Научи меня быть

Чонгук почти сбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, где-то на пятом пролёте его кроссовок заскользил по кафельному полу. Он едва не рухнул вниз, но успел ухватиться за перила — холодный металл обжёг ладонь, но он не почувствовал боли, потому что внутри всё горело таким сильным, таким всепоглощающим огнём, что он вообще перестал замечать что-либо, кроме бешеного стука сердца и одной единственной мысли, пульсирующей в висках: «найти, найти, найти». Телефон дрожал в руке — мелко, нервно, и Чонгук не мог понять, то ли это вибрация от звонков, которые он пропускал и сбрасывал, то ли просто дрожат его пальцы, отказываясь слушаться. На улице его обдало холодным, промозглым ветром, который тут же залез под расстёгнутую куртку, под тонкую футболку, заставив кожу покрыться мурашками, но Чонгук даже не заметил этого — он просто стоял на крыльце, оглядывал двор, будто Тэхён мог стоять где-то здесь, прислонившись к фонарному столбу или сидя на мокрой лавочке, но во дворе было пусто. Только редкие прохожие торопились по своим делам, и никто из них не был Тэхёном. Юнги подъехал быстро — слишком быстро, будто нарушал все мыслимые правила, будто ехал на красный, не глядя на повороты, лишь бы успеть. Чонгук услышал визг шин за секунду до того, как машина влетела во двор и резко затормозила у самого крыльца, сбрызнув грязным снегом его джинсы. Машина ещё не успела полностью остановиться, а Чонгук уже дернул дверцу и плюхнулся на сиденье, даже не закрыв её за собой, и только когда Юнги протянул руку и с силой захлопнул её с его стороны, Чонгук осознал, насколько сильно дрожат его руки. Юнги бросил на него один взгляд — быстрый, острый, режущий, — и его лицо, обычно такое спокойное и невозмутимое, вдруг стало жёстким, твёрдым, почти злым. Чонгук не видел себя в зеркале, но знал, как выглядит — бледный, с красными, воспалёнными глазами, с осунувшимся лицом. — Где он? — спросил Чонгук, и его голос сорвался, потому что в горле пересохло, и он почти не узнавал этот хриплый, сломанный звук. — Не знаю, — ответил Юнги, трогая машину с места. — Телефон? — Не отвечает. Я звонил несколько раз. — Чёрт. Я тоже ему звонил. Юнги выехал со двора, и на несколько минут в машине повисла такая тяжёлая тишина, что Чонгуку казалось, он слышит, как падают снежинки на капот. Город проплывал за окном — серый, холодный, чужой, и в этом городе где-то бродил Тэхён, один, замёрзший, напуганный, и Чонгук не мог его найти, не мог дотянуться, не мог обнять и сказать: «Я здесь, я не уйду, я никогда не уйду». Чонгук сидел, сгорбившись, прижав локти к коленям, и смотрел перед собой пустым, ничего не видящим взглядом. Он сжимал в руке конверт так сильно, что края бумаги врезались в кожу, оставляя красные полосы, но он не замечал боли — она была слишком маленькой по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Потом, не говоря ни слова, он медленно достал конверт, словно вытаскивал нож из собственной груди. — Вот. Юнги взял его одной рукой, не отрывая взгляда от дороги. Открыл, заглянул внутрь. В машине стало тихо. Очень тихо. Настолько, что Чонгук слышал, как работает поворотник — щёлк, щёлк, щёлк, каждый звук отдавался где-то в висках глухой, пульсирующей болью. Юнги просмотрел первую фотографию. Вторую. Третью. Его челюсть напряглась, желваки заходили под кожей, и он молча, очень медленно, будто боялся рассыпать, убрал фотографии обратно в конверт, положил его на колени и снова схватился за руль обеими руками — так сильно, что побелели костяшки. — Это сделал он? — спросил Юнги, и голос его был ровным, слишком