Научи меня быть

Тэхён всё стоял, вцепившись в руку Чонгука так сильно, что, наверное, оставлял синяки, но не мог разжать пальцы, потому что боялся, что если отпустит — упадёт. Чонгук не отнимал руку. Не говорил: «Всё хорошо». Не пытался его обнять. Он просто стоял рядом, такой же бледный. Смотрел вслед Хёнину, и в его глазах не было страха — была холодная, тяжёлая злость, которую Тэхён никогда раньше не видел. От этого становилось ещё страшнее, потому что Тэхён знал: эта злость не пройдёт, когда Хёнин скроется за углом. Она останется. Будет жить в Чонгуке, кипеть, искать выход, и однажды выплеснется. Тэхён не знал, сможет ли это остановить. Юнги подошёл первым. Он вообще подходил всегда, когда нужно было, — бесшумно, незаметно, как кот, который появляется из ниоткуда и просто садится рядом, не задавая вопросов. — Поехали, — сказал он. Его голос был ровным, почти обыденным, будто они не стояли в парке, где несколько минут назад Тэхёну угрожали, будто ничего не случилось. — Холодно и снег усиливается. Чонгук не ответил. Он посмотрел на Тэхёна, и только тогда его лицо немного смягчилось, только тогда в глазах появилось что-то живое, что-то тёплое, что-то, что принадлежало только им двоим. — Поехали, — повторил Чонгук, и это было не предложение, а просьба. Тэхён кивнул, потому что не мог говорить. Горло сдавило, и он боялся, что если откроет рот, то закричит или заплачет, а плакать здесь, в этом парке, где ещё витал запах дорогого парфюма Хёнина, было нельзя. Потому что если он заплачет, значит, Хёнин победил. Значит, он всё ещё может сделать ему больно. Они пошли к машине. Юнги открыл заднюю дверь. Тэхён сел и только тогда понял, как сильно замёрз. Пальцы не слушались, ноги дрожали, холод пробирал до костей, хотя в машине было тепло. Чонгук сел рядом, не спрашивая разрешения, и взял его за руку — просто взял, переплёл их пальцы, и это тепло было единственным, что удерживало Тэхёна на земле. Юнги сел за руль, завёл двигатель, и машина медленно выехала из парка. В салоне было тихо. Очень тихо. Только шуршали шины по снегу, только иногда включались дворники, смахивая капли с лобового стекла. Тэхён смотрел в окно на проплывающие мимо фонари, на снег, который падал и падал, укутывая город в белое, холодное одеяло, и чувствовал, как его тело постепенно перестаёт дрожать. Не потому, что страх прошёл, а потому, что сил на страх больше не осталось. Чонгук всю дорогу молчал и Тэхён был благодарен ему за это. Потому что если бы Чонгук начал говорить, если бы начал задавать вопросы или, хуже того, утешать, Тэхён бы сломался. Молчание позволяло просто быть. Юнги остановил машину у их подъезда. Не спросил, нужна ли помощь. Не сказал «звоните, если что». Просто посмотрел на Чонгука в зеркало заднего вида. Чонгук кивнул, и этого было достаточно. Они понимали друг друга без слов. Тэхён вышел из машины. Снег тут же начал таять на его лице, смешиваясь со слезами, которых он не замечал. Чонгук обошёл машину, взял его за руку, и они пошли к подъезду. В лифте они не говорили. Чонгук прислонился к стене, закрыл глаза, и Тэхён увидел, как он устал. Не просто устал, а вымотан до костей. Дверь квартиры щёлкнула замком, и они вошли. Чонгук снял куртку, повесил её на крючок, помог Тэхёну снять его пальто — пальцы не слушались, пуговицы не поддавались, и Чонгук терпеливо, молча, расстегнул каждую, не говоря ни слова. Потом взял его за руку и повёл в гостиную. — Садись, — сказал он, усаживая Тэхёна на диван. — Я сделаю чай. Тэхён кивнул и остался один. Он сидел, укутавшись в плед, который Чонгук накинул ему на плечи, и смотрел в одну точку — на оранжевый ковёр, на книгу, забытую на журнальном столике, на