвинья, переваливающаяся походка, рука вытянута вперёд для баланса, чтобы не рухнуть лицом в одуванчики. Настоящая неповоротливая утка. Ребёнок внутри него уже просто бунтовал от такой экстремальной логистики. — Да знаю я, знаю, потерпи, — Хенджин судорожно гладил себя по животу на ходу. — Это вынужденная миграция. Вот родишься — подашь на меня в суд. Он практически добежал до Чимина. Тот уже не контролировал свои конечности — пальцы разжались, и мобильник просто повис на шнурке, а из динамика продолжал доноситься настойчивый, сухой голос диспетчера: — Чимин-ши? Чимин-ши, вы меня слышите? Ответьте! Вы понимаете, что я вам сейчас говорю? Хенджин бесцеремонно вырвал трубку из онемевших пальцев соседа и рявкнул: — Алло! Что произошло? — Простите, а с кем я вообще говорю? — удивлённо переспросили на том конце провода. — Я родственник! Близкий родственник, говорите уже! На секунду в трубке повисла тяжёлая пауза, нарушаемая лишь шуршанием помех. — Муж Чимин-ши… Мин Юнги… попал под поезд, — наконец выдал голос. — Его доставили в центральную больницу, но… травмы были несовместимы с жизнью, он скончался. Мне очень жаль. Нужно, чтобы кто-то срочно приехал на опознание. Хенджин оцепенел. Несколько секунд он просто переваривал услышанное, глядя на Чимина, который медленно сполз на пол с стеклянными, абсолютно неживыми глазами. Слёз не было — наступил глубокий, глухой шок. Он привалился к перилам крыльца. — Адрес, — скомандовал Хенджин в трубку, и его собственный голос показался ему чужим. — Отправьте сообщением на этот номер. Мы выезжаем. Он сбросил вызов и повернулся к соседу: — Чимин. Ноль реакции. — Пак Чимин, твою мать, слушай меня внимательно! Чимин медленно перевёл на него свой невидящий взгляд. — Сейчас я найду машину, и мы поедем туда, — Хенджин почувствовал, как к горлу подкатывает удушливый комок, но силой заставил себя проглотить его. — Там… там тебя ждут, понимаешь? Чимин механически, неосознанно кивнул. Хенджин резко закинул голову назад, посмотрел на окна соседского дома и закричал так, что сорвал связки: — ДЖИСОН! Окно на втором этаже с грохотом распахнулось, и оттуда высунулась заспанная, взъерошенная физиономия Хана, который, судя по всему, только-только соизволил открыть глаза. — Какого хрена ты орёшь на всю улицу?! — Минхо дома?! — Да на работе он! А что стряслось-то вообще? — У Чимина стряслось, — Хенджин едва сдерживал дрожь в голосе. — Срочно помоги найти машину, нам нужно доехать до больницы, где Минхо работает! Джисон мгновенно считал выражение лица Хенджина, перевёл взгляд на белого как мел Чимина и весь его сонный вайб тут же испарился. — Сейчас, — коротко бросил он. — Я знаю одного парня с соседней улицы, у него тачка на ходу. Я сейчас наберу ему. Окно захлопнулось. Хенджин снова повернулся к Чимину, осторожно сжав его плечо: — Сейчас будет машина, слышишь? Держись давай. Больничный коридор встретил их гнетущей белизной стен и удушливым, приторным запахом антисептика. Минхо ждал их прямо у центрального входа — в рабочей форме, с каменным, пугающе серьёзным лицом. Он без лишних слов шагнул навстречу и коротко, но крепко обнял безжизненного Чимина. — Я здесь, — тихо, одними губами произнёс Минхо. — Я всё подготовил, врачи предупреждены. Пойдём со мной. Хенджин остался один в коридоре. С огромным трудом опустившись на жёсткий пластиковый стул, он устало откинулся на спину, понимая, что стоять больше просто физически не способен. Все эти долгие минуты он неотрывно смотрел на массивную закрытую дверь, за которой кончалась чья-то прошлая жизнь. По коридору из-за двери прокатился глухой, отчаянный крик. Хенджин