Память Змия

Прошло три недели. Или, может, четыре, со дня возвращения и начала поисков по городу. Кроули не считал. Календарь — такая же бессмысленная выдумка человечества, как очереди в супермаркетах или галстуки-бабочки. Хотя, насчёт бабочек демон бы поспорил. Каждое утро он просыпался в своей квартире в Мейфейр, пил эспрессо, надевал самые тёмные очки и выезжал в Лондон. Каждый вечер возвращался ни с чем. И на следующее утро начинал заново. Сохо он прочесал вдоль и поперёк. Хампстед — с его зелёными улочками и дорогими кафе — не дал ничего. Кентиш-таун встретил его шумом пабов и равнодушными взглядами. Брик-лейн пах карри и дождём, но не памятью. Набережная тянулась бесконечной серой лентой, и ни один фонарь, мимо которого он проезжал, не осветил знакомого силуэта. Он заходил в каждое кафе, где они когда-либо сидели вместе, и ещё в сотню таких, где они не сидели никогда. Показывал фотографию — ту самую, чёрно-белую, сделанную в тридцатых годах у витрины книжного магазина. Азирафель на ней щурился от солнца и придерживал шляпу — так, словно позировать перед камерой было для него делом совершенно новым и немного смущающим. — Извините, вы не видели этого человека? Белые кудри, старомодная одежда... Нет? Точно нет? — Добрый день. Не встречали такого? Светлые глаза, пьёт какао, скорее всего в жилетке... Нет? Жаль. — Добрый день... И так — десятки раз. Сотни. Никто не помнил. Никто не знал. Один пожилой продавец на Портобелло-роуд долго всматривался в снимок, и у Кроули на секунду ёкнуло сердце — но старик лишь покачал головой и сказал: «Нет, приятель. Приятное лицо, но я бы запомнил». Кроули вернулся в «Бентли», швырнул фотографию на пассажирское сиденье и несколько минут сидел, глядя перед собой. С фотографии на него смотрел Азирафель — живой, настоящий, запечатлённый в тот самый момент, когда повернул голову на звук своего имени. Кроули помнил этот момент. Помнил, как окликнул его, как ангел обернулся, как солнечный луч упал на его волосы. Помнил каждую чёртову деталь. Он завёл мотор. Поехал дальше. На исходе дня — одного из тех бесконечных, серых, неотличимых друг от друга дней — он оказался в районе Кентиш-таун. Дождь моросил с самого утра и теперь превратился в ту самую мерзкую водяную пыль, которая не льёт, а просто висит в воздухе, пропитывая одежду сыростью. Кроули припарковался у первого попавшегося бара — старой забегаловки с облупившейся вывеской «The Dusty Barrel» — и вошёл внутрь. В баре было темно, прокурено и почти пусто. Пара завсегдатаев сидела в углу, негромко переговариваясь. Бармен — грузный мужчина с усами, которые видели лучшие времена, — лениво протирал стаканы. Кроули сел за стойку и заказал виски. Чистый. Без льда. Первый стакан он выпил залпом. Второй — тоже. К третьему притронулся медленнее, глядя на янтарную жидкость так, словно она могла дать ответы на все вопросы. Не давала. Он не кинул поиск. Он вообще не умел кидать что-либо — кроме разве что вызова начальству, но это было другое. Просто в какой-то момент внутри что-то перегорело, и он решил сделать то, что сделал бы на его месте любой нормальный человек: напиться. Люди так делали веками — топили горе в стакане, заливали тоску пивом, жгли обиду крепким алкоголем. Кроули не был человеком, но за шесть тысяч лет нахватался привычек. — Повторить? — спросил бармен. Кроули молча кивнул. Где-то после четвёртого стакана ему стало... не легче, нет. Но тише. Мысли, которые крутились в голове без остановки все эти недели, замедлились, стали вязкими, как патока. Он сделал ещё глоток. Дверь бара скрипнула. Кроули не обернулся — ему было всё равно. Но краем глаза заметил, как на соседний табурет тяжело опустился человек. Лет сорока пяти — сорока восьми, прикинул Кроули. То есть не старик, но и не молод. Седоватые волосы, усталое лицо, мешковатое пальто, с которого ещё не стекли капли дождя. Человек порылся в карманах, похлопал себя по бокам и издал звук, полный глубочайшего разочарования. — Вот же ж... — пробормотал он. Потом повернулся к бармену: — Простите, я, кажется, забыл кошелёк. А я так хотел перекусить. И выпить. Чёрт. Бармен развёл руками — мол, ничем не могу помочь. Человек вздохнул и уже начал слезать с табурета, когда Кроули вдруг сказал: — Я заплачу. Человек замер. Уставился на него. — Серьёзно? — А я похож на клоуна? Это был не порыв доброты. Кроули вообще не был добрым — по крайней мере, он так себе говорил. Человек, не веря своему счастью, заказал пиво, бургер и порцию чипсов. Кроули заказал себе ещё виски. — Спасибо, — сказал человек, когда перед ним поставили тарелку. — Честное слово, спасибо. Вы не похожи на местных. — Я не местный, — ответил Кроули, не вдаваясь в подробности. Человек принялся за еду и — как выяснилось почти сразу — за разговоры. Он болтал без умолку. О погоде, о ценах на бензин, о том, что в Лондоне слишком много машин, о том, что его мать живёт в пригороде и он к ней ездил, и вообще жизнь — странная штука. Кроули пил, делал вид, что слушает, и изредка вставлял короткие «угу». А сам думал. Азирафель. Азирафель. Азирафель. Имя крутилось в голове, как заезженная пластинка. Он смотрел в стакан, и янтарная жидкость расплывалась перед глазами — не от алкоголя, нет. От чего-то другого. От того, что скреблось внутри все эти недели и чему он не давал выхода. «Помогать другим — это привилегия, мой дорогой. Мы здесь не для того, чтобы сидеть сложа руки. Мы здесь, чтобы делать мир чуточку лучше. Даже если этот мир — всего лишь один человек, которому холодно и хочется есть». Кроули помнил этот голос. Мягкий, чуть смущённый, с теми самыми интонациями, которые он мог бы узнать из тысячи. Азирафель говорил это по телефону во время локдауна — рассказывал, как накормил грабителей тортом, и в его голосе было столько искренней радости, что Кроули тогда чуть не поперхнулся. Ангел всегда так радовался, когда мог кому-то помочь. Всегда. Азирафель. В горле встал ком. Не от виски — от горечи. Горечи, которая жила не во рту, а где-то глубоко в груди, в том самом месте, где у людей находится сердце, а у демонов, как он всегда утверждал, — ничего. Врал, конечно. Всем врал, себе в первую очередь. Он сжал стакан крепче. Пальцы побелели на стекле, а веки дрогнули. Всего на долю секунды. Со стороны могло показаться, что он просто устал. Или что виски попался крепче обычного. Никто бы не заметил. Никто, кроме, может быть, одного-единственного существа во Вселенной, которое сейчас сидело неизвестно где. А потом — горячая, острая, совершенно бессмысленная — нахлынула другая волна. Не горечь. Беспомощность. Чистая, обнажённая, отвратительная в своей человеческой сути. Он перерыл Лондон от и до, спустился в Ад, поднялся на Небеса — и что в итоге? А ничего. Тупо пусто. И что-либо вряд-ли уже будет. Зря он всё это затеял. Пил бы себе, жил бы, не дёргался… Но без ангела — нет. Хоть готов второй раз пасть, но смириться с тем, что Азирафеля больше нет, он не сможет. Ни сейчас. Никогда. В груди что-то сжалось так сильно, что на мгновение стало трудно дышать. Захотелось — глупо, унизительно, немыслимо — разреветься. Прямо здесь. В баре. Перед незнакомым человеком. Уронить голову на стойку и выплеснуть всё, что копилось неделями: страх, злость, боль, отчаяние, тоску по единственному голосу, который он хотел бы услышать снова. Просто разреветься, как последний смертный. Кроули резко втянул воздух. Нет. Он — Кроули. Демон. Бывший ангел. Тот самый змей, который когда-то задавал вопросы и за эти вопросы летел вниз с небес, не проронив ни звука. Он не плакал тогда. Не плакал, когда горел в адском пламени. Не плакал, когда мир катился к концу. И уж точно не станет плакать сейчас — в занюханном баре, над стаканом дешёвого виски, перед чужим человеком. Он сморгнул. Один раз. Коротко. Лицо его снова стало тем самым. — ...