кружку, оставленную со вчерашнего дня. Всё было на своих местах. Всё было так же, как вчера. Но он чувствовал себя чужим в этом доме, будто вернулся не домой, а в чужую квартиру, где ничего ему не принадлежит. Чонгук ходил по кухне уже минут десять. Тэхён слышал, как он открывает холодильник, закрывает, снова открывает. Как достаёт продукты, кладёт обратно. Как гремит посудой. Как тяжело вздыхает. Он явно нервничал. Очень нервничал. Тэхён знал почему. Потому что Чонгук не умел быть беспомощным. Он привык что-то делать, решать, действовать. А сейчас не мог ничего. Не мог защитить. Не мог исправить. Не мог сделать так, чтобы Хёнин исчез навсегда. — Чонгук, — позвал Тэхён, и его голос прозвучал тихо, почти неслышно. Чонгук обернулся. — Мм? — Что ты делаешь? Чонгук посмотрел на него несколько секунд. В его глазах была такая усталость, такая боль, что Тэхёну захотелось подойти и обнять его, но он не мог пошевелиться. Тело не слушалось. — Пытаюсь не думать о том, что чуть не потерял тебя, — ответил Чонгук, и его голос дрогнул. Тэхён почувствовал, как сердце болезненно сжалось. Потому что впервые за всё это время он понял одну страшную вещь: он ушёл, чтобы защитить Чонгука, но всё равно привёл Хёнина прямо к нему. Его уход ничего не решил. Его жертва ничего не изменила. Хёнин всё равно нашёл их. Всё равно увидел. Всё равно сделал больно. Чонгук поставил перед ним кружку чая. — Осторожно. Горячий. Тэхён перевёл взгляд вниз. От кружки поднимался пар. Чонгук специально положил туда мёд и дольку лимона.  — Спасибо, — тихо сказал он. Чонгук ничего не ответил. Сел рядом. Очень близко, но не касаясь. Почему-то именно это ломало Тэхёна сильнее всего. Потому что Чонгук не тянул его к себе. Не обнимал. Не заставлял говорить. Он просто сидел рядом и ждал. Тишина растянулась. За окном проехала машина. Где-то сверху громко засмеялись соседи. Тикали часы на стене. Тэхён смотрел в чай. Чонгук смотрел на него. И в этом взгляде было столько всего — и любовь, и боль, и страх, и надежда, — что Тэхён не выдержал. Он опустил голову ещё ниже. Пальцы крепче сжали кружку, и только сейчас он понял, что чай давно остыл. Он даже не сделал ни одного глотка. Просто сидел, сжимал тёплую керамику и не мог заставить себя поднести её к губам. Чонгук сидел рядом и ждал. От этого становилось только тяжелее. Потому что Тэхён понимал: сейчас он снова может соврать. Может сказать: «Всё нормально». Может улыбнуться. Может снова спрятаться. Но сил больше не было. — Это началось в Пусане, — тихо сказал он. Чонгук нахмурился. — В Пусане? Тэхён кивнул. Он смотрел куда-то в пол. Куда угодно, только не в глаза Чонгуку. — Сначала было одно сообщение. — Он сглотнул. — Потом ещё одно. И ещё. И ещё. — Голос становился всё тише, словно каждое слово давалось с усилием, словно он вытаскивал их из глубины, где они лежали запертыми долгие годы. — Он писал постоянно. Перед глазами вдруг вспыхнул экран телефона. Тэхён почувствовал, как холод пробежал по спине. Даже сейчас просто вспоминая. — Я не понимал, откуда он знает. Чонгук напрягся рядом. Тэхён это почувствовал всем телом — как напряжение передалось от него, как мышцы его плеч стали каменными, как сжались кулаки, лежащие на коленях. — Потом он начал писать вещи, которые не мог знать. Тэхён наконец поднял взгляд. Глаза были полны страха. Того самого страха, который уже несколько недель жил внутри него, разъедал изнутри, не давал спать, есть, дышать. — Он знал, что мы ели. Знал, куда мы ходили. Знал, когда ты выходил из комнаты. — Губы дрогнули. — Он знал всё, Чонгук. Всё. Чонгук резко поднял голову. — Что?.. — Его голос сорвался, и он не стал его сдерживать. — Я не знал, видел