закрыл глаза и зажал уши руками. Так люди не кричат. Так могут только смертельно раненые звери. Звук ввинчивался в самое нутро, проникал в кости, заставляя их выкручиваться и ныть. Хенджин сжался, прижимаясь животом к коленям. А крик вдруг оборвался, и повисла звенящая и от того еще более пугающая тишина. Времени бояться не было, было время решать вопросы. Пальцы дрожали, страх никуда не делся, но он ещё не сделал всё, что мог. Хенджин ненавидел себя за эту дрожь, за страх, который очень мешал, но ничего не мог с собой поделать. Он взял телефон Чимина, тот, к счастью, был без пароля. В контактах легко нашёл номер папы и уже слушал долгие гудки. — Алло? Чимин-а, ты чего звонишь? — голос папы-омеги Чимина был встревоженным. Звонок явно застал его врасплох. — Здравствуйте, дядя… это Хенджин. Сосед. Живу рядом с Чимином и… и Юнги. Ну, тот с кучей детей, вы должны меня помнить… — А, да-да, помню, — согласились на другом конце. — Что-то случилось? С Чимином? С детьми? Хенджин закрыл глаза. Слова не шли. Они застревали в горле, царапали изнутри. — Юнги… попал под поезд. Его больше нет. Он ждал, пока папа Чимина сообразит, что он сказал. Хорошо, что он не задавал кучу лишних вопросов, иначе Хенджин не выдержал бы. — Как это?.. Хотя нет, нет, не нужно. Где он, где мой сын сейчас? — Чимин сейчас в больнице. Ему нужна помощь. Вы можете приехать? Папа Чимина молчал так долго, что Хенджин почти решил — связь прервалась. — Мы… я… сейчас… — он замолчал, потом добавил сломанным голосом. — А родственникам Юнги… вы позвонили? — Нет ещё. Я не знаю, как… — Я позвоню. Я им позвоню, не переживайте, — теперь заговорили чётко, словно приняли решение. — И приеду. Скажите Чимину, что мы приедем так быстро, как сможем. К ночи уже будем у него. Пусть ничего не делает, пусть дождётся нас, хорошо? — Да, хорошо, я понял, я ему передам, когда он… в общем, когда увижу его. — Спасибо… — голос на том конце всё-таки сорвался, — спасибо, что вы там с ним. Звонок прервался. Хенджин опустил телефон. Смотрел на экран, пока тот не погас. Чимин вышел оттуда только через час. Совершенно уничтоженный, с опухшим, красным от слёз лицом, пугающе безмолвный. Минхо бережно вёл его под руку, буквально удерживая в вертикальном положении. — Я уже вызвал такси, — негромко сказал Минхо, обращаясь к Хенджину. — Вези его домой. Я освобожусь со смены вечером и сразу к вам зайду. Чимин медленно поднял глаза на Хенджина, будто только сейчас его заметил. — Ты… ты что, всё это время сидел здесь? — А ты думал, я в кондитерскую ушёл? — Хенджин попытался сыронизировать, но вышло откровенно скверно. Натужно опираясь на колени, он поднялся. — Я же ясно сказал по телефону — я твой близкий родственник, приходится соответствовать. Чимин судорожно всхлипнул, и Хенджин, не выдержав, крепко прижал его к себе, игнорируя мешающий живот. Они постояли так немного, а потом Минхо легко тронул руку Чимина, напоминая, что их ждёт машина. Чимин кивнул. Хенджин взял его под руку и повёл к выходу. В такси было тихо. Шофёр косился в зеркало заднего вида, но ничего не спрашивал. Водители в этом районе знали — лучше не лезть. Чимин сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу. Плечи дрожали. — Чимин, — осторожно позвал Хенджин. Чимин не ответил. — Я позвонил твоему папе… он обещал приехать очень быстро. Чимин-а, ты меня понимаешь? Чимин медленно повернул голову. Глаза — пустые, невидящие. — Спасибо, — прошелестел он сухими губами. Хенджин не ответил и тоже перевёл взгляд в окно. Такси уехало, оставив их на обочине. Дом Чимина выглядел так же, как утром — краска на стенах облупилась, крыльцо