Old letters and heroism?

Ночь пришла тихая, почти безветренная. Звезды высыпали на небо такие крупные и яркие, что казалось — до них можно дотянуться рукой. Луна была молодой, тонкой, как лезвие, и светила бледно, нехотя — будто тоже устала и хотела спать. В доме на краю Луга все уже легли. Почти все. Кингсли не спал. Он лежал в своей кровати, укрытый одеялом до самого подбородка, и смотрел в потолок. Каштановые кудри разметались по подушке, небесно-голубые глаза блестели в темноте — не от света, от лихорадочного жара. Щёки его горели, дыхание было тяжёлым и хриплым, кашель то отпускал, то возвращался с новой силой. Болезнь не отступала. Днём ему стало немного лучше — он даже смог съесть ложку мёда и выпить тёплого молока. Но к вечеру температура поднялась снова, и Кингсли уснул тяжело, сбивчиво, а теперь проснулся и не мог заснуть обратно. Он лежал и считал трещины на потолке. Раз, два, три… сбился. Начал заново. Снова сбился. В ушах шумело, в горле першило, тело ломило так, будто по нему прошлись колёсами старой телеги. Рядом кто-то пошевелился. — Ты не спишь? — спросил Перегрин. Он лежал рядом — на той же кровати, потому что Кингсли попросил. Кингсли попросил, и Перегрин не смог отказать. Перегрин вообще не мог отказывать Кингсли, когда тот болел. Он ложился рядом, не касаясь, на своём краю, на самом краю, так, чтобы не свалиться и не потревожить. Но сегодня Кингсли сказал: «Ближе». И Перегрин подвинулся. Кингсли сказал: «Ещё ближе». Перегрин подвинулся ещё. Кингсли сказал: «Обними меня». И Перегрин обнял. Теперь они лежали вплотную — Кингсли спиной к груди Перегрина, укрытые одним одеялом. Перегрин был выше, и его подбородок упирался в макушку Кингсли. Чёрные волосы Перегрина были распущены и падали на плечи, касаясь щеки Кингсли. Разноцветные глаза Перегрина — один цвета старой оливы, зеленовато-жёлтый, как лист перед тем, как упасть, а другой — тёплого каштанового оттенка, почти такой же, как волосы Кингсли — смотрели в темноту и видели больше, чем нужно. — Не спится, — прошептал Кингсли. — Я знаю, — тихо ответил Перегрин. — Я уже час ворочаюсь. Или два. Или три. Я не знаю. — Ты заснёшь. — Не могу. Горло болит. И голова. И всё. — Я знаю. — Перестань знать. Это пугает. Перегрин чуть улыбнулся — той своей полуулыбкой, которую Кингсли видел только тогда, когда они были одни. Он поднёс ладонь к щеке Кингсли и провёл по ней большим пальцем — медленно, нежно, от скулы к подбородку. Кожа Кингсли была горячей, как печка. — Ты весь горишь, — сказал Перегрин. — Это ты горишь. Я просто тёплый. — Ты просто больной. — Я почти здоров. — Ты почти здоров в зеркале заднего вида. — Не говори так. У меня голова болит. Перегрин убрал руку. Кингсли тут же схватил её и прижал обратно к своей щеке. — Не убирай, — сказал он. — Я не убирал. Я просто… — Не просто. Оставайся. Перегрин остался. И снова провёл пальцами по щеке Кингсли. Потом по лбу — от виска к виску, сметая несуществующие волосы. Потом по носу — от переносицы к кончику, осторожно, чтобы не задеть. Кингсли закрыл глаза. Его дыхание стало чуть ровнее. — Так хорошо, — прошептал он. — Спи. — Не хочу. — Ты устал. — Я хочу слушать, как ты дышишь. Перегрин ничего не сказал. Он просто дышал — ровно, глубоко, так, чтобы Кингсли слышал. И Кингсли слушал. Минуту. Две. Три. На четвёртой минуте он снова открыл глаза. — Не уснул, — сказал он. — Я заметил. — Ты меня гипнотизируешь? — Пытаюсь. — Не получается. — Значит, я плохой гипнотизёр. — Ты хороший. Просто я слишком упрямый. Перегрин поцеловал его в макушку. Легко, как будто ветер коснулся волос. Кингсли замер — не от удивления, от того, что Перегрин делал это нечасто. Целовал. Ласкал. Был нежным. Перегрин вообще был нежным только с ним. Только с Кингсли. Для всех остальных он был странным, молчаливым, иногда пугающим мальчиком с разноцветными глазами, который