и знаете, я за эту неделю столько странных людей повидал, — продолжал человек, дожёвывая бургер. — Я вообще-то не так часто выбираюсь из Лондона, но тут ездил к матери. Она у меня в Сассексе живёт. Маленький пригород, тихий, все друг друга знают. И вот сижу я в кафе — там такое милое кафе у дороги, вывеска старая, не то «У старого дуба», не то «У старого вяза»... И вижу человека. Белые кудри, светлый такой, пиджак твидовый. Сидит у окна, пьёт какао. Я ещё подумал: у нас в деревне такие люди не часто появляются. Он как будто из другого времени. Из другой жизни. Кроули замер. Стакан застыл на полпути ко рту. — Белые кудри? — переспросил он. Голос прозвучал ровно. Почти ровно. — Ага. И какао. Кто вообще пьёт какао в наше время? Да ещё и с таким видом, будто это лучшее, что с ним случалось за весь день. — А где... — Кроули заставил себя дышать. — Где именно это кафе? — Да в Сассексе же. Там всего одно такое. Рядом с антикварной лавкой. Я ещё зашёл в лавку — пока автобус ждал. И видел этого парня там. Он, кажется, работает в этой лавке. Сидел за прилавком, книгу читал. Или не читал — просто смотрел. Знаете, есть люди, которые смотрят на книгу так, будто разговаривают с ней. Вот он был из таких. Кроули сглотнул. В горле пересохло так, словно он не пил виски, а жевал песок. — Адрес? — спросил он. — Да не помню я адреса, парень. Я там проездом был. Но вы не волнуйтесь — место маленькое. Приедете в Сассекс, спросите про антикварную лавку и кафе со старой вывеской — вам любой покажет. Кроули выложил на стойку несколько купюр — больше, чем стоил их ужин вместе взятый, — поднялся и направился к выходу. Он не побежал — Кроули никогда не бегал, это противоречило его природе, — но его шаг был таким стремительным, что дверь за ним хлопнула с оглушительным стуком. Человек посмотрел ему вслед, пожал плечами и вернулся к трапезе за чужой счет. Вечер опустился на пригородное шоссе быстро и как-то незаметно — так, как это бывает только в Англии, где сумерки не наступают, а просто просачиваются в воздух, смешиваясь с дождём и туманом. Ещё час назад небо было серым, а теперь стало чёрным — густым, непроглядным, каким бывает только небо над сельской местностью, где нет ни фонарей, ни витрин, ни светящихся вывесок. Только редкие фары встречных машин выхватывали из темноты мокрый асфальт, белые столбики ограждений да голые ветви деревьев, склонившихся над дорогой. «Бентли» неслась сквозь эту темноту, как пуля. Кроули держал руль одной рукой — вторая лежала на рычаге переключения передач, хотя он не переключал передачи уже минут двадцать. Он просто забыл её там. Мысли его были далеко — точнее, не далеко, а ровно в том месте, которое описал человек из бара. Сассекс. Маленький пригород. Кафе со старой вывеской. Антикварная лавка. Человек с белыми кудрями, который пьёт какао и смотрит на книги так, будто разговаривает с ними. Дворники мерно скрипели, размазывая по стеклу водяную пыль. Дождь то усиливался, то затихал, словно сам не мог решить, хочет он идти или нет. Из динамиков гремела Queen — «I Want It All», и Кроули не убавлял громкость. Наоборот. Он прибавил. — I want it all, — прошептал он, не попадая в ритм. — I want it all, and I want it now. «Бентли» подпевала ему урчанием мотора. Стрелка спидометра дрожала где-то за пределами разумного. Кроули это не