ли он нас, — продолжил Тэхён, и его голос дрожал, и он не мог остановить эту дрожь. — Или просто пугал меня. Я не знал. Я уже ничего не понимал. — Он опустил лицо в ладони. — Я начал бояться каждого человека. Каждого звонка. Каждого уведомления. Я боялся, что он появится в любую минуту. Что он приедет. Что он сделает что-то с тобой. — А потом пришли фотографии. Тишина в квартире вдруг стала тяжёлой. Настолько тяжёлой, что будто давила на грудную клетку, не давала вздохнуть. Чонгук ничего не говорил. Вообще ничего. Он просто сидел, смотрел перед собой пустым, ничего не видящим взглядом, и Тэхён не знал, о чём он думает. Боится? Злится? Ненавидит его? Тэхён медленно убрал руки от лица и замер. Потому что увидел выражение лица Чонгука. Не злость. Не жалость. Нет. Хуже. Чонгук был бледным. Очень бледным. Таким бледным, что губы сливались с кожей, а под глазами залегли тени, которых не было ещё утром. Его челюсть была сжата так сильно, что на скулах вздулись желваки, и он смотрел куда-то перед собой, в одну точку, будто пытался разглядеть что-то, что видел только он. А потом очень тихо сказал: — Он следил за нами. Не вопрос. Не предположение. Факт. Произнесённый таким тоном, от которого у Тэхёна побежали мурашки по спине. — Чонгук… — Он был рядом, — продолжал Чонгук, и голос его был ровным, слишком ровным, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — В Пусане. Он был рядом и видел всё. — Чонгук, пожалуйста… — Он знает, где живут мои родители. Он знает, где живёт моя сестра. Он знает, как зовут моего племянника. — Чонгук повернулся к нему, и в его глазах Тэхён увидел то, чего боялся больше всего — не гнев, не отчаяние, а страх. Настоящий, животный страх, который не прячется за маской храбрости. — Он может прийти к ним, Тэхён. Он может… — Не может, — перебил Тэхён, и его голос дрожал. Он ненавидел эту дрожь, ненавидел себя за то, что не может говорить твёрдо, что не может дать обещание, в котором сам не уверен. — Я не позволю. — Как? — Чонгук посмотрел на него, и в его взгляде было столько боли, столько бессилия, что Тэхён не выдержал. — Как ты не позволишь, Тэхён? Ты не можешь даже выйти на улицу без того, чтобы не бояться. , он чувствовал себя почти в безопасности. И этого было достаточно, чтобы не сойти с ума. Тэхён не шевелился. Вообще. Он просто смотрел на телефон так, будто тот мог взорваться в любую секунду, будто от его взгляда зависело, случится это или нет. Пальцы, вцепившиеся в плед, побелели — ткань смялась под ними, натянулась, и Тэхён чувствовал, как нити впиваются в кожу, но не мог разжать руки. Не мог пошевелиться. Не мог дышать. Короткая вибрация. Потом ещё одна и ещё. Тихий звук уведомлений — тот самый, который раньше означал сообщение от Чонгука или напоминание о встрече, — теперь казался оглушительным. Будто кто-то бил молотком прямо по нервам, по позвоночнику, по костям, по каждой клетке, которая ещё умела чувствовать. Чонгук потянулся к столу первым. — Не надо, — выдохнул Тэхён слишком резко. Чонгук остановился. Медленно перевёл взгляд на него. В его глазах не было раздражения, не было нетерпения — только что-то тяжёлое, вязкое, что Тэхён не мог прочитать. Тревога? Страх? Или то самое, что появляется, когда понимаешь: ты не можешь защитить человека, потому что он сам не даёт себя защитить. Тэхён сидел, вцепившись пальцами в плед так сильно, что ткань смялась в ладонях, и, кажется, ещё немного — и она порвётся. Лицо побледнело ещё сильнее, сделалось почти прозрачным, как бумага, на которой уже ничего не напишешь. — Тэхён… — голос Чонгука был тихим, осторожным, будто он боялся, что любое резкое слово или движение сломает то, что и так держалось