ровным, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Да, — ответил Чонгук, и это короткое слово вместило в себя столько боли, что он почти задохнулся. — Хёнин? Чонгук кивнул, потому что не мог говорить. Не мог произносить это имя. Юнги несколько секунд ничего не говорил. Смотрел прямо перед собой, на дорогу, на снег, который всё падал и падал, укутывая город в белое, холодное одеяло. Потом произнёс — тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько стали, что Чонгук вздрогнул: — Если я его увижу, я убью его. — Юнги... — Нет. Даже не начинай. — Юнги сильнее сжал руль, и машина чуть вильнула в сторону, но он тут же выровнял её. — Кто вообще делает такое? Кто снимает человека на коленях? Кто хранит эти фотографии годами? Кто присылает их, чтобы сломать ему жизнь? Это не человек. Это мразь. Чистая, конченная мразь. Чонгук опустил голову, уставившись на свои руки, на побелевшие костяшки, на конверт, который лежал у него на коленях, как приговор, как свидетельство того, что Тэхён был один, когда всё это происходило. — Тэхён всё это время был один, — сказал он, голос его дрожал, и он не мог остановить эту дрожь, потому что внутри всё кипело, разрывалось на куски. — Он никому не рассказывал. Ни разу. Даже мне. Особенно мне. Он нёс это в себе. Один. Понимаешь?  Слова повисли между ними, тяжёлые, почти осязаемые. Потому что оба понимали — речь не про последние дни, а годы. Тэхён был один годами. А в это время в маленьком сквере, в нескольких километрах оттуда, Тэхён сидел на скамейке, не двигаясь, и смотрел на падающий снег. Ему казалось, что он превратился в одну из этих снежинок — маленькую, холодную, обречённую растаять, не оставив следа. Снег медленно падал на его плечи, оседал на волосах, таял от тепла кожи и превращался в холодные капли, которые стекали по шее за воротник, заставляя вздрагивать, но Тэхён даже не поёживался. Он давно перестал чувствовать руки, а ноги будто примёрзли к земле. Он не знал, сможет ли встать, если захочет. Перед ним была детская площадка. Какая-то девочка в розовой куртке, пухлая, неуклюжая, с двумя смешными хвостиками, торчащими в разные стороны, пыталась слепить снеговика. Получалось криво. Голова постоянно скатывалась, и девочка каждый раз ойкала и ставила её обратно. Снеговик становился всё толще и кривее, но девочка была счастлива — она смеялась, запыхавшись. Её смех разносился по пустынному скверу, такой звонкий, такой живой, такой далёкий от всего, что происходило внутри Тэхёна. Её отец стоял рядом, смеялся и говорил: — Нет-нет, так он будет похож на картошку. — Не будет! — Будет. — Нееет! Девочка топнула ногой, и снег взметнулся вверх маленьким облачком. Отец рассмеялся громче, подхватил её на руки и закружил, а девочка визжала от восторга. Тэхён смотрел на них и чувствовал странную, тянущую пустоту где-то в груди. Будто всё это происходило не рядом с ним, а по другую сторону толстого, непробиваемого стекла. Он видел их, но не слышал. Или слышал, но не мог заставить себя почувствовать то, что должен был чувствовать.  В кармане завибрировал телефон. Тэхён достал его медленно, нехотя, будто знал, что ничего хорошего там не увидит. Экран засветился, и он увидел имя: «Чонгук». Сердце болезненно сжалось, как будто кто-то сжал его в кулаке и с силой сдавил. Тэхён смотрел на это имя, на эти буквы, такие родные, такие знакомые, такие бесконечно далёкие сейчас, и не мог нажать кнопку ответа. Не мог услышать его голос. Не мог. Он не ответил. Потом пришло сообщение. «Я знаю, что ты ушёл не потому, что разлюбил меня». Тэхён замер. Пальцы, держащие телефон, задрожали. Ещё одно сообщение. «Я нашёл фотографии.»  