волновало. Дорога была пустой — пригородные шоссе в будний вечер почти не использовались, все нормальные люди давно сидели по домам, пили чай и смотрели телевизор. Нормальные люди не гоняли по мокрому асфальту в поисках ангела, но Кроули никогда не был нормальным и не станет. Он гнал быстрее обычного. Зацепка — первая настоящая зацепка за всё время — жгла изнутри, как глоток неразбавленного виски. Он не знал, правда ли это. Не знал, тот ли это человек. Может, никакого отношения. Может, просто совпадение — белые кудри, какао, книги. Но он должен был проверить. Обязан. Потому что, если есть хотя бы один шанс из миллиона, он не простит себе, если не использует его. Деревья вдоль дороги мелькали тёмными силуэтами, да ещё и белые столбики ограждений, указатели с названиями, которые Кроули не читал. Он просто ехал. Доверял чутью, которое за шесть тысяч лет не подводило его ни разу. Ну, почти ни разу. Дождь усилился. Тяжёлые капли забарабанили по крыше, залили лобовое стекло, и дворники заскрипели чаще, едва справляясь с потоком. Кроули прищурился, вглядываясь в дорогу. Впереди загорелся красный. Светофор возник из ниоткуда — одинокий, мигающий, на абсолютно пустом перекрёстке, где не было ни души. Ни машин, ни пешеходов, ни признаков жизни — только дождь, темнота и этот чёртов светофор, который зачем-то горел красным в 9 часов вечера на пустой дороге. Кроули нажал на тормоз резче, чем собирался. «Бентли» возмущённо взвизгнула. Шины проскользнули по мокрому асфальту, оставляя тёмные полосы, и из-под колёс взметнулся широкий, щедрый веер грязной воды — прямо на обочину, где стоял человек. — Чёрт, — выдохнул Кроули, обращаясь к рулю. — Прости, детка. Сам не знаю, что на меня нашло. Он погладил руль — машинально, нежно, как гладил всегда, когда был с ней резок. «Бентли» не ответила, но в её молчании слышалось что-то вроде сдержанного упрёка. Кроули рассеянно глянул в боковое окно. На обочине, в нескольких футах от лужи, которую он только что поднял в воздух, стоял человек. Вернее, сначала Кроули увидел даже не человека — просто фигуру в тёмном пальто, застигнутую врасплох дождём и грязной водой. Мокрый свитер крупной вязки облепил плечи. Твидовый пиджак потемнел от влаги. Человек хлопал себя по рукавам, по груди, по полам пиджака — бесполезно, вода уже впиталась. Сначала Кроули видел только спину. Сутулые плечи — не горбатая сутулость, а та, что бывает у людей, которые много читают и мало следят за осанкой. Наклон головы — чуть набок, словно человек прислушивался к чему-то или присматривался. Ещё, на нем была эта шляпа, что не давала ровным счетом ничего разглядеть. И то, как он поправлял рукава — бережно, почти педантично, одёргивая мокрую ткань, словно даже промокший насквозь пиджак заслуживал уважения. Что-то в этом жесте кольнуло Кроули где-то под рёбрами. Что-то смутно знакомое. Что-то, от чего по спине пробежал холодок, не связанный с дождём. Он видел этот жест раньше — тысячу раз, в тысяче разных мест, на протяжении шести тысяч лет. Этот угол плеч. Этот наклон головы. Этот старомодный твидовый пиджак, который даже издалека выглядел так, будто его сшили на заказ в позапрошлом веке. Сердце Кроули пропустило удар. Потом ещё один. Потом заколотилось где-то в горле. Но светофор переключился на зелёный. И Кроули уехал. Он вдавил педаль газа — резче, чем следовало, — и «Бентли» рванула вперёд, оставляя за собой шлейф водяной пыли и красные огни, быстро тающие в темноте. Он не вышел из машины. Не окликнул. Не проверил. Потому что — с какой стати? Он спешил. У него была цель. У него была зацепка. И он не мог останавливаться у каждого светофора, чтобы извиняться перед каждым прохожим, которого облил грязной водой. Это