на соплях. — Не открывай. Голос дрогнул. На самой высокой ноте. Как струна, которая вот-вот лопнет. — Пожалуйста. Тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. За окном всё так же падал снег, беззвучно, мягко, и эта тишина была даже страшнее, чем крик. Потому что в ней было ожидание. Потому что в ней Тэхён слышал своё сердце — слишком громкое, слишком быстрое, слишком живое. Чонгук смотрел на него несколько секунд. А потом тихо спросил: — Это он? Тэхён не ответил, но и не нужно было. Ответ был написан у него на лице — в побелевших губах, в расширенных зрачках, в том, как он вжался в спинку дивана, будто пытался стать маленьким, незаметным, исчезнуть. Чонгук медленно взял телефон. Экран всё ещё светился — холодным, белым, безжалостным светом. Тэхён зажмурился. Он не хотел. Не хотел видеть выражение лица Чонгука в тот момент, когда он прочитает. Не хотел видеть момент, когда всё изменится. Когда Чонгук наконец поймёт, во что ввязался. Когда страх перекроет любовь. Потому что где-то глубоко внутри всё ещё жил тот старый страх — тот, который Хёнин вбил в него. «Сейчас он посмотрит. Сейчас ему станет противно. Сейчас он уйдёт. Сейчас ты останешься один. Как и должен быть.» Он услышал, как Чонгук открыл сообщение. Тишина. Одна секунда. Две. Три. Слишком долго. Тэхён медленно открыл глаза. Чонгук сидел неподвижно. Его лицо вдруг стало каким-то пустым — не злым, не испуганным, а просто пустым, будто внутри него выключили свет. И от этого стало страшнее, чем если бы он закричал, ударил кулаком по столу, выругался. Он молча протянул телефон. Тэхён посмотрел на экран и почувствовал, как из лёгких исчез воздух. «Ты правда думал, что я закончил?» Ниже фотография. Свежая. Совсем свежая. Сделанная сегодня. В этом самом сквере, где они стояли несколько часов назад. Тэхён сидел на скамейке, опустив голову, сгорбившись, и в его позе было столько отчаяния, столько безнадёжности, что он не сразу понял — это он. А в нескольких метрах от него, на заднем плане, размытая фигура Чонгука, бегущего к нему. Чонгук выглядел на фотографии как человек, который пытается спасти. А Тэхён — как тот, кто уже не верит, что его можно спасти. Руки задрожали. Мелко, противно, неудержимо. Нет. Нет. Нет. Он начал листать ниже. Ещё сообщение. «Ты красиво смотришься рядом с ним.» Ещё. «Интересно, как долго он будет рядом?» Ещё. «Я ведь предупреждал. Ты моя вещь, Тэхён. Вещи не перестают быть вещами, даже если их трогает кто-то другой.» Телефон выскользнул из рук Тэхёна и с глухим, каким-то обречённым стуком упал на диван, отскочил и замер экраном вверх, продолжая светиться, продолжая напоминать о себе. Тэхён перестал слышать комнату. Перестал слышать Чонгука, который что-то говорил — он видел, как шевелятся его губы, но звук не доходил до сознания, застревал где-то на подступах, разбивался о глухую, пульсирующую стену паники. В ушах появился неприятный звон — сначала тихий, далёкий, а потом всё громче, настойчивее, будто кто-то включил сирену прямо в голове. Тэхён резко поднялся. Плед сполз с плеч, упал на пол, но он не заметил. Ноги не слушались, и он покачнулся, но чудом удержался на месте. — Он следил. — Голос был чужим. Совсем чужим. Хриплым, сломанным, каким он сам себя не узнавал. — Он следил за нами в моменте. Всё это время. Он видел нас. Он фотографировал. Он… — Тэхён… — Чонгук тоже встал, протянул к нему руку, но Тэхён отшатнулся, и в этом движении было столько страха, что Чонгук замер на месте, не зная, как приблизиться, не причинив ещё больше боли. — Он следил! Теперь это был уже не шёпот — крик. Сорванный, отчаянный, полный той самой паники, которая копилась внутри неделями, месяцами, годами. — Он