Recollections may vary (Воспоминания могут отличаться)

      Черная «Бентли» непокорной кометой мчалась наперерез метеоритному потоку, направляясь к Земле. И всё время, что длился их триумфальный, но на этот раз совершенно беззвучный и даже комфортный полет, Азирафаэль не отпускал руку своего демона.              Оба впервые опробовали задние сиденья: Адам попросился на место штурмана, а Господь... Тут всё очевидно. Кроули не протестовал, только неопределенно повел плечами и похлопал машину по капоту, мол, если Бентли не против – делайте что хотите. Он ухитрился задремать, не имея в своем распоряжении подголовника. На эту роль вполне сгодилось плечо ангела.              – Спасибо, что подвезли, – прошептал Адам, многозначительно кивнул Иисусу и лукаво подмигнул Азирафаэлю. – Залетайте в гости.              – Постой, ты обещал оставить номер! – спохватился ангел и уже потянулся достать из пространственного кармана записную книжку, но бывший Антихрист пошарил в обычных карманах джинсовой куртки и протянул ему старенькую потрепанную визитку.              На лицевой стороне некое агентство недвижимости на Юге Англии предлагало свои услуги, а на обороте синей шариковой ручкой были накарябаны портреты щенков далматинцев, несколько цифр и кривоватая надпись: «Пагуляю с вашей собакой, дорого, Адам».              – Мой первый бизнес-проект, – похвастался тот. – Очевидно, неудачный, но я учел ошибки молодости. Сохрани ее, хорошо?              – Конечно. Спасибо, – сказал растроганный Азирафаэль, и бесценная визитка переселилась в карман жилета, поближе к сердцу.              Видит Бог, они планировали появиться в Тадфилде, не привлекая внимания, однако стоило Адаму приоткрыть дверь машины, как из дома семьи Янг высыпалась целая делегация, включая очаровательную девчушку лет до шести и упитанного, но всё такого же резвого Пса.              В безоблачно синем небе резвилась пара темных пернатых точек, пока их невидимые собратья щебетали среди зеленых изгородей. Было невозможно на глаз определить время года, да и сам год оставался загадкой, но прохладный утренний воздух благоухал яблоневой росой, дымом из печных труб и предвкушением погожего денька. Ничто не угрожало его погожести, и это было... пронзительно.              – Чудесное место, – сказал Иисус, и Кроули негромко всхрапнул, присоединяясь к этому благословляющему утверждению.              Когда шумная делегация, толкаясь и перебивая друг друга, вернулась в дом, Бентли опустила стекла, и свежий живительный воздух наполнил тесное пространство. Азирафаэль дышал полной грудью, пьянея, чувствуя, как кружится голова, и всё никак не мог насытиться.              – Я забыл, каково это, – смущенно признался он, в глубине существа опасаясь, что Всевышний может упрекнуть его в чрезмерности.              Господь обернулся, и сквозь умудренную безмятежность лика на миг проступило лицо юноши, потерявшего всех своих близких.              – Твоя беда в том, Азирафаэль, что ты тратишь энергию и внимание на несуществующие угрозы, упуская то, что действительно важно.              – Я не... – В поисках моральной опоры ангел погладил худую руку Кроули и лишь тогда обнаружил, что кожа подозрительно ледяная.              Судя по всему, демон решил не дожидаться наступления холодов и, не мудрствуя лукаво, впасть в спячку прямо сейчас. Нет-нет-нет! Они так не договаривались! Азирафаэль с надеждой присмотрелся, ища веснушки, которые пропадали у змея в первую очередь, но не нашел. И без того впалые щеки еще сильнее ввалились и выцвели до серости, а грудь вздымалась медленно, едва-едва. О, Кроули...              Ангел принялся осторожно, но настойчиво его тормошить. Змеиная чешуя пока не показалась, а значит, шанс не ждать полвека, чтобы Кроули-змей выспался, проголодался и соизволил ожить, все-таки был. Да, он всё понимает, и ему совестно, однако перспектива остаться в одиночестве сейчас, когда Кроули особенно нужен, повергала в ужас! С демоническим гневом он как-нибудь справится.              – Никто не ищи своего, но каждый пользы другого, – пробормотал Иисус, обращаясь к Бентли.       Из магнитолы зловеще гаркнули и зарычали на разные лады Queen, больше похожие на банду демонов-энтузиастов, чем на самих себя:              – НЕ ТЕРЯЙ ГОЛОВУ. НЕ. ТЕРЯЙ. ГОЛОВУ! НЕ ТЕРЯЙ ГОЛОВУ! (НЕ-ТЕРЯЙ-ГОЛОВУ). СЛЫШИШЬ, ЧТО Я ГОВОРЮ: НЕ СБИВАЙСЯ С ПУТИ!              На первых ударах по ушам Азирафаэль подпрыгнул, с размаху боднув макушкой потолок. (Ему, должно быть, почудилось, что под ним спружинило, нежно придав телу соответствующий импульс – и вектор, – кожаное сиденье). Сердце неистово колотилось от испуга.              – О-ох. Нет, нет, замолчи, перестань! Не надо с ним так, не... Знаю, ты хочешь помочь, но не надо... Выключи эту чертову музыку!!!              Кроули от тряски сполз на сиденье, но продолжил спать, как ни в чем не бывало. Адская какофония смолкла, и Бентли гордо вывалила перчаточный ящик, вызывая стойкую ассоциацию с большими гладкошерстными собаками. Она явно ждала похвалы.              – Ты хотела помочь, но это был не хороший поступок. – Азирафаэль погрозил ей пальцем. – В следующий раз сперва... Господи?              Водительское сиденье пустовало. Одно из двух: либо у мессии возникли безотлагательные дела, либо тот... Вновь подался в бега?              – Бо-оже, он опять проебал Иисуса, – со стоном, полным драматического страдания, зевнул Кроули. – Ни на минуту оставить нельзя.              – Кроули! – Ангел, от радости позабыв о приличиях, хотел сгрести его в объятия, но в последний миг воздержался. – Ты... не спишь.              – Очевидно. – Демон устало потер правый глаз, запустив пальцы прямо под округлую темную линзу. – Уснешь тут с вами.              С присущей ему гибкой грацией, которая приковывала взгляды, Кроули перебрался на водительское сиденье и, убедившись, что с любимицей всё в порядке (демон бы проверил независимо ни от чего, такое уж недоверчивое создание), изрек философски:              – Искать или не искать, вот в чем вопрос, ангел. С одной стороны, мы с Ним больше ничего друг другу не должны, но с другой...              С другой?.. С другой – стороны затылка, а не лба – эти почти незаметные, если не приглядеться, медно-рыжие завитки лежали особенно мягко и трогательно. Словно кто-то любящий накручивал на золотые утренние лучи пушистые края ангельских перьев.              Азирафаэль ощущал потребность сказать что-то важное и уже собирался открыть рот, но тут в приоткрытое окно чудесным образом протиснулась плетеная корзинка для пикника, самая хрестоматийная из всех возможных корзинок, а вслед за ней – знакомый тартановый термос.              – Кто-нибудь хочет булочку? – дружелюбно поинтересовался Иисус. – Есть с сыром и без сыра, но их можно объединить с вареньем.              К Кроули дар речи вернулся первым. Немудрено. В конце концов, он был во многом быстрее, ловчее и сообразительнее своего напарника, который принимал это как должное. Они разные, но гармонично дополняют друг друга, и за три года небесного затворничества Азирафаэль успел в этом удостовериться. Если в трудной ситуации ангел пытался «мыслить как Кроули» или «делать как Кроули», получалась ерунда.              – А что, другого термоса не нашлось? Обязательно намекать, что Ты всё видел, всё знал – и молчал? Нет уж, я воздержусь, пожалуй.              ...Да, приблизительно такая ерунда происходила и с Азирафаэлем, когда он пытался притворяться тем, кем не является.              – Кроули, я думаю, это обычный термос, каких сотни. А если меняешь рисунок чудом, есть риск случайно благословить содержимое.              – Именно, – кивнул Господь, – этот горячий напиток с лимоном и медом чудесен без всяких благословений. Но я не настаиваю.              – Зато я настаиваю. – Азирафаэль жестом призвал чайные чашки, которые когда-то мысленно окрестил «чашками для пикника». Те терпеливо ждали своего часа с конца семидесятых, но случая выпить с Кроули на природе всё никак не предоставлялось. – Нам всем нужно согреться и подкрепить силы, Кроули, не спорь, пожалуйста. Можешь отдать половину своей булочки мне, если не хочешь целую.              – Отцепись. Никакую не хочу, – огрызнулся демон. – О чем мы вообще говорим?! Короче, у тебя двадцать минут. Ровно через двадцать минут я сажусь в свою Бентли и сваливаю, с тобой или без. И упаси тебя... Он, – Кроули сглотнул, – накрошить в моей тачке!              – Не понимаю, – расстроенно сказал Азирафаэль, наблюдая, как непостижимый упрямец перемахивает через изгородь, и одновременно с этим разливая по чашкам воистину божественный чай, поскольку одно не мешало другому. – Да, мы расстались на неудачной ноте, но разве я виноват, что Кроули так?.. Я ведь правда хочу как лучше! Стараюсь заботиться, показать, что он важен для меня, а он... убегает.              – А чего хочет Кроули? – поинтересовался Всевышний, который, в отличие от Мюриэль, знал, что смотреть на чашку необязательно.              – О, Кроули хочет... Ну, большую часть времени... Раньше ему нравилось развлекаться, наблюдать за людьми и испытывать их новые изобретения. Он любопытен. Но последние десять-двадцать лет Кроули хочет прятаться от мира, смотреть телевизор, доводить свои растения до нервного совершенства, быть незаменимым, быть правым и доказать мне, что Ты... – Ангел осекся. – Что Ты тоже можешь ошибаться. То есть Кроули такого не говорил, конечно, – спохватился он. – Мы просто по-разному смотрим на одни и те же догмы.              – То есть ты не спрашивал, – безмятежно резюмировал Иисус, – а сделал справедливые выводы, исходя из увиденного.              Широкая улыбка, как броня, в которую облачался нерадивый ангел, когда ухитрялся в очередной раз злоупотребить чудесами, быть замеченным не в том месте или не оправдать ожиданий начальства, привычно и машинально сковала губы.              «Спасибо за помощь. И за совет, но не стоит переживать. Что плохого может со мной случиться, если я задам парочку вопросов?»              Вопросы! Эти глупые, дерзкие, опасные вопросы. Пока Азирафаэль из кожи вон лез, стараясь не попасть под подозрение и не очернить свою и без того подмоченную репутацию, Кроули не прекращал спрашивать – и никогда не отказывал в ответе тем, кто действительно хотел понять.              Не в природе ангелов сомневаться, это удел человеческий. Но разве Кроули не доказывал ему из века в век: всё может измениться?              – Это так, но... Проблема остается: он убегает! Даже когда тихо, спокойно и хорошо. Даже когда я... перестал его выпроваживать. Ох.              Щеки медленно сдулись, как дряблые воздушные шарики, из которых сквозь крошечную дырочку со свистом выходит воздух.              – Я прогонял Кроули, но он всегда возвращался. Сперва я полагал, что всему виной демонская работа и отсутствие достойного собеседника. Потом мы узнали друг друга лучше. Кроули стал мне... дорог. И он прекрасно об этом знает, но всё равно... Боже, я идиот!              Его практически опустевшая чашка чуть не свалилась под сиденье, однако Азирафаэль успел ее подхватить. Лишь чайный осадок капнул на брюки.              – Такая тонкая работа с грубым материалом. – Иисус постучал ногтем по керамическому боку своей. – Она хранит историю. Могу я ее взять?              – Конечно, на здоровье, – несчастно пробормотал ангел, не поворачивая головы, за которую держался взмокшей ладонью.              – Благодарю. Всё у вас да будет с любовью, – пожелал Иисус и ушел незаметно, в лучших английских традициях.              Азирафаэль этого не видел. Он смотрел прямо перед собой и размышлял, борясь с искушением отрешиться на время от всего земного и отключить реакции тела, потому что холодный и безжалостно острый ангельский ум в делах сердца будет дурным советчиком.              Он думал о Кроули. Его демон балансировал на грани. Насколько она тонка и до какой степени шаток баланс, стало ясно после «книжного срыва», когда у Кроули не осталось сил сдерживаться. Ни физических, ни оккультных – никаких. Демон, которого Азирафаэль оставлял на Земле и который пристально смотрел ему вслед, опираясь на крышу Бентли и притворяясь безучастным, всем своим видом кричал, что пойдет дальше. И это было бы хорошо: Азирафаэль не хотел, чтобы Кроули убивался по нему, ну, до развоплощения. Разве что немного (ангел, шагавший к лифту, был огорчен и растоптан отказом не меньше, чем демон). Он оставил магазин открытым, чтобы гордому и независимому демону было куда приткнуться в случае чего угодно. Верховный Архангел отзывал Мюриэль в уверенности, что Кроули ничего не грозит! На Небесах время течет иначе, и в суматохе, которую требовалось устроить и поддерживать, он совершенно потерял счет годам. Что изменится за пару дней или месяцев? Но Кроули, запретивший себе чудеса (запретивший себе саму жизнь и всякую надежду!), провел годы, не видя смысла быть дальше. Он сдался. Кто-то или что-то после расставания доломало его окончательно, и вряд ли Кроули захочет поделиться с ангелом этой историей. (Азирафаэль, к счастью для него, и помыслить не мог, не допускал возможности, что это его невольное предательство стало для Кроули спусковым крючком, чтобы предать последнего, кто с ним еще оставался – себя самого).              