поскрипывало, на окнах висели старые занавески. Но теперь внутри было пусто. Словно из дома вынули сердце. Детей не было. На дверях висела записка, нацарапанная детским почерком: «Дядя Джисон забрал нас к себе. Обещал печенье. Не волнуйтесь». Хенджин выдохнул от облегчения и мысленно вознёс за здоровье Джисона парочку молитв. Хорошо, что дети не увидят Чимина прямо сейчас. Хенджин хотел сделать всё, чтобы не видеть, как эту новость воспримут дети. Он точно знал, что детское горе будет не в силах вынести. Медленно он завёл Чимина внутрь, усадил на диван в гостиной. Чимин сидел в обуви и куртке, как неживая кукла, совсем не шевелился. Хенджин в очередной раз за этот бесконечный ужасный день взял себя в руки и заговорил так ласково, как уговаривал малышей принимать невкусные лекарства. — Чимин-а, тебе надо снять обувь и раздеться. Мы с малышом не сможем тебе помочь, прости нас, пожалуйста. Но ты будешь большой молодец, если справишься сам! Чимин медленно, как робот, расстегнул молнию. Хенджин помог ему стянуть рукава. Потом Пак кое-как справился с ботинками, которые Хенджин допинал до коридора. Чимин обхватил себя руками и начал качаться. На кухне пришлось напрячься, чтобы угадать, где в этом доме хранились лекарства. Удача улыбнулась Хенджину, он легко нашёл и аптечку, и валерьянку в ней, а потом и ещё какие-то успокаивающие капли. Разобравшись с инструкцией, Хван намешал что-то убойное в надежде, что эта смесь не усыпит Чимина навсегда. Немного подумав, добавил побольше воды. Резкий запах из стакана так бил в нос, Хенджин поморщился и поковылял обратно к Чимину. Спина болела, следующие пару дней точно придётся лежать или передвигаться исключительно ползком. — Давай-ка выпьем лекарство, вот так, вот какой молодец! — невозможно было перебороть себя и разговаривать с Чимином нормально, таким он казался маленьким, потерянным. Чимин взял кружку — руки тряслись, вода расплёскивалась. Он выпил почти залпом, ни разу не поморщившись, и поставил кружку на стол. — А теперь ложись, нужно попробовать поспать, — Хенджин заметил детский плед на кресле и поспешил его взять. — Я не усну, — покачал головой Чимин. — Ну, ты опробуй сначала, вдруг всё-таки уснёшь. А если нет, то встанешь, — уговаривал Хенджин. Чимин всё-таки лёг на диван, прямо в джинсах. Судорожно, с болью выдохнул и закрыл глаза. Хенджин, как смог, извернулся и коротко погладил его по голове. Смесь сработала, как и должна была: Чимин через пять минут задышал ровно. Сон сморил его, выключил, как свет. Хенджин постоял над ним, смотря на его бледное лицо, на поджатые губы, на руки, которые даже во сне были сжаты в кулаки, и вышел. Хенджин шёл домой медленно — ноги гудели, живот тянул вниз, ребёнок внутри проснулся и снова начал брыкаться. Улица была пуста. Все попрятались от этого дня и чужого горя. У калитки своего дома он увидел Чонгука. Тот вёл за руки Винни Пять, Шесть и Семь. Винни Шесть шмыгал носом, видимо, плакал, а Семь, наоборот, выглядел довольным и вертел головой по сторонам. Рюкзаки болтались на плечах, в одном из них что-то гремело. — Джисон позвонил. Сказал, что у вас… — он замолчал, не договорил, а только кивнул на дом Чимина. — Да. У нас… это, — коротко. Нечего было больше сказать. Минджэ отпустил руку Чонгука и бросился к Хенджину. — Папа! А мы смотрели мультики в садике! И ели! Так много, что я никогда больше не захочу есть! Хенджин присел на корточки, хотя было очень тяжело и больно, и обнял сына. — Молодец. Такой ты у меня молодец. — А дядя Чонгук сказал, что если мы будем хорошо себя вести, он научит меня играть на гитаре! И покатает на