всё это время был рядом! Я говорил тебе! — Тэхён посмотрел на Чонгука, и его глаза — красные, влажные, безумные — горели. — Я говорил, что мне нужно было уйти! Нужно было просто исчезнуть! Забрать вещи, уехать, спрятаться — не важно куда, не важно как, лишь бы он не нашёл! Но ты не послушал и приехал! Теперь он знает всё! — Не надо— — Он знает, где мы живём! Знает про твою семью! Знает про твою студию! Он знает, как зовут твоего племянника, Чонгук! Твоего племянника! — Тэхён схватился за голову, запустил пальцы в волосы, потянул. — Он может прийти к ним! Он может сделать им больно! Из-за меня! Всё из-за меня! Дыхание сорвалось, разбилось на мелкие, неровные осколки. — Тэхён! — Чонгук схватил его за плечи. Не резко — но уверенно. Так, чтобы нельзя было вырваться. Так, чтобы пришлось остановиться. Так, чтобы пришлось посмотреть. Тэхён замолчал. Не потому, что захотел. Потому что тело перестало слушаться. Потому что внутри будто что-то оборвалось, и крик застрял где-то в горле, превратившись в беззвучный, судорожный всхлип. — Посмотри на меня, — сказал Чонгук.  Тэхён не мог. Он смотрел куда угодно — на пол, на стену, на оранжевый ковёр, который когда-то казался ему символом новой жизни, а теперь был просто пятном цвета, неспособным ни спасти, ни защитить. — Посмотри, — повторил Чонгук. Тэхён поднял взгляд. Чонгук смотрел прямо ему в глаза. И в его глазах не было страха. Только решимость. Та самая, которая держала его на плаву всё это время. Та самая, которая заставляла его верить, что они справятся, даже когда Тэхён уже сдался. — Послушай меня внимательно, — сказал Чонгук, и каждое слово было чётким, ясным, как удар метронома. — Ты больше не один. У Тэхёна дрогнули губы снова. — Чонгук… — Нет. — Чонгук осторожно коснулся его щеки — пальцы были холодными, но это прикосновение обжигало. — Не перебивай. Всё это время ты пытался бороться один. Ты прятал фотографии, скрывал сообщения, уходил, чтобы защитить меня. Но это не сработало. Понимаешь? Не сработало. Потому что это не твоя вина. Это не твоя борьба. Это наша. Тэхён почувствовал, как глаза начинают жечь. Слёзы подступили к горлу, и он не мог их проглотить, не мог сдержать, не мог сделать вид, что их нет. — Всё, — прошептал Чонгук. — Всё это время закончилось. И вдруг — новая вибрация. Короткая. Резкая. Как удар током. Телефон, лежащий на диване, снова ожил. Тэхён вздрогнул так сильно, что Чонгук почувствовал это всем телом. На экране появилось новое сообщение. Всего одно. «Посмотри под дверь.» Тэхён замер. Воздух кончился. Сердце остановилось. А потом забилось с такой силой, что он услышал его в ушах, в висках, в кончиках пальцев. Он медленно, очень медленно, будто во сне, повернул голову к входной двери. Чонгук тоже смотрел туда. Они оба смотрели и не двигались. Чонгук медленно опустил взгляд на телефон. Потом посмотрел на Тэхёна — долго, внимательно, словно пытался прочитать что-то у него на лице, что-то, чего Тэхён сам не мог выразить словами. Потом перевёл взгляд в сторону прихожей — туда, где за тонкой деревянной дверью начинался чужой, холодный, враждебный мир. Впервые за весь вечер Тэхён увидел, как у него напряглась челюсть. — Нет, — сказал Чонгук. Тэхён посмотрел на него, не понимая. — Что?.. — Ты не пойдёшь. — Чонгук— — Нет. Он произнёс это так спокойно, что у Тэхёна внутри всё сжалось. Потому что спокойствие Чонгука всегда было страшнее крика. Он мог кричать, ругаться, возмущаться — и Тэхён знал бы, что делать. Это молчаливое, стальное спокойствие пугало до дрожи в коленях, потому что оно означало: Чонгук принял решение. И его не переубедить. Чонгук уже шёл к прихожей. Медленно, но неотвратимо. Как человек, который