Чего же ты хочешь, дорогой? Ангел напряг память, пытаясь вспомнить, когда в последний раз слышал от друга слово «хотеть» без частицы отрицания. Складывалось впечатление, что Кроули не хочет... ничего? В последний раз демон желал чего-то для себя, предлагая ему плюнуть на всё, как Гавриил и Вельзевул, и быть вместе. Без Рая, без Ада, от которых «одни неприятности». Тогда Азирафаэль в последний раз видел его по-настоящему живым. Ведь, даже запуская чудом спасшуюся Вселенную – их Вселенную, такую, какую знали и помнили именно они, – Кроули ни разу не улыбнулся. Да, он выглядел сосредоточенным, внимательным, удовлетворенным проделанной работой, но...       Кроули, которого знал Азирафаэль, светился бы от радости, сиял от гордости и увлеченно порхал бы среди звезд, проверяя их, по его собственным словам, «на вшивость». Нынешний Кроули убедился, что всё исправно, и отвернулся.              Это очень, очень, КРАЙНЕ плохо – не хотеть, не интересоваться, ни к чему не стремиться! Люди, пораженные таким недугом, лишались воли к жизни и либо насильно доживали свой век, скованные цепями долга и чувством вины, но всё равно умирали раньше срока, заживо сжираемые тоской, либо находили способ оборвать все мучения.       Да, Кроули не человек. Он демон. Но и он всегда мог уйти за грань, откуда не возвращаются.              «Ровно через двадцать минут я сажусь в свою Бентли и сваливаю, с тобой или без тебя».              Ангел, уже готовый бежать на поиски, застонал от облегчения, заметив приближающуюся к машине рыжеволосую фигуру.              – Решил пересесть? – Кроули равнодушно дернул подбородком. – Это правильно. Ладно, ангел, помчали. Подброшу тебя.              При мысли, что ему снова придется переступать порог пустого книжного в одиночестве, захотелось... влепить себе пощечину.              – А ты? – аккуратно уточнил Азирафаэль, когда правильные места были заняты и Бентли готовилась петь. – Какие у тебя планы?              – Э-э... ну, надо проверить, что мы там с тобой навозвращали. А дальше будет видно. Не сейчас, Детка. Не нагнетай.              – И это мир, который мы создали? – жалобно протянул Фредди Меркьюри. – Мы всё испортили. Нас ждет плохой финал.              – Так, стоп. Я уже понял, что облажался. Признаю. Извини. – Кроули тяжело вздохнул. – Если собираешься ссать мне в уши, то хотя бы делай это стильно.              Бентли послушалась. Бодро застучали ударные, задавая ритм сочным гитарным переборам и ликующему реву солиста. Ангел не знал эту песню. Начиналось всё многообещающе, но демон убито зажмурился и выдохнул через сморщившийся «гармошкой» нос.              – Глупе-ец, тебе нечего делать, ты слоняешься вокруг и лжешь! Глупе-ец, у тебя нет причин, но ты не идешь на компромисс.              – Именно, – согласился Кроули, дергая переключатель. – Давай, Бентли, выскажись. Лей всё, что накипело. Станет легче.              Мотор зарычал, и машина со всех колес рванула из идиллического Тадфилда, привычно впечатав Азирафаэля в спинку сиденья.              – ...Они говорят, что мне плевать. Но в глубине души я человек! Они морозят меня, обжигают. Они сдавливают меня, подвергают испытаниям. Они сжимают меня черными от копоти стальными поршнями, но никто не может меня оттеснить. Вернуться к людям.              – Никаких больше людей, – мрачно пообещал Кроули. – В следующий раз я лучше сам тебя взорву. В смысле... Такого не повторится.              Азирафаэль прикрыл глаза. Идеальный момент, чтобы попросить прощения и не быть понятым превратно, вновь ускользнул от него.              – Кроули, извини, мне не следовало настаивать, – попытался он все-таки ухватить момент за хвост. – Ты вправе сам решать, что и как тебе делать. Я прошу прощения за то, что невольно принизил твое право выбора. Никакие благие намерения этого не оправдывают.              – А? Да забей, ангел, – отмахнулся Кроули, позволяя Бентли превышать скорость на ее усмотрение. – Было и было. Главное, что Ушел. Ничего судьбоносного же не поведал? Типа в чем смысл Плана, почему Сандальфон лысый, как нам жить дальше? Нет? Так я и думал.       Насчет «судьбоносного» Азирафаэль мог бы поспорить. Недаром люди до сих пор занимаются толкованием слов Божьего сына, ищут в них скрытые смыслы, а судя по некоторым форумам, постичь всю глубину или хотя бы прийти к согласию им предстоит еще очень и очень нескоро. Однако сегодня Всевышний выражался конкретнее, чем когда-либо. Это был знак одновременно добрый и пугающий.              – Знаешь, Он в самом деле не дал ни распоряжений, ни советов. Только спрашивал о тебе – и, кажется, позаимствовал мою чашку.              – Надо же, – присвистнул демон, и в острых линиях тонкогубого рта промелькнул намек на ухмылку. – И зачем ему это? Оба.              – Не уверен насчет чашки, но вот вопрос в некотором смысле открыл мне глаза на многие важные вещи, и... Дорогой, ты слушаешь?              – Угу, угу. – Кроули вывернул руль, уходя от лобового столкновения. – Надеюсь, ты Ему не ответил, ангел. Это было бы справедливо.              «В последний раз, – мысленно пообещал себе и демону Азирафаэль. – Я в последний раз откладываю безотлагательный разговор».              Они приближались к Лондону. За окнами Бентли застревал в утренних пробках, чихал выхлопными газами, ссорился, мирился, признавался в любви, решался уволиться с опостылевшей работы или шел на долгожданное повышение, плакал тихо или навзрыд, смеялся от души или истерично, делал подлости по незнанию или нарочно, начинал новую жизнь и сбивался с пути, искал, ошибался, терял, получал добрые и печальные вести, жаловался на всё на свете, но упрямо продолжал быть дивный старый мир.              Азирафаэль отчетливо понял, что любит его всем сердцем. Любит всех этих уязвимых, несовершенных, эгоистичных, чудесных упрямцев.              – Можно взять тебя за руку? – застенчиво попросил он, готовый отшучиваться, объяснять и оправдываться, но ему не пришлось.              Кроули протянул левую руку, ни о чем не спрашивая. Так, будто ангел попросил... яблоко, которых и без того полно кругом – на ветках, на земле и в карманах. На любой вкус: целых и упавших, зеленых, алых, сладких и недозревших. Нравится именно это? Забирай. Мне не жалко.              – Спасибо. Ты очень любезен, – промямлил ангел, крепко держа свое сокровище. – Я бы даже сказал, ми... Н-нет, ничего.              Провоцировать не нужно. Это не поможет. Это будет бессмысленно и жестоко, как всякая умышленная жестокость – бессмысленна.              «Если ты собираешься драматично избавиться от меня на пороге книжного, я не буду возражать. Если это принесет тебе облегчение».              – Эй, куда?.. Тпру! Да стой ты. Нам не сю... – Демон резко сел прямо, и очки взлетели ему на лоб. – Ангел! Ты видишь то же, что и я?              