мотоцикле! Это правда, учитель Чон? Правда? Чонгук усмехнулся тому, как переключались между обращениями, и кивнул. — Обязательно, но надо хорошо себя вести. Договор! — Повезло тебе, у дяди Чонгука отличный мотоцикл. Идите в дом. Винни Пять, не стой столбом, догоняй братьев! Дети побежали в дом. Хенджин остался с Чонгуком. — Джисон сказал, что дети Чимина с ним. Он не знал, что им говорить. Сказал, что не умеет объяснять такие вещи. — Да хоть кто-то умеет такое объяснять детям! Ты вот умеешь? — Научен, — помолчав, ответил Чонгук. — Я всё-таки учился, должен же чего-то уметь. Я заберу их к себе. Пока. Побудут с Каем. А там… расскажу перед встречей с Чимином, надо их подготовить. — Спасибо, — Хенджин взял Чонгука за руку и сильно сжал. — Если бы мне пришлось, я бы умер, я вообще не знаю, как, это же дети и маленькие такие, как вот им… что папы… — Тихо, тихо, — Чонгук сжал его руку в ответ. — Хенджин, спокойно, ладно? Вот кому нельзя нервничать, так это тебе. В первую очередь. Ты уже очень много сделал. Иди домой, я зайду к Чимину, возьму детские вещи, а потом зайду за детьми. Тебе больше не нужно переживать, понимаешь? Ты не один, вы не одни. Всё будет… как-то будет. Нас много, мы всегда справляемся. Он ещё раз сильно сжал хенджиновы руки, развернулся и пошёл к дому Чимина. Хенджин остался один. Постоял. Посмотрел на небо. И пошёл домой. Дома прямо в коридоре он столкнулся с Айеном. Айену тогда было… двенадцать? Тринадцать? Хенджин сбился со счёта. Он всегда сбивался со счёта, когда дело касалось детей. Но Айен уже вытянулся, из-за чего казался совсем худым, чаще хмурился бровями, да и взгляд уже тогда заявлял: «Я слишком взрослый для этого дома». Хенджин вдруг обнял его. Крепко. И не хотел выпускать. — Папа! — Айен забрыкался, но будто вспомнил о ребёнке в животе, и замер. — Что ты делаешь?! Ты вообще чего такой! — У меня стресс. Не брыкайся, — попросил Хенджин. — А если кто увидит?! — зашипел сын. — Кто? Соседи? Они сами сейчас плачут. Айен перестал брыкаться. Стоял, терпел. — Дядя Джисон с нами оставался, — решил рассказать он, всё равно стоят. — Мы смотрели телевизор. Он показывал, как играть на гитаре. Сондже случайно струну порвал, но дядя Джисон не ругался. Сонхо с Мией танцевал, она такая смешная. Уён сердился на Сондже за струну больше всех и записывал бюджет испорченных вещей. — Хорошо. — Не хорошо. Плохо. Я согласен с Уёном, потому что струны дорогие. — Забей. Купим новые или Джисон сам купит. Плевать, главное, что все целы… и живы. Айен всё-таки отстранился, но Хенджин держал его за плечи. — Ты — самый лучший ребёнок. — Я знаю. — Не спорь. — И не собирался спорить. Айен внимательно посмотрел на папу, что-то прикинул и добавил: — Я уже доделал уроки, теперь младших заставлю учиться. А на тебе — Винни Шесть и Семь. Договор? Он протянул руку, чтобы Хёнджин отбил «пять». Они так делали в детстве, когда Айен чего-то очень не хотел. «Договор» был их волшебством. — Идёт, — несильно хлопнул его по руке Хёнджин. Айен кивнул и ушёл в свою комнату. Хенджин кое-как вылез из ставших узкими тапок. Теперь он был дома, он был не один. Домой Бан Чан вернулся уже глубокой ночью — измождённый, серый от усталости. Он замер на пороге кухни, устало потирая лицо ладонями. Хенджин сидел за столом в полумраке, баюкая в руках чашку с давно остывшим чаем. Глаза у него были опухшие и красные. — Ты почему не спишь? — негромко спросил Чан, проходя внутрь. — Время видел вообще? — Кое-что произошло, — глухо отозвался Хёнджин, не поднимая взгляда. — Ещё днём… Чан устало опустился на стул напротив мужа: — Что случилось? Хенджин выложил всё