идёт навстречу неизбежному, потому что знает: отсидеться не получится. — Чонгук! Тэхён почти вскочил с дивана — плед упал на пол, чай в кружке расплескался, оставив на столе тёмное пятно. Потому что внутри вдруг поднялась паника — такая густая, такая удушающая, что он не мог дышать, не мог думать, не мог ничего, кроме как броситься следом. Нет. Нет. Только не один. Только не туда. Он догнал его за несколько шагов. Схватил за рукав. Пальцы дрожали — мелко, противно, неудержимо. — Не надо. — Голос сорвался, разбился на осколки. — Пожалуйста. Чонгук остановился. Обернулся, и сердце Тэхёна болезненно сжалось. Потому что он выглядел уставшим. Как будто за эти сутки прожил несколько месяцев. Под глазами залегли тени — глубокие, фиолетовые, почти чёрные. Плечи опустились, и в этой опущенной линии было столько отчаяния, что Тэхён едва сдерживал слёзы. Но когда Чонгук посмотрел на Тэхёна, его взгляд сразу смягчился. Не исчезла злость — нет, она никуда не делась, она всё ещё жила где-то внутри, тяжело ворочалась, искала выход. Но для Тэхёна у него всегда находилась нежность. Даже сейчас. Даже когда мир рушился на куски. — Эй. — Он осторожно коснулся его руки — пальцы были холодными, но это прикосновение обжигало. — Я просто посмотрю. — А если он там? — Тэхён услышал собственный голос — тихий, сломанный, почти детский. Он ненавидел этот голос, ненавидел себя за то, что не может говорить твёрдо, что не может быть сильным, что рассыпается при первой же угрозе. Тэхён почувствовал, как его голос становится ещё тише, почти шёпотом: — А если он специально… — Тэхён. — Чонгук медленно переплёл их пальцы. Его рука была тёплой. — Я никуда не исчезну за эти пять секунд. И почему-то именно эти слова ударили сильнее всего. Потому что несколько дней назад он сам ушёл. Сам исчез. Сам оставил записку на столе в прихожей, рядом с ключами. Сам решил, что так будет лучше. Сам выбрал боль Чонгука вместо его смерти. Тэхён опустил глаза. Стыд обжёг щёки, поднялся к вискам, заставил сердце биться ещё быстрее. — Прости… Чонгук тяжело выдохнул. Потом наклонился и осторожно коснулся лбом его лба. Кожа к коже. Тепло к теплу. Дыхание к дыханию. — Потом. — Тихо. Почти неслышно. — Извиняться будешь потом. Они подошли к двери вместе. Не отпуская рук. Тэхён слышал, как грохочет сердце — его собственное, бешеное, паническое. Слышал, как шумит кровь в ушах, как скрипят половицы под ногами, как где-то в квартире капает вода из неплотно закрытого крана. Чонгук медленно наклонился. Осторожно, будто боялся, что там, внизу, может быть что-то живое и опасное, что может укусить или взорваться. Тэхён зажмурился. Не хотел смотреть. Не хотел видеть, что там. Не хотел знать. Чонгук посмотрел вниз и замер. Тэхён открыл глаза. Под дверью действительно что-то лежало. Белый конверт. Точно такой же, как те, что приходили раньше. Та же плотная бумага, тот же размер, та же пугающая безликость. Ни имени отправителя, ни обратного адреса — только их адрес и имя получателя, написанные аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Тэхён почувствовал, как из груди резко выбило воздух. Только не снова. Не сегодня. Не после всего. Чонгук поднял конверт — медленно, осторожно, словно тот мог взорваться у него в руках. Повертел в разные стороны. И Тэхён заметил, как напряглись его пальцы, как побелели костяшки. На лицевой стороне было написано всего два слова. «Для Чонгука.» И в этот момент Тэхён перестал дышать. Потому что это было хуже. Намного хуже. До сих пор Хёнин приходил за ним. Преследовал его. Писал ему. Угрожал ему. Тэхён был мишенью, целью, центром этой охоты. А теперь… теперь Хёнин пришёл за Чонгуком. — Чонгук, — голос