Мир остановился. Нет. Нет. Нет. Нет. Телефон задрожал в руке — на этот раз от звонка. Чонгук звонил снова и снова. Воздух закончился. Его не было. Он пытался вдохнуть, но лёгкие не слушались, горло сжалось, и перед глазами поплыли чёрные точки. Он вскочил со скамейки — резко, неловко, едва не упав. Телефон выскользнул из онемевших пальцев, упал в снег и погас. Тэхён смотрел на него, на тёмный экран, и не мог заставить себя нагнуться и поднять его. — Нет… — выдохнул он, и голос прозвучал совсем тихо, почти беззвучно. Он сделал шаг назад. Потом ещё один и ещё. Ноги не слушались, подкашивались. Он двигался как робот — неуклюже, ломано, будто разучился ходить. Ему хотелось бежать. Куда угодно лишь бы не видеть этот телефон, не читать эти сообщения, не знать, что Чонгук теперь всё знает, что он видел фотографии, что он, наверное, смотрит на них сейчас и не может отвести взгляд, и внутри него всё переворачивается от отвращения, от жалости, от брезгливости. Он не заметил, как в кого-то врезался. Сначала он почувствовал ткань пальто — дорогую, мягкую, явно не из тех, что носят обычные люди. Потом — запах. Знакомый запах, от которого кровь стыла в жилах и встала дыбом каждая волосинка на теле. Дорогой парфюм с лёгкими древесными нотами, смешанный с холодом и снегом, и что-то ещё, что Тэхён не мог определить, но что заставляло его внутренности скручиваться в тугой, болезненный узел. Тэхён застыл. Медленно, очень медленно, словно в замедленной съёмке, он поднял голову. И внутри всё умерло. Хёнин стоял перед ним, будто вышел не из реальности, а из самого глубокого, самого страшного кошмара, который преследовал Тэхёна все эти годы. Он почти не изменился — может, стал чуть старше, чуть жёстче, чуть резче стали скулы, чуть глубже залегли тени под глазами, чуть холоднее стал взгляд. Но улыбка… улыбка осталась прежней. Та самая улыбка, от которой когда-то у Тэхёна подкашивались колени и он чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. А теперь от этой улыбки его тошнило — физически, до рези в горле, до спазма в желудке. Потому что Хёнин всегда улыбался именно так. Не когда был счастлив, а когда собирался причинить боль. Это была улыбка хищника, который наигрался с добычей и теперь хочет одного — смотреть, как она корчится у его ног. Чёрное пальто сидело идеально, как всегда — с иголочки, ни складки, ни пылинки. Волосы были аккуратно уложены, хотя на улице уже несколько часов шёл снег. Хёнин выглядел красиво. Слишком красиво. Именно это всегда пугало Тэхёна больше всего. Монстры не должны выглядеть так. Монстры должны быть страшными, отталкивающими, мерзкими. А Хёнин был красивым, ухоженным и дорогим. Он выглядел как человек, рядом с которым хочется быть. Тэхён знал правду. И правда заключалась в том, что Хёнин мог убить и улыбаться при этом. Мог сломать человека и спать спокойно. Мог смотреть в глаза и врать, врать, врать — в его взгляде не было бы и тени сомнения. — Здравствуй, Тэхён. Голос мягкий. Почти ласковый. Так говорят с любимыми. Так говорят с теми, по ком скучали долгие годы. Тэхён почувствовал, как тело перестаёт слушаться. Как мышцы деревенеют, как ноги становятся ватными, как сердце пропускает удар за ударом, а потом начинает биться где-то в горле, мешая дышать. — Не подходи ко мне, — сказал он. Голос дрожал. Тэхён ненавидел эту дрожь, ненавидел себя за то, что не может говорить твёрдо, что не может прогнать его, что всё ещё боится, что всё ещё испуганный мальчик на коленях, который умолял и плакал. — А ты всё так же дрожишь, — сказал Хёнин, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовольствие. — Уйди. Хёнин