видел слишком много. Но для Кингсли он был другим. Мягче. Теплее. Совсем другим. — Ещё, — сказал Кингсли. Перегрин поцеловал его в висок. — Ещё. В щёку. — Ещё. В уголок губ — почти в губы, но не совсем. Кингсли почувствовал его дыхание — тёплое, ровное, пахнущее мятой и чем-то ещё. — Ты целуешь меня, как будто я стеклянный, — сказал Кингсли. — Ты стеклянный. Ты болеешь. Если я поцелую сильнее, ты разобьёшься. — Не разобьюсь. Я крепкий. — Ты маленький. — Я вырасту. — Вырастешь. Но сейчас ты маленький и больной. Кингсли хотел спорить, но Перегрин снова поцеловал его — на этот раз в нос. Это было так неожиданно, что Кингсли чихнул. — Будь здоров, — сказал Перегрин. — Ты специально? — Да. — Зачем? — Чтобы ты чихнул. Говорят, если чихнуть, то болезнь вылетает наружу. — Это неправда. — Я знаю. Но мне нравится так думать. Кингсли повернулся в кольце рук Перегрина — перевернулся на другой бок, лицом к нему. Теперь они лежали нос к носу. Глаза Кингсли — небесно-голубые, усталые — смотрели в глаза Перегрина — один цвета старой оливы, другой цвета каштана. — Перрин, — сказал Кингсли. — Мм. — Ты для всех такой? Ну, нежный. — Нет. — А для меня? — Ты знаешь. — Я хочу услышать. Перегрин молчал. Долго. Так долго, что Кингсли уже решил, что он не ответит. Но Перегрин ответил: — Ты — единственный, для кого я такой. Кингсли улыбнулся. Его улыбка была слабой, бледной, но настоящей. — Я так и знал, — сказал он. — Если ты знал, зачем спрашивал? — Чтобы ты сказал. Мне нравится, когда ты говоришь. Перегрин погладил его по спине — медленно, от шеи до поясницы, снова и снова. Кингсли прикрыл глаза. Его тело расслаблялось — медленно, с сопротивлением, как будто болезнь не хотела отпускать. — Спи, — снова сказал Перегрин. — Не могу. — Тогда лежи. — Лежу. — И не думай о том, что ты не спишь. — О чём мне думать? — О чём хочешь. О звёздах. О Луге. О том, как пахнет свежий хлеб. — Я хочу думать о тебе. — Думай. — Ты не против? — Я никогда не против. Кингсли замолчал. Он закрыл глаза и слушал, как Перегрин дышит. Вдох, выдох, вдох, выдох — ровно, как прилив. Кингсли попытался подстроиться под этот ритм, но сбивался — у него было слишком жарко, чтобы дышать спокойно. Через пять минут он снова открыл глаза. — Не уснул, — сказал он. — Я знаю. — Я пытался. — Я видел. — Ты видел, как я пытаюсь уснуть? — Я всё вижу. — Это жутко. — Знаю. Перегрин снова поцеловал его — в лоб, долго, почти касаясь губами кожи. Кингсли почувствовал, как тепло разливается по лицу — не от температуры, от чего-то другого. — Перрин, — сказал он. — Что? — Ты когда-нибудь целовал кого-то так, как целуешь меня? — Нет. — Никогда? — Никогда. — А почему меня? Перегрин отстранился чуть-чуть, чтобы видеть его лицо целиком. В темноте его разноцветные глаза светились — один зеленовато-жёлтый, другой каштановый. — Потому что ты — это ты, — сказал он. — Потому что ты болеешь и не можешь уснуть. Потому что ты самый важный человек в моей жизни. Кингсли открыл рот, хотел сказать что-то умное, но вместо этого его глаза наполнились слезами. Не от грусти. От того, что внутри стало слишком тесно для всех чувств. — Не плачь, — сказал Перегрин, вытирая его щёку большим пальцем. — Если ты заплачешь, я тоже заплачу, а я не умею плакать. — Ты умеешь. — Не умею. У меня глаза сухие. — Сейчас будут мокрые. — Не будут. — Будут. — Кингсли. — Перрин. Они смотрели друг на друга. Кингсли шмыгнул носом, и Перегрин протянул ему платок — как всегда, из кармана, как будто он знал, что понадобится. Он всегда знал. — Дыши, — сказал Перегрин. — Дышу. — Глубже. — Не могу. Горло болит. — Тогда просто лежи. Кингсли кивнул. Он прижался к Перегрину — всем телом, уткнулся носом в его шею и закрыл глаза. Перегрин обнял его покрепче и начал гладить по спине — снова, медленно, ритмично, как качают колыбель. Тишина. Только дыхание — одно ровное, другое