Ангел видел чуть более теплые оттенки крашеных стен и гораздо более готический, чем раньше, шрифт, призывающий дать путнику кофе или убить его, чтобы не мучился. Однако это определенно была кофейня Нины. Сама хозяйка суетилась за стойкой, как всегда, в одиночку обслуживая солидную очередь из жаждущих насладиться утренней тахикардией. То и дело звякал дверной колокольчик.              – Разве она не?.. – Оба изумленно таращились то друг на друга, то сквозь витрину. – Хм-м, а там был колокольчик? Я не помню.              – Дерьмо. – Кроули, шипя, одной рукой шарил по карманам, как человек, потерявший бумажник. – Телефон. Ангел, какой сейчас год?              Нина им не обрадовалась: сразу посуровела и подобралась, будто заранее ожидая подвоха.              – А-а, надо же, мистер Фелл с вечно недовольным другом, – протянула она. – Какими судьбами?       Невинный вопрос привел ее в замешательство.       – Если таким «деликатным способом» вы пытаетесь выяснить, не свихнулась ли я после вчерашнего, то не стоит. Ваша армия фриков, по крайней мере, не предъявляла мне за густоту молочной пенки.              – Мальчики, вам обоим не помешает сесть на диету, – вклинилась миссис Сэндвич. – Одному на набор массы, другому – на дефицит!       – Кто бы...              – Спасибо за заботу, но мы говорили о дате, – любезно напомнил Азирафаэль, по привычке придержав Кроули за локоть. – Шесть цифр.              – Дату надо планировать на сентябрь, пончик. Среда лучше всего, – со знанием дела сказала миссис Сэндвич и выдула пузырь из жвачки.              – О, гос... Двадцать девятое июля, двадцать второй год, и обойдемся без молний, хорошо? – уперев руки в бока, попросила Нина. – Вам кофе? Слойки? Нет? Тогда не задерживайте очередь, джентльмены... Да, чуть не забыла! Вами, мистер Фелл, интересовался какой-то подозрительно вменяемый тип. На вид около восьмидесяти, седой, прилично одет и производит приятное впечатление, но я не доверяю людям, которые задумываются над смыслом моей вывески. Не родственник? Тогда советую держаться от него подальше.              – Люди, – пробормотал Кроули. – Вот кто и распорядится, и насоветует, ангел, хоть ты их и не спрашивал. Люди никогда не меняются.              Они шли по оживленной и суматошной Уикбер-стрит, которая выглядела так, словно переживает свои лучшие – обычные – времена. Взъерошенная девица, облако кудрявых волос, сладких духов и тонального крема, пальцами одной руки яростно перебирала по экрану телефона, а другой пыталась снять обертку с тающего пломбира. Пожилая пара, он и она, деловито загружала в багажник канареечного «Ситроена» детскую люльку. Из приоткрытых окон на втором этаже до ангела доносились звуки радио и аппетитное шкворчание яичницы. Никакой разрухи, никакого запустения, никаких крыс и бездомных демонов в холодных подворотнях. Будто и не было тех жутких лет.              – Один день, один день, – нараспев повторял Азирафаэль, чувствуя, что близок к разгадке. – Но год не високосный... Временная петля... Мы так и не написали последнюю главу, ее официально не существует! Кроули, ты понимаешь, что это значит? Что это может значить для нас?              «Главы еще нет. Неужели мы переместились на три года назад? Это было бы чудесно! Слишком чудесно».              – Он сказал, что случившегося не изменить, – процитировал Кроули, пряча руки в карманы пиджака. – Потом влез Адам со своей точкой опоры, который однажды уже возвращал всё на место, и смертные ничего не помнили. Но мы-то ничего не забыли.              Вот оно. Азирафаэль остановился, и демон с размаху врезался в него. Кроули выглядел значительно бодрее, чего, увы, нельзя было сказать об остальном. Он сердито тер ушибленное плечо, недоуменно кривился, но эта вспышка гнева почти сразу погасла.              – Забей, – уже в который раз отмахнулся он от извинений, как люди отмахиваются от жужжащей над ухом жирной мухи. – Ничего.              «Случившегося не воротишь. Даже если мир не будет помнить и никогда не узнает, чего избежал, то для нас история продолжится».              Любимый магазин – светлый и пыльный, но не больше, чем нужно, вызвал в сердце ангела мимолетную радость. Которая испарилась, стоило заметить на столе чужеродный частично материальный объект: свиток пергамента, перевязанный золотой лентой.              – Если там не благодарность, не штраф за спаленный нимб и не условно-досрочное освобождение, то я пошел, – усмехнулся Кроули.              Азирафаэль приложил к свитку перстень, ломая незримую печать, и благодатная лента его пощадила. Демону бы не поздоровилось.              – Надо же, какая честь, – фыркнул ангел, не скрывая раздражения. – Нам надлежит прибыть на заседание... Небесного парламента. Ох.              – Ясно. Чао. – Кроули пару секунд смотрел на захлопнувшиеся у него перед носом антикварные двери. – А-анге-ел. Это не сработает.              – Ты не понимаешь! Речь не о Совете архангелов. Парламент, Кроули! Они... они избрали кого-то? Значит, что-то и вправду стало...              – Это ты не понимаешь, – оборвал его Кроули. – Советы, парламенты, да хоть садовое товарищество «Яблочный спас»! Меня. Это. Не ебет. Мне плевать. Я не собираюсь в этом участвовать. Открой дверь, или я ее сломаю. Окно выбью. Ангел, сука, выпусти по-хорошему!              – У тебя всегда был ключ, – тихо напомнил Азирафаэль и щелкнул пальцами. Дверь открылась мягко, со скрипом. – Только пожелай.              Как хорошо снять с себя бремя могущества Верховного Архангела! Как... благостно творить дальше свои маленькие чудеса.              – Кроули, я очень много тебе задолжал, но вынужден просить задержаться еще ненадолго, пока я вежливо пошлю их к чертям.              Демон, мечущийся по своей воображаемой клетке, не понял его, не услышал или отказывался слышать.       – Азирафаэль, пожалуйста, ради кого угодно. Я хочу уйти. Отпусти-ты-меня-наконец.              Ангел забегал глазами по магазину, отчаянно ища подтверждения, что реальность осталась прежней и не испорчена идиотскими решениями. Все книги стояли на местах, и вместе с тем – всё снова было не так! Книжный больше не ощущался безопасной гаванью. Стены давили, и сквозь залатанную ткань времени словно просвечивали (какая насмешка) та тьма и та пустота.              Но ведь их бумажная история кончилась хорошо! По крайней мере, она не кончилась трагично.       Или нет?              «Итак, я предложил Кроули вернуться на Небеса. Он отказался. Отныне каждому из нас предстояло идти своей дорогой».              – Мэгги, – быстро сказал Азирафаэль. – Я умоляю тебя сходить к Мэгги. Ей не нужно ничего объяснять, Кроули, просто побудь в ее магазине. Тебе нельзя оставаться одному. Встретимся через двадцать минут, и, обещаю, я всё объясню. Доверься мне еще один раз.              