не двинулся. Он стоял, смотрел на Тэхёна, и его улыбка становилась всё шире, всё холоднее, всё опаснее. — Ты не уйдёшь, Тэхён. Ты никуда не уйдёшь. Ты думал, что спрячешься? От меня не прячутся. Он сделал шаг вперёд. Тэхён отступил. — Я знаю всё о твоём Чонгуке. Где он работает, где живут его родители, где его сестра, как зовут его племянника. Тэхён побледнел. — Если ты не вернёшься ко мне, я уничтожу его. Я уничтожу его семью. Я уничтожу всё, что ему дорого. И ты будешь знать, что это из-за тебя. — Не смей, — прошептал Тэхён. — Не смей трогать его. — А что ты сделаешь? — Хёнин наклонил голову, разглядывая его, как насекомое под микроскопом. — Ты слабый, Тэхён. Ты всегда был слабым. Ты не сможешь защитить его. Ты не сможешь защитить даже себя. — Я найду способ. — Какой? — Хёнин усмехнулся. — Снова сбежишь? Снова спрячешься? Снова будешь плакать по ночам, как тогда? Тэхён сжал кулаки. — Я не вернусь к тебе никогда. — Посмотрим, — сказал Хёнин. Он подошёл ближе. Тэхён хотел отступить, но его спина упёрлась в дерево — он не заметил, как оказался у старого дуба, который рос в центре сквера. Ловушка. Хёнин загнал его в ловушку, и Тэхён не знал, как выбраться. — Ты мой, Тэхён. Ты всегда был моим и всегда будешь. Хёнин поднял руку, чтобы коснуться его лица. И в этот момент за его спиной резко хлопнула дверь машины. — Отойди от него. Голос Чонгука был низким, напряжённым, почти рычащим. В нём не было ни капли той мягкости, которой он говорил с Тэхёном по утрам. Не было нежности и тепла. Только холодная, стальная решимость. Хёнин медленно повернулся. Улыбка не исчезла с его лица — она стала шире. — А вот и тот самый Чонгук, — сказал он. — Пришёл спасать своего принца? — Я сказал: отойди от него, — повторил Чонгук, делая шаг вперёд. Он был в нескольких метрах от них, и Тэхён видел, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки, как тяжело вздымается грудь. Он бежал, чтобы не дать Хёнину снова сломать Тэхёна. — Или что? — Хёнин не двинулся. — Ты ударишь меня? Ты, дизайнер интерьеров, который рисует уютные комнатки и подбирает обои? — Ты не знаешь, на что я способен, — сказал Чонгук, и в его голосе прозвучало что-то такое, от чего даже Хёнин на секунду замер. Потом он рассмеялся — тихо, почти нежно. — Забавный. Мне нравится твой запал. Он сделал шаг назад и посмотрел на Тэхёна. — Ты нашёл хорошую игрушку. Но помни: игрушки ломаются. И я умею ломать. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Чонгук рванул вперёд, но Тэхён схватил его за руку. — Не надо, — прошептал он. — Пожалуйста. Не надо. — Он не может просто так уйти, — Чонгук смотрел вслед Хёнину, и в его глазах горела такая ярость, что Тэхён испугался. — Пожалуйста, — повторил Тэхён. — Пожалуйста, не надо. Чонгук посмотрел на него. На его бледное лицо, на дрожащие губы, на глаза, полные слёз. И ярость начала утихать, сменяясь чем-то другим — болью, отчаянием, любовью. — Хорошо, — сказал он, обнимая Тэхёна и прижимая к себе. — Хорошо. Я не пойду. Я останусь здесь с тобой. Тэхён уткнулся лицом ему в грудь и заплакал — наконец-то, впервые за долгое время, громко, беззвучно, как ребёнок, который устал бояться. Чонгук держал его, гладил по голове, шептал какие-то слова, которых Тэхён не слышал, но которые чувствовал всем телом. — Я не отпущу, — повторял Чонгук. — Я не отпущу никогда. Снег падал на них, укутывая в белое, холодное одеяло. А они стояли, обнявшись, и не замечали ни холода, ни времени, никого вокруг. Потому что в этом мире, в эту секунду, существовали только они двое. Но оба знали — Хёнин не сдался. Он просто ушёл от лишних глаз, но обещает вернуться.