Тэхёна сорвался на шепот. — Пожалуйста… Чонгук смотрел на конверт несколько секунд. Тэхён стоял рядом и чувствовал, как внутри всё медленно проваливается куда-то вниз. Как земля уходит из-под ног. Как реальность становится зыбкой, непрочной, почти сюрреалистичной. Потому что он уже знал. Знал это чувство. Знал этот белый конверт. Знал этот аккуратный, почти идеальный почерк. Тэхён слишком хорошо знал правду. Он резко схватил Чонгука за запястье — так сильно, что ногти впились в кожу, оставляя белые полумесяцы. Пальцы дрожали, но он не мог их разжать, не мог ослабить хватку, не мог позволить Чонгуку открыть этот конверт. — Не открывай. Чонгук перевёл на него взгляд. В его глазах не было удивления — только усталость и ещё что-то, что Тэхён не мог прочитать. Может быть, понимание. Может быть, принятие. — Тэхён— — Не надо. — Голос дрогнул. Тэхён ненавидел эту дрожь, ненавидел себя за то, что не может говорить твёрдо, что рассыпается, как карточный домик, при первом же порыве ветра. — Пожалуйста. Пальцы сжались сильнее. Под ними запульсировала жилка. — Выброси его. Сожги. Не читай. Пожалуйста, Чонгук, прошу тебя. — Эй… Чонгук осторожно накрыл его руку своей — не пытаясь убрать, не пытаясь освободиться. Просто накрыл, давая понять: «Я здесь, я рядом, я не уйду». — Посмотри на меня. Тэхён не хотел. Правда не хотел. Потому что боялся увидеть в его глазах то, что видел в зеркале последние несколько дней — страх, отчаяние, сомнение, но он посмотрел и сразу пожалел. В глазах Чонгука была боль. Не за себя — за него. Такая глубокая, такая тяжёлая, такая бесконечная, что у Тэхёна перехватило дыхание. Чонгук не боялся Хёнина. Он боялся за Тэхёна. За то, что этот кошмар никогда не закончится. За то, что Тэхён снова сломается. За то, что он не сможет его защитить. — Он уже залез к нам в дом, Тэхён. — Чонгук говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало тяжестью на плечи. — Он уже здесь. Конверт под дверью — это не угроза. Это сообщение. Он хочет, чтобы мы знали: он может прийти в любой момент. Он может стоять за этой дверью прямо сейчас. Мы не знаем и это самое страшное. Тэхён почувствовал, как внутри всё сжалось. Потому что Чонгук был прав. Если Хёнин смог оставить конверт прямо под дверью — в их доме, в их подъезде, в нескольких шагах от их спальни, — значит, он стоял здесь. Совсем недавно. На этой самой лестничной площадке, может быть, прижимался ухом к двери, слушая их голоса. Может быть, улыбался, когда Тэхён плакал. Может быть, ждал, когда они откроют. Тэхёна затошнило. Желудок скрутило, и он с трудом сглотнул подступившую к горлу горечь. — Нет… — Он сделал шаг назад, споткнулся о край ковра, едва не упал. — Нет, нет… Чонгук сразу подошёл ближе — оказался рядом, прежде чем Тэхён успел отстраниться. — Он был здесь, — голос становился всё тише, всё безнадёжнее. — Он стоял за дверью. Пока мы… пока я плакал… он слышал… Перед глазами вдруг вспыхнуло. Тёмный коридор. Тихие шаги. Скрип половиц. Поворот ключа. Голос за спиной: «Ты ведь не думал, что сможешь спрятаться, Тэхён? От меня не прячутся». — Тэхён! Тёплые ладони легли на его лицо — не резко, но уверенно. Пальцы пахли кофе и чем-то ещё, что Тэхён не мог определить, но что было таким родным, таким близким, таким бесконечно далёким от холодного, дорогого парфюма Хёнина. Реальность вернулась резко — как удар, как обжигающий глоток ледяной воды. Перед ним был Чонгук. Не Хёнин. Чонгук. С его взъерошенными волосами, с тёмными кругами под глазами, с любовью, которая не меркла, даже когда мир рушился. — Посмотри на меня. Тэхён тяжело дышал — рвано, шумно, почти с хрипом. — Это я. Я здесь. Слышишь? Тэхён медленно кивнул. Он не мог говорить. Горло сжалось так сильно, что любое слово превратилось бы в крик или в плач. Чонгук несколько секунд смотрел ему в глаза — проверял, вернулся ли он, здесь ли, слышит ли. Потом осторожно разжал его пальцы на своём рукаве — по одному, не торопясь, будто боялся, что Тэхён снова упадёт в бездну паники и открыл конверт.  