Две минуты из драгоценных двадцати ушли на то, чтобы удостовериться, что за демоном закрылась дверь без колокольчика. Еще одна – убедиться, что дверь не откроется снова. Только после этого Азирафаэль поправил галстук-бабочку, стремительным шагом прошествовал в кофейню, занял чудом свободный сейчас столик, развернул чистый свиток и принялся строчить ответ.       Им обещали, что рассмотрят все предложения? Что ж, извольте. Такая повестка дня, как реформирование, ни много ни мало, эфирно-оккультного мироустройства, во избежание дальнейших конфликтов на почве идейной ненависти, требует присутствия представителей обеих заинтересованных сторон. Следует официально (подчеркнуто) и заблаговременно (двумя чертами) уведомить вторую сторону и получить ответ на запрос (ага, пусть сначала поищут Вельзевул, контракт с которой еще не успели расторгнуть). Далее – место заседания следует перенести на нейтральную территорию, предварительно удостоверившись, что это не повлечет незаПЛАНированных потерь среди смертного населения, и отчитавшись по форме (больше, больше бюрократии)... Он со всей скрупулезностью, граничащей с крючкотворством, ссылался на локальные акты, поправки, кодексы и параграфы небесного законодательства. Так, чтобы его обращение точно не проигнорировали и не положили белое перышко. Шифр второстепенной важности не даст входящему затеряться в отделе вежливых отписок с пожеланием хорошего дня, но и доберутся до него не сразу. Ничего, пусть побегают! А иначе зачем Верховный, чтоб его, Архангел Азирафаэль столько лет просиживал штаны в Раю? Он скучал без чтения, тосковал по Кроули, но Метатрон глаз с него не спускал, и в свободное от запудривания мозгов и пускания пыли в глаза время ангел восполнял пробелы в знаниях. Должна же от всего этого быть хоть какая-то польза!              Когда запечатанный свиток вознесся на Небеса, Азирафаэль уронил голову на сложенные руки. Пару лет спокойной жизни для себя и Кроули он точно выиграл. Если посчастливится, то больше. Хватит, навоевались. Пора отдыхать и залечивать раны. Остальное терпит.              – СПАСИБО ЗА ОБРАЩЕНИЕ! ОНО БУДЕТ ЗАРЕГИСТРИРОВАНО. ОЖИДАЙТЕ ОТВЕТА В УСТАНОВЛЕННЫЕ СРОКИ. ДА ПОМОЖЕТ НАМ БОГ!              Увы, им придется посетить это заседание, когда оно состоится, но не потому, что так было велено. (Кроули бы сейчас непременно показал ласковый направительный жест). Отнюдь. Азирафаэль хотел лично убедиться, что система способна на изменения. А если нет...       Что ж, тогда они будут сражаться за то, что дорого, на своей стороне. Им не нужны для этого полномочия Верховного Архангела.              К его столику подошла Нина с чашкой чая, из которой маняще пахло коньяком, и тарелкой с пирожными, молча поставила всё это перед Азирафаэлем и была такова. В этой женщине погибал непревзойденный демонический талант: ангел уже собирался отказаться, но согласился.              В конце концов, ему потребуется вся его смелость, чтобы осторожно снять со своего демона очки, заглянуть в эти огромные ядовито-золотые глаза, не отвернуться и не сломаться, выдержать всю боль, которая в них плещется, и задать главный – здесь, сейчас – вопрос.              – Как думаешь, сработает?              Не этот вопрос, разумеется. Однако заинтригованный демон, который едва не сбежал от сердобольной Мэгги, требовал ответов, поэтому припер его к стенке и утащил в машину.       Не в книжный, который находился значительно ближе и для разговоров, гипотетически, подходил больше. Теперь Азирафаэль замечал такие вещи. Они бросались в глаза.       – Я имею в виду не только письмо. Они призна́ют в нас силу, с которой придется считаться?              – А тебе не плевать на их мнение? – удивился Кроули. – Азирафаэль, ты соавтор гребаной Вселенной! Если бы не мы, Бог глянул бы на пустоту, пробубнил: «Вот дерьмо, опять не сохранилась», – и слепил бы всё наоборот. Или не слепил бы. Может, Они вообще глушат коктейли в соседней реальности, а тут мы? Смекаешь? Признают ли? Да эти небесные сволочи спасибо должны сказать, что мы про них вспомнили!              – Предлагаешь всё рассказать? Мне казалось, ты не слишком-то хочешь об этом распространяться.              – Точняк. Нам никто не поверит, и меня это устраивает, – подтвердил Кроули и, к вящему восторгу Азирафаэля, скорчил заговорщицкую гримасу. – Но я... оставил, м-м, парочку водяных знаков для самых любопытных. Хо-хо. Представляешь, что будет, если их найдут?              – Не представляю, – с чистой совестью признался Азирафаэль. – Но, уверен, будет интересно.              – Не хочу воевать, ангел, – невпопад сказал Кроули. – Надоело вечно... стелиться, нгм. Как представлю, что эта канитель начнется заново. «Добро, зло, вы плохие, наши яйца больше, бла-бла-бла...» Но воевать, доказывать, терять... После всего, что было... Не хочу.              – А чего ты хочешь, Кроули? – Азирафаэль положил руку ему на плечо, не помышляя в эту минуту ни о каких моментах и шансах.              – Я ХОЧУ ОСВОБОДИТЬСЯ! – возвестила Бентли. – ХОЧУ ОСВОБОДИТЬСЯ ОТ ТВОЕЙ ЛЖИ...              Кроули зарычал и потянулся выдрать дьявольскую магнитолу, но Азирафаэль жестом остановил его.              Песня, в отличие от предыдущих, была знакома. И, как многие песни, звучавшие сегодня в салоне Бентли, она заворачивала печаль в яркую цветную бумагу энергичности.                     Я хочу освободиться от твоей лжи.       Ты такой самодовольный, ты мне не нужен.       Я должен стать свободным.       Видит Бог, как я хочу свободы.              Я влюбился впервые в жизни       И знал, что на этот раз всё по-настоящему.       Бог знает, насколько я был влюблен.       Это так странно, но это правда.              Я не могу свыкнуться с тем, как меня любишь ты,       Но хочу быть уверен, когда уйду через ту дверь.       О, детка, как же я хочу быть свободным!              Но жизнь продолжается.       Я не могу привыкнуть к жизни, где тебя нет рядом.       Эй, я не хочу провести ее в одиночестве.       Видит Бог, но я должен был сделать это по-своему.              Разве ты не видишь, детка?       Я должен освободиться.                     – Это ничего не значит, – сварливо припечатал Кроули и со всей силы вдавил кнопку выключения.              – Так и есть. Бентли имеет право на мнение, но меня интересуешь ты, дорогой. Твои желания. Что угодно.              – Не знаю, ангел. Проще перечислить, чего я НЕ хочу. Вот там списочек наберется – ого-го, задолбаешься слушать... Это обязательно?              – Нет, – успокоил Азирафаэль, сдержав порыв воскликнуть «да! очень!». – Если это причиняет тебе дискомфорт, то не надо.              