как есть — сухо, без лишних красок и подробностей, даже не притрагиваясь к зажигалке. Бан Чан замер, будто ему знатно прилетело под дых. — Юнги?.. — переспросил он, отказываясь верить. — Ну да, Юнги… — Да я… я же с ним буквально вчера в курилке разговаривал, — Чан растерянно уставился в стену. — Он ещё просил меня подменить его в грядущую пятницу, говорил, у них там с Чимином какие-то дела с детьми намечались… Хенджин промолчал, продолжая гипнотизировать свою чашку. — И как Чимин? — спросил Чан спустя долгую паузу. — В полном неадеквате, в шоке. Я его в больницу возил, торчал там с ним несколько часов, пока Минхо всё оформлял. Чан резко поднял на него глаза, и в его взгляде читался неподдельный ужас: — Ты?! Ты со своим животом попёрся в больницу?! — А кто, Чан? Ты на смене, Джисон судорожно машину искал по дворам… Кто-то же должен был быть с ним рядом, чтобы он там прямо не скончался! У него знаешь какое лицо было? Я такого никогда не видел… Он как будто после того звонка сам умер. Чан со стоном закрыл лицо ладонями: — Боже мой… Юнги… У него же дети совсем крохи… — Трое, — подтвердил Хенджин. В кухне снова воцарилась удушливая тишина. Наконец Хенджин тихо, едва слышно позвал: — Чан-и. — А? — Мне сегодня было так страшно, ты себе просто не представляешь, — Хенджин поднял на него полные слёз глаза. — Пока я сидел в этом проклятом коридоре, пока Чимин выл за дверью… я думал только о тебе. Вы же на одном заводе, Чан. Одними дорогами ходите. Юнги просто шёл на работу — и не дошёл. А ты ведь тоже ходишь туда каждый божий день… Я раньше никогда об этом не задумывался, представляешь? Вдруг бы ты опоздал сегодня на автобус? Вдруг решил бы срезать через пути? И у меня внутри всё просто заживо оборвалось. Слёзы хлынули из его глаз с новой силой, и Хенджин даже не пытался их вытирать. Чан тут же пересел ближе, крепко, до хруста костей обнимая своего омегу и утыкаясь носом в его шею. — Всё хорошо, слышишь? Я здесь, со мной всё в порядке, — шептал альфа. — А завтра? — И завтра тоже. — Ты не можешь мне этого гарантировать, — всхлипнул Хенджин. — Не могу, — честно признал Чан, сильнее прижимая его к себе. — Но я обещаю тебе быть в сто раз осторожнее. Обещаю. Хенджин лишь судорожно уткнулся ему в плечо. — Ты у меня сегодня настоящий герой, — тихо сказал Чан, гладя его по спине. — Ты хоть понимаешь это? — Да какой герой, просто съездил с соседом за компанию… — Нет, ты поехал туда на последних сроках. Переваливался, как утка, но поехал и держал его за руку, пока мир рушился. Другие бы на твоём месте испугались и дома закрылись, а ты не сбежал. Хенджин промолчал. — Что сейчас с детьми Чимина, кстати? — спросил Чан. — Днем с ними был Джисон, а потом Чонгук их к себе увел. Я завтра утром к нему зайду… проведать… И к Чимину тоже… Боже! Боже! Как мы справимся? — Справимся. Я с тобой пойду. Надо будет с похоронами помочь, Чанбин займется документами и полицией. Хенджин молча кивнул. — Бедный Чимин, — Чан тяжело вздохнул. — И Юнги… классный ведь мужик был. Хоть и молчаливый… Чинил все. — Да, он этот дом без конца латал, — согласился Хенджин. — Чимин теперь его, наверное, продаст к хренам. Или оставит… не знаю. — Ничего, поможем. — Поможем. Они ещё долго сидели в темноте кухни, слушая мерное сопение детей из комнат. Хенджин всё-таки нащупал в кармане зажигалку и привычно чиркнул. — Да брось ты эту игрушку, — мягко попросил Чан, накрывая его ладонь своей. — Не могу, она меня успокаивает. — Пойдём спать. — Я боюсь засыпать, Чан. — Это ещё почему? — А вдруг я проснусь утром — а тебя нет? Чан долго и нежно смотрел на него, а затем поднялся и