прерывистое. Только тепло — одно горячее от болезни, другое ровное от здоровья. Только двое на узкой кровати под одним одеялом. Через пять минут Кингсли снова открыл глаза. — Не уснул, — прошептал он. — Знаю. — Ты считаешь? — Да. — Сколько раз я уже просыпался? — Семь. — Семь? — Семь. С начала ночи. Семь раз ты засыпал и просыпался через пять минут. — А ты всё это время не спал? — Я ждал, когда ты уснешь по-настоящему. — А если не усну? — Я буду ждать. Кингсли шмыгнул носом. Потом поцеловал Перегрина в подбородок — быстро, неловко, почти случайно. — Это тебе, — сказал он. — За то, что ты ждёшь. — Спасибо, — сказал Перегрин. — Ты не поцелуешь меня в ответ? Перегрин поцеловал. В щёку. Потом в другую. Потом в нос. Потом в лоб. Потом снова в щёку. Потом — в губы. Легко, как пушинку, как будто боялся, что Кингсли исчезнет, если нажать сильнее. Кингсли замер. Его сердце забилось быстрее — не от болезни, от того, что случилось что-то новое, что-то, что они не делали раньше. — Перрин, — прошептал он. — Мм. — Это был наш первый поцелуй. — Нет. Я целовал тебя в щёку и в нос. Это был не первый. — В губы. В губы был первый. Перегрин молчал. Он знал. Он всё знал. Но он не хотел говорить. — Спи, — сказал он. — Ты меня поцеловал в губы! — Спи. — Ты меня поцеловал! — голос Кингсли стал громче, счастливее, хотя горло болело и кашель подступал. — Тише, — сказал Перегрин и прижал его к себе крепче, чтобы тот не вскочил с кровати. — Купер услышит. — Пусть слышит. Ты меня поцеловал! — Тебе показалось. — Мне не показалось. У меня температура, я болею, но я всё помню. Перегрин вздохнул. Его лицо — обычно спокойное, невозмутимое — стало чуть розовее. Кингсли заметил. И улыбнулся. — Ты покраснел, — сказал он. — Нет. — Покраснел. Я вижу. У тебя уши красные. — У меня всегда уши красные. — Нет, только сейчас. — Ты бредишь. — Я брежу, но я прав. Перегрин хотел ответить, но вместо этого поцеловал Кингсли снова. В губы. Уже не боясь. Уже зная, что это правильно. Кингсли закрыл глаза. И когда Перегрин отстранился, он сказал: — Теперь я точно усну. — Почему? — Потому что я счастлив. А счастливые люди спят легко. Перегрин ничего не ответил. Он только обнял Кингсли покрепче и положил подбородок ему на макушку. Кингсли закрыл глаза. И через минуту — не через пять, а через одну — уснул. По-настоящему. Глубоко. Без кашля, без метаний, без открывания глаз. Перегрин не спал. Он слушал его дыхание — ровное, спокойное — и считал минуты. Десять. Двадцать. Тридцать. Сорок. Кингсли не просыпался. Тогда Перегрин закрыл свои разноцветные глаза — один цвета старой оливы, другой цвета каштана — и тоже уснул. Впервые за эту ночь. Впервые за эту болезнь. Потому что Кингсли был в безопасности. В его объятиях. И ничего больше было не нужно. --- Утром Кингсли проснулся первым. Температура упала — не совсем, но стало легче. Он мог дышать носом — одним, зато без хрипов. Горло болело меньше. Голова кружилась, но уже не так сильно. Он открыл глаза и увидел Перегрина. Тот спал рядом — на одном подушке, лицом к лицу. Чёрные волосы его рассыпались по плечам, губы были чуть приоткрыты, дыхание — ровным, спокойным. Он выглядел… другим. Не тем странным мальчиком с разноцветными глазами, который видел будущее. Просто мальчиком. Уставшим. Тёплым. Родным. Кингсли улыбнулся. — Перрин, — прошептал он. Перегрин не проснулся. — Перрин, — чуть громче. Перегрин вздохнул во сне и придвинулся ближе. Кингсли поцеловал его в щёку — легонько, как бабочка крылом. Перегрин улыбнулся во сне — той своей полуулыбкой, которую Кингсли видел только тогда, когда они были одни. Кингсли лёг обратно, прижался к Перегрину и закрыл глаза. За окном вставало солнце — золотое, тёплое, щедрое. Луг просыпался, потягивался, готовился к новому дню. Дому на краю Луга было хорошо. А в доме — двоим, которые спали в обнимку на узкой кровати, было лучше всех.