Демон болезненно скривился. Снял очки, снова надел. Неловко стянул их за дужку, повертел в пальцах. По его осунувшемуся лицу водили хороводы самые разные чувства: раздражение, печаль, отвращение, страх, разочарование, вина.       Азирафаэль не торопил.              – Ванна, – выдохнул Кроули и, кажется, сам себе не поверил. – Большая горячая ванна, полная до краев. Хочу залечь туда и греться.              Принято считать, что ангелам недоступны сложные противоречивые эмоции, однако Азирафаэль слишком отуземился, поэтому огромная радость от того, что не всё потеряно, была горькой. Пока люди изнывали от зноя, прятались в тени и ругали вездесущее солнце, а сам он не испытывал особых неудобств, единственное, чего хотелось Кроули – согреться.              Если бы в отеле «Ритц» в тот день не нашлось свободного номера с большой ванной, домашним кинотеатром и широкой комфортной кроватью, один отдельно взятый ангел обеими руками расписался бы в собственной некомпетентности, нарисовав ее портрет.              – У тебя деньги хоть остались, фея-крестная? – запоздало спросил Кроули, когда Азирафаэль возился с магнитным ключом. – Дай сюда!              – Да, – закивал тот, с облегчением уступая демону решение головоломки. – Средств достаточно. Можем жить здесь, сколько нужно.              Здесь, в просторном светлом помещении с высокими потолками. Оно не давало вновь ощутить себя пленником на Небесах благодаря теплым оттенкам штор и мебели, симпатичному рисунку на обоях, бежевому ковролину и рассеянному свету округлых настенных ламп.              – Жить? А как же... твой магазин?       Кроули можно было понять: Азирафаэль жил в своем книжном мирке со дня открытия, покидая его лишь в крайних случаях и при чрезвычайных обстоятельствах.       Но теперь это место из уютного и родного дома превратилось в склеп. Неважно, что за окнами кипела жизнь, а бесценная коллекция книг вновь могла делиться знаниями. Магазин помнил всё: историю с Гавриилом, прерванный бал, нелепую битву с «силами зла», так глупо взорванный нимб, Метатрона, душераздирающее объяснение и крах иллюзий, скорбное одиночество, темноту и пустоту мертвой Вселенной.              «Если мы планируем там жить, простым ремонтом не обойдешься», – вздохнул Азирафаэль, не теряя впрочем надежды.              – Признаться, я немного устал от него. А если совсем откровенно, то сейчас он наводит на меня ужас. Это пройдет. Со временем, но...              Он развел руками, как бы извиняясь за косноязычие. Что тут скажешь? Воспоминания не могут различаться кардинально.              – Нгк. – Кроули моргнул понимающе, нетвердо шагнул вперед и кончиком негнущегося пальца потрогал внушительную кровать для двоих.              – Тут есть кресло! – поспешил напомнить Азирафаэль. – И замечательные перегородки! Я не буду тебе докучать, не волнуйся об...              – Ты не можешь мне докучать, – как-то обреченно, будто давно успел смириться, пробормотал Кроули и отправился искать свою ванну.              Неприлично огромную, как он и хотел. Не ванна, а бассейн, куда при желании можно поместить и двоих... Если надо? Наверное?              С каждым новым чудом для него, будь то литры горячей воды из ниоткуда, или неспособность этой воды окончательно остыть, сколько бы часов ни прошло, или темно-синий мужской халат, идеально подходящий по размеру, демон всё сильнее каменел.              – Я не... – Азирафаэль умолк, чтобы откашляться. – О чем бы ты сейчас ни думал, Кроули, это неправда. Всё будет хорошо.              Ответа не последовало.              – Можешь располагаться. Не слишком горячо?              Кроули покачал головой, блуждая немигающим взглядом по белым бортам и хромированным коммуникациям.              – Тогда я пойду. Я буду тут. То есть там! За дверью. Если тебе что-нибудь понадобится, не стесняйся звать меня, хорошо? Точно, полотенце!              Беззвучно притворив за собой дверь, Азирафаэль успел различить тихие, на грани ангельской слышимости, шорохи, затем шумный всплеск воды – и отчетливый стон удовольствия, который даже такой растяпа, как он, ни за что не спутал бы со стонами раненых.              «Всё еще может быть хорошо», – осознал ангел, чувствуя, как неуместно горячеют лицо и уши, и отступил в угол, к спасительному креслу.       Ему срочно требовалось взять в руки книгу и успокоиться, но перед этим Азирафаэль отправил в заслуженный отпуск костюм почтенного букиниста и принял на новые должности серую хлопковую футболку и мягкие клетчатые штаны на резинке.              Итак, книга. Желательно, чтобы книга была ему неизвестна. Это даст возможность сосредоточиться на сюжете, а не на собственных мыслях. Он позвонил на рецепцию и уже собирался попросить что-нибудь за последние три года, но спохватился. Да-да, новинки вполне подойдут.       Азирафаэль нередко читал кусками из середины, заглядывал в конец, возвращался к началу, однако это касалось только известных вещей. Новая знакомая прощала ему эти вольности. Она задумчиво бродила в собственной мгле холодным сапфировым огоньком, касалась заиндевевших деревьев, перебирала ледяную росу на тонких ветвях, останавливалась и рассуждала, не заставляя за собой следовать.              «...Дни мои были одновременно напряженными и заторможенными: казалось, что меня разрывают в разные стороны, что я должна быть постоянно начеку, что я не имею права на сон и отдых, но сама я была как в тумане... »              «...Это холодная пора жизни, когда ты будто бы отрезан от внешнего мира. Когда тебе кажется, что все тебя отвергли, забыли о тебе, ты вдруг превратился в изгоя и никак не можешь сделать шаг вперед...»              «...И в этом белом безмолвии мне внезапно открылась новая сторона меня самой. Этот новый человек иногда мог быть грубым и не всегда поступал правильно, потому что глупое большое сердце не приносило ничего, кроме боли. И в то же время этот человек заслужил место в мире – потому что теперь ему было что отдать...»              «...Всем нам хорошо в изобилии весенних и летних дней, но именно зимой можно наблюдать подлинное величие природы. Растения и животные не борются с зимой, не делают вид, что ее нет, не пытаются жить так же, как летом. Они готовятся к ней. Проходят удивительную метаморфозу. Зимой мы удаляемся от мира, экономим ресурсы, замедляем ритм и как бы исчезаем. Но именно в это время происходит трансформация. Зима – не смерть всего живого, но пора испытаний...»              – Я не хотел для него такой трансформации, – убеждал он книгу, словно та спорила. – Кроули этого не заслужил! Он замечательный…              – Ангел? Можешшь подойти на минуту? – донеслось из ванной неуверенное шипение. – Только оссссторошшно, не поскользниссссь...              