протянул Хенджину руку: — Тогда я вообще не буду спать, пока ты окончательно не вырубишься. — А как же твоя смена? — Я же сказал — возьму отгул. Хенджин ухватился за его крепкую ладонь и тяжело поднялся на ноги. — Ты пойдёшь на похороны? — Обязательно. — И я, — Хёнджин слабо улыбнулся. — Куда нам деваться-то? Они медленно побрели в спальню, и дверь за ними тихо закрылась, оставив забытую зажигалку сиротливо лежать на кухонном столе. Феликс сидел на крыльце, сжимая кружку с остывшим чаем, и смотрел на Хенджина. Тот докурил сигарету, затушил её о край пепельницы и уставился в темнеющее небо. История закончилась. Слова кончились. Осталась только тишина — такая, какая бывает после долгого разговора, когда всё уже сказано, а переваривать ещё только предстоит. — Вот так все и было. Феликс замолчал. Он смотрел на Хенджина — на его узкие плечи, на старую футболку, на зажигалку, которую тот вертел в пальцах, на дым, который поднимался к небу, растворяясь в сумерках. И думал о том, что этот странный, саркастичный, уставший человек был готов рисковать собой, когда кто-то рядом нуждался в помощи. — Ты хороший, — сказал Феликс. — На самом деле. — Не говори никому, — ответил Хенджин. — Испорчу репутацию. — А что будет, если я скажу? — Скажу Винни шестому, что ты прячешь конфеты в карманах. Он тебя до смерти затрогает! Феликс засмеялся. Хенджин — нет. Но улыбнулся краем губ. Этого было достаточно. Из дома донёсся голос Айена: — Папа! Рири опять залезла на холодильник! — Сними её! — крикнул Хенджин, не оборачиваясь. — Она кусается! — Я тоже кусаюсь! Выбирай сам: она или я? — Папа! — Я сказал: выбирай! Феликс встал. — Мне, наверное, пора. — Пора, — согласился Хенджин. — Спокойной ночи, Феликс. И смотри под ноги. — Почему? — Мало ли. Камни. Калитки. Фламинго. Феликс ушел, наступила тишина, лишь отдалённый басистый ор Чанбина, который на своём участке в очередной раз воспитывал местных хулиганов, нарушал ее. Из темноты, словно призрак, выплыл Чимин. — Просвещаешь новеньких? — Ага, должны же они влиться в нашу компанию. У нас тут секретов нет. Как будто ты не в курсе про чуть не сгоревшую школу или почему Джисон и Минхо так и не развелись. — Спасибо тебе, — вдруг тихо произнёс Чимин и грустно улыбнулся. — Это ещё за какие заслуги? — За то, что тогда, в больнице, ты так и не отпустил мою руку. Хёнджин лишь иронично хмыкнул, поудобнее устраивая ноги на перилах: — Ну, я же сам ляпнул этим врачам, что мы близкие родственники? Пришлось соответствовать статусу, чтобы не погнали взашей. — Ты тогда был единственным, кто вообще не сбежал от моего воя. — Глубоко беременным омегам законы физики запрещают быстро бегать, Чимин-а, — лениво парировал Хёнджин. — Так что у меня просто не было выбора. — Какой же ты всё-таки придурок, Хван. — Знаю, дорожу этим статусом. Они снова замолчали, провожая взглядом чанбинову служебную машину. — Я до сих пор, если честно, поверить не могу, что ты с таким пузищем со мной в больницу потащился, — покачал головой Чимин. — Ты же еле передвигался. — Зато теперь нашей мелкой Рири есть что рассказать на ночь, — Хёнджин улыбнулся своим мыслям. — Она обожает эту байку. Говорит, папа возил её в животе и тряс, как мешок с картошкой. — Ну, она твоя дочь, — Чимин смахнул набежавшую слезу. — Наверняка вырастет и тоже бросится кого-нибудь спасать. — Не дай бог, — Хёнджин картинно перекрестился сигаретой. — Избавь меня высшие силы от второго спасателя. В этой многодетной семье должен быть только один официальный герой — и это, безусловно, я. Чимин лишь тихо рассмеялся, а над районом окончательно воцарилась спокойная, тёплая ночь.