Тэхён зажмурился. Он не хотел. Не хотел снова видеть фотографии — те, на которых он стоял на коленях, со связанными руками, с заклеенным ртом, с глазами, полными слёз и страха. Не хотел видеть, как меняется лицо Чонгука — как бледнеет, как твердеет, как закрывается. Не хотел видеть момент, когда любовь пересилит отвращение или, хуже, отвращение пересилит любовь. Тишина. Тэхён медленно открыл глаза. И сразу понял: что-то было не так. Чонгук не выглядел шокированным. Не выглядел злым. Не выглядел так, будто его ударили под дых. Он просто смотрел внутрь конверта. Нахмурившись. Не понимая. — Что там?.. — Голос Тэхёна сорвался, потому что он боялся ответа, но не спросить не мог. Чонгук молча протянул ему содержимое. Тэхён посмотрел вниз и сердце пропустило удар. Это была фотография, но не старая. Не та, что лежала под матрасом несколько дней, напоминая о прошлом, от которого не сбежать. Совсем новая. Сделанная недавно. На ней были они. Он и Чонгук в Пусане. Тот вечер возле моря. Тэхён помнил этот момент — помнил так ярко, будто он случился только что. Они стояли на набережной, и ветер трепал волосы, и воздух пах солью и снегом, которого ещё не было, но который уже чувствовался. Чонгук держал его за руку и рассказывал какую-то глупую историю про свою маму, про то, как она однажды перепутала соль с сахаром и целый день кормила их солёными блинами. А Тэхён смеялся — впервые за долгое время по-настоящему, от души, запрокинув голову назад, не боясь ни будущего, ни прошлого, ни Хёнина, который тогда, наверное, уже стоял где-то рядом, прятался в толпе, делал этот снимок. На фотографии Тэхён смеялся, запрокинув голову назад, а Чонгук смотрел на него и улыбался. Не в камеру. Не для кого-то. Просто улыбался, глядя на него, потому что не мог иначе. Потому что Тэхён был для него всем. Тэхён смотрел на эту фотографию и не узнавал себя — того человека, который мог смеяться, забыв о страхе. Который мог быть счастливым. Который не оглядывался постоянно через плечо, ожидая удара в спину. Его руки дрожали. Он медленно перевернул фотографию. На обратной стороне было написано: «Интересно, Тэхён… Что сломается первым? Ты? Или он?» Буквы прыгали перед глазами, расплывались, складывались в слова, которые не имели смысла, но причиняли боль — физическую, настоящую, такую, что Тэхён почти согнулся пополам. — Тэхён. — Голос Чонгука был ровным. Слишком ровным. — Смотри на меня.  Тэхён поднял голову. Слёзы — горячие, солёные, долгожданные — текли по его щекам, и он не вытирал их, потому что не было сил. — Я не сломаюсь, — сказал Чонгук. — Слышишь? Я не сломаюсь. Ни из-за него. Ни из-за кого. Я не позволю ему нас запугать. Я не позволю ему нас разлучить. Я не позволю ему выиграть. — Чонгук… — Мы справимся. — Чонгук сжал его руку — крепко, почти до боли. — Вместе. Ты и я. Никого больше. Только мы. Тэхён хотел верить. Он так хотел верить. Впервые за долгое время — так сильно, что это желание жгло изнутри, заставляло сердце биться быстрее, заставляло дышать глубже, заставляло смотреть вперёд, а не оглядываться назад. Он кивнул. А Чонгук обнял его — крепко, по-настоящему, так, что Тэхён почувствовал его сердцебиение, его тепло, его дыхание. — Мы справимся, — прошептал Тэхён, и это были не просто слова. Это было обещание. Себе. Чонгуку. Их будущему, которое они не позволят отнять.