Предупреждение оказалось нелишним: плитка на полу местами была залита водой вперемешку с полупрозрачными пластами и обрывками змеиной кожи. Массивный черный Змей полностью погрузился на дно джакузи, свесив с борта гибкий, очень беспокойный хвост.              – Для такого тебя здесь, пожалуй, тесновато, – пробормотал Азирафаэль, и Кроули тут же высунул на свет плоскую тусклую голову.              Ах, вот в чем дело. Демон сбрасывал старую кожу, помогая себе хвостом и почесываясь о краны, но самостоятельно очистить мордочку, особенно деликатную область вокруг помутневших глаз, не получилось. Он бы ни за что не осмелился о таком просить, если бы мог справиться один.              – Надо шше, кто приоделссся, – прошипел он, пробуя воздух раздвоенным языком. – Надеюсссь, цссвет не белый, а то меня вырвет.              Правильно, если язвить и болтать без умолку, обескураживая противника, никто не заметит, что ты смущен.              – Я помогу. – Азирафаэль присел на гостеприимный край ванны, и Змей, помедлив, сдвинулся ближе. – Клади голову мне на колени.       Он на пробу потянул за отходящий от гладкого тела ячеистый край, и шкурка охотно поддалась, шурша, как плотная упаковочная бумага.       – Не больно?              – Нет. Никак. Она ссстарая и откиссла. – Змей вздохнул по-человечески. – Обычщщно это не так мерзсско. Разсс, и вссё.              Первым делом Азирафаэль тщательно очистил от пленок ярко-желтые глаза, ноздри и голову, а затем взялся за остальное. Кроули не сопротивлялся, робко подставлял теплые змеиные кольца. Похоже, он здорово вымотался, пытаясь обойтись своими силами и малой кровью.              Под старой кожей скрывались блестящие черные чешуйки. На свету они переливались всеми цветами радуги, как драгоценные камни.              – Кроули, это не мерзко. Это... это... прекрасно! Завораживающе. Ты очень красивый, мой дорогой. Как маленькая шипящая туманность.              – Ага, конешшно. – Кроули угрюмо уставился на собственный бок, вертя им так и этак. – Не зсснаю, где ты «туманноссть» увидел. Вссё черное.              – Ничего подобного! В следующий раз я найду самый современный фотографический аппарат, и ты сам убедишься, что я прав.              – В сследующщий разсссс? – недоверчиво переспросил Змей. – Долго жшше придетссся шшдать, ангел. Ужшш поверь мне.              – О, я никуда не тороплюсь, уж поверь мне. Вот и всё. – Он беглым чудом навел в ванне и в ванной порядок и, не сумев удержаться, украдкой погладил Кроули по туловищу. Категорически ничего мерзкого. – Заканчивай и приходи. Вода почти остыла, но если ты?..              – Нет. Я оденуссь и приду.       Демон замолк и отвернулся, но, когда Азирафаэль уже поворачивал дверную ручку, вслед ему донеслось еле слышное:       – Спасссибо, ангел.              – Рад был помочь. Зови, если вдруг понадоблюсь. Я не шучу, Кроули. Если буду нужен – не раздумывай, просто позови, и я приду.              – Ну, ссспинку ты мне ужшше потер. Ссс оссстальным я как-нибудь сссправлюссь. – И кончик змеиного хвоста твердо указал на дверь.              Возвращаться к стылым книжным страницам совсем не хотелось, так что Азирафаэль взялся за черновик письма. Он не забыл об обещанном.              Как сказать простыми словами о сложном и самом важном? Как объяснить? Какие слова убедят? Какие, черт бы его трусливую ангельскую задницу побрал, слова, какие звуки или аккуратные ровные буковки теперь способны убедить Кроули довериться – и снова поверить в них?              Пора признать: он всё испортил. Бездумно помчался на призрачный зов, не разбирая дороги, не осознавая до конца, куда бежит, а по пути запутался в собственных ногах и упал, одним махом раздавив и покалечив всё нежное, хрупкое и настоящее, что успело взрасти за шесть тысяч лет. Чудо, что всё обошлось. Чудо, что демон еще здесь. Чудо, что после всех его архангельских «заслуг» им дали второй шанс. У него больше нет права на...              – Надо же, и впрямь не белый, – услышал Азирафаэль и, погруженный в самобичевание, невольно вздрогнул всем телом. – Ты чего?              Вид худого и гибкого, как ивовый прут, желтоглазого демона в этом длинном халате и гостиничных тапочках, с этими торчащими рыжими иглами мокрых волос, которые тот излишне активно вытирал полотенцем, разрывал Азирафаэлю сердце, хотя после купания Кроули выглядел лучше и даже слегка порозовел. Ангел видел глубокие морщины, запавшие глаза, заострившийся нос и тонкую кожу.              – Так, – медленно сказал Кроули, отправил полотенце в полет и, прежде чем сесть на кровать, туже затянул пояс, что впрочем никак не мешало коленкам кокетливо выглядывать время от времени, – если ты собрался причитать над костями, то хотя бы зарой их сначала.              – Нет-нет, я понимаю, что причитания не помогут. Надо действовать, а не сожалеть о...              – Не надо! – резко возразил Кроули. – Чего-чего, а действий пока хватит. Давай... м-м... просто переведем дух, ладно? Что пишешь?              Ладонь взметнулась сама, на мгновение скрывая измятый по краям листок и вымученные строчки, как что-то постыдное.              – Да какого хрена? – вслух возмутился Азирафаэль, чем заслужил растерянный взгляд в свою сторону, и убрал руку. – Это письмо, которое я должен был написать и отдать адресату уже очень давно. Конечно, это дело не одного дня, но я сел за него только сегодня. Результат удручает.              – Подождет твой адресат, не переломится, – зевнул Кроули. – А вообще, по секрету, он в курсе, что самое главное ты уже написал.              – Дорогой, это не оправдание, – ласково и беспомощно заметил Азирафаэль, но послушно вложил листок в книгу.              – Вот и славненько. Не торчи в углу, приземляйся. – Демон кивнул на подушки и разлегся на левой половине кровати. – Черт, удобная.              – Неужели? Удобнее, чем спальный мешок и мой продавленный диван? – съязвил Азирафаэль и мысленно огрел себя по лбу.              Однако Кроули лишь криво ухмыльнулся и согласно промычал с закрытыми глазами, обняв рукой подушку.              – Если не хочешь, чтобы я уснул и продрых очередное Пришествие, говори со мной, – проворчал он.              – Можно спросить? – Азирафаэль лег справа, и теперь их лица располагались друг напротив друга. – Насчет тебя и Ми...              – Насчет «Ми» спрашивай у «Ми», хотя я бы не советовал. Это личное, ангел. И давнее. Следующий вопрос.              – Почему ты упомянул Альфу Центавра? Там, в Бентли. Мне казалось, ты давно оставил эту мысль.              – Очевидно же, ну? – удивился Кроули. – Ты делал больно мне – я возвращал подачу, насколько хватало фантазии. Ее не хватало.              – Ты сможешь меня когда-нибудь простить и поверить, что я хотел как лучше для нас? Это мучает меня, – признался Азирафаэль. – Моя гордыня. Я думал, что сумею навести порядок, хотя Метатрону наверняка требовался удобный козел отпущения. Он хотел разделить нас, чтобы не повторились те двадцать пять лазарей. Это стало очевидно, когда лифт закрылся. Я тянул время, как мог, но... Что-то пошло не так. А потом... п-потом я испытал такое мелочное, гадкое, убогое удовлетворение, когда увидел, что ты без меня не справляешься...              Он всхлипнул, зажав рот ладонью, глубоко задышал, проглатывая рыдания. Поднял глаза. Кроули смотрел не мигая. Не осуждая.              – Если ты думаешь, что я не надеялся, что ты обосрешься и прибежишь обратно, поджав хвост, то передумывай, – жестко сказал он. – О, первое время я предвкушал, как буду злорадствовать. И как ты будешь делать вид, что не умоляешь о помощи. Чего еще ждать от демона, верно? Хотя я бы не обрадовался, если бы тебя там случайно при... Ар-р, короче! Я кое о чем спросил Его напоследок. Это не давало мне покоя со времен казней египетских. «Если после нас никто не Падал, что такого нужно натворить ангелу, чтобы Пасть?»              – И что Он ответил? – шмыгнул носом Азирафаэль. – Он же ответил?              – Да. «Чувство вины». Понимаешь? Нескончаемое, как блядский Ад, чувство вины за содеянное! Поэтому завязывай, ангел. Никому от этого не легче, уж поверь. Ты хотя бы пытался что-то изменить. Я «не справился», потому что кретин. Трус. Размазня. Ничтожество. Б-бесполезный кусок хуйни. Это МОЯ проблема, и больше ничья! Я... я сам себя до этого довел, и если ты думаешь, что просто поцелуешь меня и всё наладится, то ты-ы...              Азирафаэль успел поймать его, не дав свалиться с кровати. Схватил в объятиях – и получил-таки буйной демонической дланью по лицу, но, увы, по чистой случайности. Кроули колотило в каком-то истерическом сухом припадке, и он вырывался, пытаясь найти убежище, но вскоре обмяк, окончательно обессилев.              – Тише, тише, тише. Я здесь, ты в безопасности, – шептал ангел, не отвлекаясь на то, чтобы сдержать слезы. – Мы пройдем через это вместе. Выдумал тоже: моя проблема, больше ничья... Вместе! Мы справимся. Вместе. Всё будет так... Всё будет хорошо, милый ты мой дурак. Ладно, ладно, не милый. Только попробуй сдаться. Я тебя достану. Нам нельзя разделяться, Кроули. Никогда больше! Ни за что.              Он прижался горячими губами к змейке-клейму, переползшей на мокрый висок. Змейка испуганно подрагивала, как живая.              – Я выбрал тебя и Землю, – сквозь слезы прошептал ей Азирафаэль. – Я... я люблю вас, таких. Слышишь? Демон Кроули, я люблю тебя.              Второй раз за вечность ангел Азирафаэль выпростал белое крыло, укрывая демона от непогоды. Только в этот раз крыло изогнулось иначе, и белые перья обнимали Кроули, надежно прижимая его к ангелу, как сильные любящие руки. Отныне и до конца.              Первое, что прохрипел полностью опустошенный, но бесконечно упрямый демон, когда снова смог говорить:              – Не хочу быть обузой.              – Ты не обуза.              – Ангел, ты не понимаешь... Там... всё плохо, там ничего нет...              – Ты не обуза, – решительно повторил Азирафаэль. – Для меня ты лучше всех на свете, а еще, на минуточку, соавтор гребаной Вселенной. Ты всех спас. Ты спас меня. Кроули, без тебя ничего бы не было! То, что сейчас тебе плохо, этого не отменяет. Всем иногда нужна помощь. Прошу, услышь меня.              – Скажи еще раз, – попросил Кроули, позволив себе немного расслабиться и стиснуть в пальцах ткань серой футболки.              – Я здесь, мой дорогой. Я никуда не уйду. Мы обязательно всё вернем. Я люблю тебя. Мне плевать, что они думают. Я никому тебя не отдам! Если я когда-нибудь тебя обижу, то... сделаю всё возможное, чтобы это исправить. Мы... – Он вспомнил визитку Адама. – Мы купим дом! С садом и качелями. Хочешь?              – Это должно быть так хорошо, – отстраненно, будто рассуждая вслух о предметах неважных или о полотне неизвестного автора, сказал демон. – Так светло. Радостно. Может, чуть-чуть злорадостно. Я так об этом мечтал... Но я ничего не чувствую, ангел. Совсем.              – Ты позволишь мне кое-что попробовать? – следуя внезапно пришедшей идее, спросил Азирафаэль. – Обещаю не сделать хуже.              Кроули кивнул, и Азирафаэль с неудовольствием разомкнул объятия. Он деликатно, ровно настолько, на сколько нужно, распахнул на груди демона халат и бережно приложил ладонь туда, где билось сердце. Люди верили, что где-то там пряталась и душа.              – Закрой глаза, – чувствуя, что голос его подводит, прошептал Азирафаэль и закрыл свои, не сомневаясь, что был услышан.              Господи.       Пустота была жуткой. Кроули однажды в шутку признался, что его пугает идея Гребаного Ничто, но...              Эта черная дыра у него в груди поглощала всё: хорошее, дурное, радостное, печальное, злое, щедрое, теплое, колючее, раздраженное, глубоко раненое, любопытное, заботливое, едкое, озорное, самоотверженное, эгоистичное, мудрое, бесконечно волшебное. Она не могла насытиться даже любовью, потому что вся состояла из нелюбви. Сколько ни давай, сколько ни отогревай, всегда будет недостаточно.              Пустота медленно убивала любую надежду, оставляя лишь отчаяние. И вместе с тем... Кроули всё еще здесь, не так ли?              – Я не смогу тебя исцелить, – с сожалением сказал Азирафаэль, – но могу помочь. Пожалуйста, не прекращай бороться.              Он касался воспаленных краев дыры, успокаивал ее боль. Убеждал хотя бы не расти. Делился силой, не думая о себе, латал прорехи золотыми паутинками, понимая, что это временное решение. Раны должны затянуться сами, и ускорить процесс нельзя, но можно стать опорой. И, даже понимая холодным рассудком, что это ни к чему не приведет, не переставать вкладывать любовь и надеяться, что та приживется.              ...Демон свернулся в объятиях ангела, оплетя его руками и ногами и тихонько похрапывая в шею. Рыжие иголочки высохли и завились в трогательные шелковистые кольца, которые Азирафаэль почти невесомо, чтобы не потревожить, перебирал одной рукой. Другая, не веря своему счастью, гладила острую лопатку. Ангел не мог перестать касаться.       Кроули не возражал. Он крепко спал – самым обыкновенным сном смертельно уставшего человека, наконец обретшего кров и покой, а всякий здоровый человеческий сон, как известно, не бесконечен.              Азирафаэль не переживал о завтрашнем дне. Он знал лишь, что не уснет и что непременно поцелует Кроули, когда тот откроет глаза.              Новый день настанет, и этого достаточно, чтобы стать чудесным.              И они, вдвоем, есть и будут тоже. Ныне и присно.