было не в его характере. Кроули никогда не извинялся — особенно перед незнакомцами, особенно на пустой дороге, особенно когда его мысли были заняты поисками единственного существа, которое имело для него значение. Он ехал дальше. Сассекс, всё это место, уже являлось графством, даже та остановка, где стоял тот незнакомец. Он не знал точного адреса, но знал главное: где-то здесь, в этом маленьком пригороде, есть антикварная лавка. И в ней, возможно, сидит тот самый человек. А тем временем.. Человек на обочине проводил взглядом удаляющийся автомобиль. Машина была странная — старинная, чёрная, с хищными обводами, которые не вязались с тихой местностью. Таких теперь не делали. Таких, наверное, вообще никогда не делали — разве что в единственном экземпляре, для кого-то очень специфического. Мотор ревел, как разбуженный зверь, и звук этот ещё долго стоял в воздухе после того, как красные огни скрылись за поворотом. Дождь продолжал идти. Свитер промок насквозь — тот самый, крупной вязки, который он купил в секонд-хенде две недели назад и к которому успел привязаться. Твидовый пиджак потемнел от влаги и теперь тяжело висел на плечах. Мужчина снял шляпу, ибо с волос — белых, вьющихся, прилипших ко лбу — тоже стекала вода, затекая за воротник. Он отряхнулся ещё раз, безуспешно, и смирился с неизбежным. Автобус опаздывал. Впрочем, как всегда. В этом месте всё опаздывало — автобусы, почта, даже время, казалось, текло здесь медленнее, чем в Лондоне. Он переступил с ноги на ногу, поправил мокрый воротник и поднял взгляд на дорогу. Пусто. Только дождь и темнота. Он слабо улыбнулся — тихой, почти извиняющейся улыбкой, словно это он был виноват в том, что стоял слишком близко к дороге, слишком близко к луже, слишком близко к чему-то, чего не мог вспомнить. Это была привычка — извиняться за то, в чём он не был виноват. Он не знал, откуда она взялась. Наверное, всегда была. Глаза у него были светлые, серо-голубые. Человеческие. Они смотрели на дорогу с тем особенным выражением, которое бывает у людей, привыкших ждать. Не нетерпеливо, не раздражённо — просто спокойно, как будто ожидание было частью его натуры. Он поёжился — холод начинал пробираться сквозь мокрую одежду — и засунул руки в карманы пиджака. В правом кармане лежала старая книга в мягкой обложке, купленная на развале за бесценок. В левом — смятый чек из кафе и пара монет. Больше ничего. Ни телефона, ни ключей, ни бумажника. Он не помнил, куда дел бумажник. Может, забыл дома. Может, потерял. С ним такое бывало — он часто забывал вещи, терял их, а потом находил в самых неожиданных местах. Он вообще многое забывал. Иногда ему казалось, что вся его жизнь — это череда забытых вещей, имён, лиц. Он помнил только имя — Азирафель. Странное имя, необычное. Он не знал, откуда оно взялось. Знал только, что оно его. И этого было достаточно. Азирафель поднял взгляд к небу. Дождь всё шёл, и конца ему не было видно. Где-то вдалеке — там, куда уехала странная чёрная машина, — мигнул свет. Может, ещё один светофор. Может, фара встречного автомобиля. Может, просто показалось. Он поправил мокрый воротник и принялся ждать дальше. Автобус должен был прийти с минуты на минуту. Он умел ждать — он всегда это умел, сколько себя помнил. А помнил он, честно говоря, совсем немного. Где-то глубоко внутри, на самом дне памяти, куда он не мог добраться, теплилось смутное ощущение, что ждать — это его призвание. Что он ждал кого-то очень долго. Или что кто-то ждал его. Он не помнил, кого именно — только смутное, тёплое чувство, похожее на отсвет далёкого огня, который всё ещё горел где-то за пределами досягаемости. Он улыбнулся этой мысли. Она была странной, но приятной. А дождь всё шёл.